Прекрасная жизнь

      — «Если бы я был девушкой, то с тобой бы встречался» – да, прямо так и сказал.       После своих слов Герман как можно ощутимее впечатал в Еву строгий взгляд, пытаясь удержать в ней ее обидный хохот. Но она слабо поддавалась его запугиванию, издавая не менее противные хрюкающие смешки.       — Что ж, плохая новость для него: был бы он девушкой, ты бы с ним уже не захотел встречаться, – Ева погладила его по руке, предотвращая волну недовольства в свою сторону.       — Я и сейчас не хочу, – вопреки ее ожиданиям невозмутимо хмыкнул Гера.       — Да ну?       — Ну да.       Гера давно принял для себя достаточным, что Вик относился к нему «по-особенному». Ставил выше других. И, что бы ни случилось, всегда возвращался к нему и все прощал. Конечно, повысив свой статус до целого спутника жизни, Герман бы все это железно закрепил, но его все устраивало, пока он находил подтверждения этому «особому» отношению.       Приятно было понимать, что Вик испытывал похожие чувства, какие Герман ощущал в его сторону сам. Как выяснилось, не только Гера в их дуэте мог ревновать, переживать о своем значении для другого, о ценности их отношений. Оглядываясь на сверстников, он не встречал ни одного примера такой же дружбы, как у них двоих. И это вселяло в Германа некое сомнение и надежду. Он все чаще стал задумываться над словами Евы о признании в чувствах перед Виком. Как минимум признания не в любви, а в следствиях, которыми она докучает. Казалось, что они уже предельно близки, чтобы Гера мог доверить другу все самое сокровенное и разделить с ним страхи пополам, чтобы стало легче их пережить.       Подобный порыв захватил разум Германа сильнее прежнего на дне рождения Евы.       Она в этот год не была обременена заботой о младшей составляющей своей семьи, так как родители решили сделать дочери подарок и отвезти малышню вместе с собой к бабушке. Поэтому Ева могла позволить выделить вечер выходного дня, чтобы пригласить друзей в гости и чинно-мирно посидеть без лишних празднеств. Правда, из друзей у нее только Гера с Виком и были, так что домашние посиделки действительно трудно было назвать вечеринкой в честь именинницы. Все бы ничего, но атмосферу праздника добивал Вик, который еще на подходе к дому Евы устроил внезапный траур и игру в молчанку.       Во время совместного просмотра сериала и активного Евиного стращения Германа бутылкой вина, которую отец виновницы торжества в тайне от жены подсунул малолетней компании «для пущего веселья», Вик незаметно слился из комнаты. Только вот отряд из трех человек вряд ли смог бы не заметить потерю бойца. В перерыве, пока Ева отвечала на звонок с поздравлениями от бабушки, Герман пошел на поиски товарища.       Нашел он Вика на балконе. Через окно Гера заметил в его руках сигарету, поэтому сразу газанул к нему поиграть в полицию нравов и конфисковать представляющий угрозу продукт.       — Мы поняли, что ты не в восторге от праздника, но не самоубиваться же теперь, – ворвался Герман, выхватил только что зажженную сигарету и отвел руку с ней, будто ожидал отобрать ее с боем.       — Неправда. Мне все нравится.       Гера на это скептически прыснул. Он облокотился на подоконник, наблюдая за неспешно тлеющим табаком. Потушить было не об что, поэтому Герман крутил сигарету между пальцев, не зная, что с ней делать.       — Что-то случилось?       Вик огляделся по сторонам, будто кроме них двоих на балконе был кто-то еще.       — У меня? – для пущей верности он показал пальцем на себя.       — Ну а кто еще здесь весь вечер ходит с кислой рожей? Дверью ошибся, на поминках в другом месте пляшут.       Недолго помявшись, как будто он в чем-то провинился, Вик почесал затылок и излишне бойко сказал:       — Прикинь, бывают же совпадения, – он дернул уголками рта в улыбке, которая тут же сникла. — Моя бывшая в соседнем доме жила.       Герман замер. Намечалась слезливая история неудавшейся любви, которую ему не то чтобы было приятно услышать. Но именно в этот момент проявлялось это «особенное» отношение к нему. Вик всегда рассказывал Гере то, что больше никому не доверял. И Герман бережно хранил все крупицы скрытой личности друга в своей памяти, как редкие коллекционные предметы, иногда доставая их из шкафа воспоминаний и любуясь ими с чувством собственного превосходства над другими. Гера зажал чужую сигарету в губах и со знанием дела затянулся, готовясь к пополнению в своей драгоценной коллекции. Забавно: наверное, он бросил курить еще тогда, когда Вик даже и не начал. Но непутевым все еще считается последний. Все-таки первые годы после смерти родителей отразились на благовоспитанности Германа не самым лучшим образом.       — Ну и дерьмо ты куришь.       Вик развел руками, приняв его слова за личное оскорбление.       — Что уж получилось достать.       — Я тебе достану. Пачку отдавай.       Герман требовательно вытянул ладонь перед Виком. Тот, хоть и с досадой, но без сопротивления подчинился.       — Все еще актуальная история? – вернулся к теме Гера, сделав еще одну затяжку.       — Пока сюда не пришел, думал, что нет, – Вик снова криво усмехнулся и, чтобы больше не испытывать свои актерские навыки, опустил голову, скрыв лицо. — Хотел попробовать переключиться, найти другую девушку, но как-то… Я не знаю. Из-за болезни в свое время у меня было мало опыта общения с людьми в принципе. Одна близкая подруга за всю жизнь, которая по случайному стечению обстоятельств и стала моей девушкой. Другому сценарию я не научился.       — Это что, угроза? – Гера в шутку отошел от него на один шаг.       Вместо того, чтобы продолжить прикол, Вик после повисшей паузы совершенно серьезно сказал:       — Если ты вдруг захочешь вырезать меня из своей жизни, то как минимум предупреди об этом, хорошо?       Из контекста было предельно понятно, что его бывшая решила поступить ровно наоборот. Герман вдохнул новую порцию дыма, пытаясь успокоить ускорившееся сердце. Мысли скакали в пространстве черепа, спутываясь и не давая понять, действительно ли Вик только что приравнял его значение для себя с девушкой, которую любил.       — Ладно? Хотя я вроде бы пока и не планировал переставать с тобой общаться.       — Вот и я тоже.       Вик как-то слишком неоднозначно улыбнулся и так тепло посмотрел на Геру, что тот закашлялся от попавшего не в те легкие дыма. Пока Герман прочищал горло, Вик перевел тему, спросив:       — У тебя самого тоже не все просто? Думаю, нет мне смысла притворяться, что я тогда ничего не слышал. Ну, про что ты Ксюше сказал.       Отдышавшись, Гера исподлобья взглянул на него с подозрительным прищуром.       — Все-то тебе расскажи, ага.       А может и правда рассказать? Ситуация как никогда располагала. И наверняка никогда так располагать больше не будет. Разговор сам по себе уже воспринимался двусмысленно. Или паранойя подло заставляла видеть во всем намеки. Гера прикусил губу, сдерживая мимолетный импульс. Но ведь в случае чего все можно перевести в шутку? Он был в этом мастер.       — Вик, знаешь…       «…я тогда про тебя говорил» – продолжил бы Герман, если бы на балкон не выглянула Ева.       — Вы чем тут занимаетесь? – она тут же сморщилась. — Фу, все белье мне тут провоняете.       — Я тут человеку жизнь спасаю, пока ты на телефоне висишь, – Гера помахал перед ее лицом пачкой сигарет. — Героически употребляю отраву вместо болезного.       Прежде чем Герман на нервах сбежал с балкона, Вик схватил его за запястье, остановив в дверном проеме.       — Ты хотел что-то сказать.       — Да я постоянно что-то говорю, не затыкаясь. Что теперь, ко всему прислушиваться будешь? Забей, ничего серьезного.       Вернувшись в квартиру, Гера отрезвился и осознал, чего только что избежал. Он облегченно вздохнул и поймал на себе вопросительный взгляд Евы.       — Я вам помешала? – она приблизилась настолько, чтобы только он услышал ее шепот.       — Нет, ты только что спасла меня от самой большой ошибки в моей жизни. Спасибо.       Он радовался этому так, будто минуту назад все-таки признался в любви и узнал о взаимности.       — Да блин! Если б я знала, то на всю ночь вас там бы заперла. Как собачек при вязке.       — Смерти моей хочешь? Я охотнее в окно сигану, тебе же асфальт потом оттирать.       Лучше и правда оставить все, как есть. В конце концов, разве Герману еще что-то надо? Зачем создавать себе проблемы на пустом месте? Положительный ответ на признание ему все равно не светит – это и так понятно. Тем более, если у Вика прошлые чувства не остыли. И это, наверное, даже на руку.

***

      Весь класс ломанулся на выход по стартовому сигналу звонка с последнего урока, поэтому кабинет опустел и зазвенел обрушившейся тишиной в считанные секунды. Гера вышел последним, отстав от общего забега из-за грязной доски, оставленной сбежавшими дежурными. Сделав чужую работу, он со спокойной душой направился собираться домой.       По пути в вестибюль ему не посчастливилось наткнуться на Солоухина и одного из его подпевал, плетущихся в ту же сторону. Герман сбавил шаг, чтобы дистанцироваться от неприятелей, и тихо следовал за ними, не привлекая к себе внимания.       — Заметил, что Липовцев с Камалеевой последнее время уж больно часто рядом друг с другом трутся? Вон, в актовом один на один засели, – одноклассник украдкой огляделся по сторонам, словно передавал Андрею какую-то гостайну, а не очередную сплетню.       — Ага, и Татарину типа норм?       — Может, он не в курсе?       — Не в курсе он, а мы – да, ага. Наш сиделец во френдзоне – олень, который уже давно под каблуком своей ненаглядной распластался. Все стерпит и простит, даже слова не скажет.       Оба замолкли и одновременно повернулись в сторону Германа, когда почувствовали на себе тень своего старосты, случайно пригревшего уши.       — Слышал, да? У тебя мужика уводят прямо из-под носа, а ты тут прохлаждаешься. Беги скорее в актовый и останови этот беспредел! – съязвил Андрей под мерзкий крякающий смешок своего дружка.       — А тебя все чужие трусы интересуют, вуайерист херов.       Проигнорировав кинутый в спину искренний вопрос «кто?», Герман прошел мимо.       Солоухин мог гордиться собой, потому что он добился, чего хотел. В Гере клокотала злость, которую тот даже не сразу осознал. А когда осознал, разозлился еще больше. Уже на себя. Андрей всегда нес всякую херню, и можно было уже как-то привыкнуть, но нет. Даже если его слова не беспочвенны, то Вик бы не позволил себе сближаться с Элей больше, чем они есть сейчас. О безответной любви Филиппа Сагитова знал каждый таракан в школе, и даже такой тугодум, как Вик, уже бы до этого допер. Вряд ли в его кодекс чести входило разрушение отношений с хорошим приятелем ради девушки.       А что насчет лучшего друга?       Герман мог бы смириться с тем, что у Вика появится любовный интерес, как смирился в случае со Степой. В конце концов, что ему еще оставалось? Но вот свыкнуться с тем, что в жизни друга появится другой человек, который будет важнее Геры и с которым придется бороться за внимание Вика каждый день…       Чтобы мысли не задушили, как спертый воздух многолюдного коридора, Герман поспешил покинуть школу как можно быстрее и проветрить голову. Но ноги сами собой приварились к полу, стоило только пройти рядом с дверью в актовый зал.       «Да Андрей просто блефовал, а ты и ведешься», – твердил себе Гера, но рука самовольно потянулась к ручке двери. Он осторожно приоткрыл ее и заглянул в образовавшуюся щель. Внутри была тишина, и Герман уже подумал, что там никого нет, но глаз зацепило движение сбоку у самой сцены. Присмотревшись, Гера ошарашенно вздохнул и случайно отпустил тяжелую створку, которая с грохотом захлопнулась прямо перед его носом. Он, не успев ничего толком осознать, поспешил скрыться за лестничным пролетом, пока его шпионаж не раскрыли.       Опустившись на пол, Герман пытался отдышаться. Он сжал рукой рубашку в районе сердца, которое намеревалось выскочить из груди. За спиной было слышно, как дверь актового зала снова открылась. Гера задержал дыхание, будто прятался от чего-то ужасающего и опасного. От болезненной правды, если быть точнее. Через непродолжительную паузу дверь закрылась обратно.       Увиденная сцена отпечаталась на подкорке, застыв перед глазами. Они целовались. Герман совершенно точно все правильно понял. И это понимание разверзло целую бездну внутри, поглощающую все чувства и мысли, оставляя в душе выжженное поле. Все вокруг затихло и посыпалось на части, как дешевые декорации. Все будто перестало существовать. И лучше бы так оно и было, потому что Гера не представлял, как находиться дальше в этом мире, где все его самые сильные страхи обязательно сбываются ему назло.       Он не думал, что в этой ситуации будет чувствовать себя таким разбитым. Нет, Герман со своей тревожностью рисовал в воображении подобный исход, но он наивно полагал, что вынесет этот удар с достоинством. Однако реальность поставила его на место и показала, насколько Гера слаб и беспомощен перед кознями судьбы.       Пустота в груди сменилась взрывом мешанины из самых разных эмоций, которые заставляли Германа одновременно желать разрыдаться, кого-нибудь убить, убиться самому или совершить социальный суицид. Он правда не знал, что делать дальше, как идти в новый день, как отныне сказать Вику хоть слово. Воздуха в легких стало не хватать, и все тело сцепило паникой.       Гера вытащил телефон и судорожно начал искать контакт единственного человека, кто мог его понять, как никто другой. Ему в срочном порядке необходимо было выговориться, вылить переполнявшие до краев эмоции и получить мнение со стороны.       Один короткий звонок – и помощь уже в пути.       Не заставив долго себя ждать, Емельян ожидал у въезда во двор школы рядом со своей машиной. Встретившись с ним лицом к лицу, Герман поумерил свой пыл и растерялся в словах. Но мужчина лишь поздоровался и пригласил сесть внутрь, открыв дверь со стороны пассажира.       Емельян ни о чем не спрашивал всю дорогу, и Герман мало представлял, куда они вообще направлялись. Но в этот момент ему был совершенно безразличен пункт назначения. Смена обстановки, монотонное гудение двигателя и покачивание машины при движении и поворотах неплохо успокаивали и убаюкивали, опустошая голову от неприятных мыслей. Однако на их место приходили новые, не менее тревожные.       «Дернул уважаемого и ни к чему не причастного человека по какой-то херне. Делать ему больше нечего, кроме как мне сопли утирать».       Герман боялся посмотреть на Емельяна и встретить на его лице обремененность его компанией. Поэтому не отрываясь пялился в боковое окно, чем неосознанно придавал себе еще более драматичный вид. Все-таки Емельян очень вежливый и отзывчивый человек, и пользоваться этим при каждой мелочи – форменная наглость. Тем более Герман ему по сути никто. Просто ребенок, которому мужчина однажды имел неосторожность помочь по доброте душевной.       Желание поделиться с ним своей проблемой и попросить совета вмиг улетучилось, и Гера уже было хотел извиниться и высадиться у ближайшей остановки, как вдруг Емельян завернул во двор какого-то жилого комплекса и остановился на парковке одного из подъездов. В растерянности Герман в первый раз за все время поездки оглянулся на мужчину, пока тот отстегивал ремень безопасности, тем самым намекая, что пора выходить из машины.       — Судя по твоему молчанию, лишние уши тебе не нужны. В таком случае можем поговорить в более уединенном и тихом месте, – Емельян мягко улыбнулся и кивнул в сторону двери подъезда.       Герман никогда не был у него дома. И не то чтобы должен был. Ему не привыкать к роскоши, по крайней мере их, провинциальной, поэтому Гера не смутился дорогому интерьеру квартиры. Емельян – успешный ресторатор, а Юрий, занимавшийся торговлей, которой племянник мало интересовался, – один из основных его партнеров. Так что они стояли примерно на одном уровне дохода и возможностей. Германа скорее удивлял тот минимализм и стерильность, которые встретили его с порога. В одной только прихожей ни одежды, ни обуви. Будто бы помещение не обжито и в нем мало проводят времени. Хотя, беря во внимание явное отсутствие семьи у Емельяна по понятным причинам, квартира состоятельного холостяка вполне могла так и выглядеть.       Хозяин пригласил Германа пройти в гостиную, а сам отошел на кухню ставить чайник. Повинуясь, Гера, как только что принесенный с улицы бездомный кот, робко прокрался в комнату, осматриваясь по сторонам и изучая новую территорию. Он заприметил небольшой диван, на который скромно присел с краешка, ожидая мужчину. Сидел он весь на иголках, не зная, чем себя занять, кроме разыгрывания всевозможных сценариев их разговора в своей голове. Но та опустела вмиг, когда вернувшийся Емельян показался в дверном проеме.       — Ну, рассказывай, что у тебя произошло, – пододвинул чашку с чаем на столике он и сел в кресло рядом.       Теребя в руках ткань брюк и немигающим взглядом наблюдая за плавно извивающимся паром над чашкой перед собой, Герман пытался подобрать слова. Емельян одновременно был единственным человеком, кому он мог доверить информацию такого рода, и тем, кому ее вываливать стоило в последнюю очередь. Однако невыносимая боль в груди, что, казалось, разъедала не только сердце, но и смысл ему биться в принципе, заставляла как можно скорее найти способ с ней справиться.       — Как отпустить чувства к человеку?       Емельян прикрыл глаза и коротко вздохнул.       — Вот оно что. Понимаю, о чем ты. И, поверь, это не первый и не последний раз, когда ты с этим столкнешься. К сожалению, мы находимся в положении, где нет свободного выбора и приходится довольствоваться тем, что есть. «Что делать?» – спрашиваешь ты меня. Ответ кроется в том, о чем мы с тобой говорили в прошлый раз.       Герман недоуменно поморгал, взглядом прося пояснения. Они много о чем говорили за время знакомства – все и не припомнить.       Заметив намек, мужчина спросил:       — К какому выводу ты в итоге пришёл? Что ты хочешь от своих чувств?       Глубоко задумавшись, Гера попытался уместить все, что он осознал к этому моменту, в несколько общих пониманий:       — Я хочу, чтобы он выделял меня среди других. Быть для него особенным. Мне больше ничего не нужно, кроме того, чтобы он был рядом, когда мне это необходимо. Меня злит, когда он общается с кем-то, помимо меня. Злит, когда кто-то обращает на него внимание. Злит, когда он чего-то добивается, потому что тогда он получает это самое внимание…       — Неправильный ответ.       Герман опешил.       — А вам откуда знать, правильный он или нет?       — У всего есть причины, – начал объяснять свою мысль Емельян. — И у твоей потребности во внимании тоже. В детстве ты лишился источника безусловной любви, который в норме должен быть у каждого, – родителей. И так и не нашёл новый. Вырос в отчуждении и безразличии. Ты просто отчаянно хочешь быть любимым и принятым, а малейший риск быть обделенным этим воспринимаешь как смертельную угрозу. Все, что тебе действительно нужно, – окружить себя людьми, которые по-настоящему будут тебя ценить. Тогда ты не будешь так зависеть от одного конкретного человека. И не будешь привязываться к каждому, кто проявит к тебе малейший интерес.       Германа кольнули последние слова, лишний раз напомнив о его непостоянстве. Легко понять, насколько Гера ветреный, уже только потому, как быстро он перекинул все свои чувства к Степе на Вика, стоило первому отдалиться.       И тут его осенило.       Это же очевидно. Вик ведь и сам об этом говорил. Найти того, на кого можно переключиться. Того, кто ответит взаимностью. Того, кто будет похож на него самого. Чтобы знать все наперед и не бояться неизвестности.       — И где же мне найти таких людей, чтобы ими себя окружить? Я и тех, кого сейчас вокруг имею, еле наскреб. Извините, не с моим характером.       — Идем дальше, да? – усмехнулся Емельян. — Вот и первопричина всего ранее сказанного – твоя низкая самооценка.       — Очень даже объективная.       — Почему ты так считаешь?       — Потому что я треплю людям нервы по любому поводу и без. Кто это будет терпеть?       — Но ведь ты себя так ведешь как раз из-за низкой самооценки. Боишься отпугнуть других, думая, что ты какой-то не такой, и рано или поздно люди это заметят и уйдут. Сам их убеждаешь в том, что тебя на самом деле совершенно не характеризует. Но хочешь знать мое мнение?       Он наклонился ближе, перегнувшись через подлокотник кресла, на который оперся обоими предплечьями, и заглянул Герману в глаза с непонятным для того чувством, отраженным в них. Будто бы… с нежностью?       — Я с уверенностью могу сказать, что ты самый очаровательный молодой человек, которого я когда-либо встречал. Никогда бы не подумал, что мне будет так интересно и приятно общаться с совсем еще юношей. Все звезды сошлись, чтобы даровать тебе такой ум, красоту, таланты и редкую чувственность. А ты их в себе не признаешь. Это очень расстраивает.       Эти слова, конечно, льстили, но Гера так хотел прямо сейчас услышать подобное от совершенно другого человека. Хоть он и был благодарен Емельяну. В голову стали лезть всякие выдумки о том, как Вик, наверное, в этот момент точно так же одаривал комплиментами Элину, говорил слова любви, касался ее с трепетом и лаской, которые Герману никогда не узнать. И обида вновь застлала глаза, односторонняя боль показалась несправедливой и отчаянно захотелось быть любимым хотя бы раз, быть тем, в ком нуждаются.       Сколько можно отбирать и не давать ничего взамен?       Герман вынырнул из потока горьких мыслей, ощутив прикосновение к щеке. Он только теперь почувствовал, что они мокрые от слез. Емельян невесомо дотронулся до его кожи, стирая влагу. Но, когда Гера поднял на него взгляд, одернул руку.       — Это лишнее. Прошу прощения.       Поддавшись мигу чужого тепла, Герман перехватил ладонь мужчины и прислонил ее к своему лицу.       — Я вам нравлюсь? – он с вызовом посмотрел на Емельяна, внутри себя пугаясь собственных действий.       В глазах мужчины вспыхнуло удивление и растерянность, но он не отстранился. Напротив, расслабившись, он провел большим пальцем по скуле Германа, спровоцировав этим движением волну мурашек.       — Честно? С первой нашей встречи ты не выходил у меня из головы. Я давно не ощущал чего-то подобного. И корил себя, что думал в таком ключе о ком-то столь юном. Но я всегда признавал в тебе равного и никогда не чувствовал пропасти между нами. Однако вряд ли это взаимно, поэтому мне все время и до сих пор хватало того, что я мог помочь тебе словом или делом, подставить плечо, направить. И быть тем, кто видит в тебе тебя настоящего.       Герман не ожидал такого откровения. От кого-кого, но не от этого человека уж точно. Дыхание перехватило, и он сглотнул от напряжения. Гера не знал, что он делал и зачем, но не был способен пошевелиться или отвести взгляд, словно безвольная жертва перед голодным змеем.       Емельян опустил пальцы на подбородок Германа и приподнял его, приблизился и заглянул в самую глубину глаз, будто бы пытаясь прочитать в них мысли. От этого Гера чувствовал себя перед ним абсолютно обнаженным и беззащитным.       — Если бы я мог, то подарил бы тебе все, что ты желаешь.       Он выведал все больные точки, все слабости. Он отчетливо знал, что сказать. И поэтому Герман сам прыгнул головой вперед в этот капкан.       Гера подался ближе, критически сокращая дистанцию и обрывая пути к отступлению.       — Так подарите.