II / От Евы // It’s showtime, bitches!
16 октября 2022 г., 18:41
Вот уже месяц у меня совершенно свободно всё воскресенье. Это так необычно, что сначала я не понимала, что делать. Пошла в мастерскую, и мне показалось, что я в незнакомом месте. Разве такое может быть, если это — практически мой второй дом? Я заглянула в журнал и поняла, что не была там одиннадцать недель. Похоже, Мила и Себастьян со всем справлялись: я не заметила беспорядка, да и на доске насчитала не менее десяти текущих заказов. Я написала им записку с извинениями за своё отсутствие и благодарностью за работу.
И Тано, и мать Агнесса настаивают, чтобы я вернулась к плотничеству и сама изготовила молитвенную скамейку для новой Мамы. Конечно, это было бы большой честью, но успею ли, если конклав уже через месяц? Хотелось бы использовать кедр, но тот, что есть в наличии, уже предназначен для чего-то другого.
А ещё… кажется, я что-то неправильно поняла, когда мне сказали про свободное воскресенье, так как рано утром меня разбудили две монахини, прибывшие сопровождать меня на воскресную мессу. Я подумала, что это просто дружеское предложение, и пообещала прийти в следующий раз, но они заявили, что не уйдут без меня. Ничего не понимаю, ведь мы договаривались, что, несмотря на постриг, моё служение будет заключаться в работе в правительстве, так как я просто не успею выполнять ещё и церковные обязанности. Несколько месяцев никто не возражал, но теперь что-то поменялось.
Мне нравится в церкви. А что там может не нравиться? Мое любимое — это Ambitus, совсем новая традиция, которая появилась После Мамы. По средам в Святом Павле собираются все священнослужители, не занятые срочными работами. Мы не пользуемся там электричеством, каждый зажигает свечу за будущее Единого Мира, мы сначала молимся за здоровье Александры, где бы она ни была, а потом мать Марта или мать Агнесса, или брат Кай читают проповедь. У них у всех большой талант, а темы всегда интересные.
С сентября нам разрешили приносить с собой пледы, и это просто непередаваемое чувство, когда можно лежать на полу собора, глядя на фрески и слушая пение хора. Свечи постепенно гаснут, и потолок как будто исчезает, а стены чуть колышутся.
Первый раз увидев это, я явственно почувствовала, что собор тает, испаряется, даже плиты пола перестают ощущаться, и я будто плыла в тёплом облаке, окутанная древесно-сладковатыми ароматами ладана и мирры. Это было что-то настолько успокоительно-прекрасное, что я начала плакать. Очень не хотелось никому мешать, но прекратить не получалось. И тут с`стры слева и справа взяли меня за руки. Я подумала, что хочу остаться там навсегда. К сожалению, на каждый Ambitus я не могу приходить.
На прочих службах всё по-другому, но тоже очень приятно. Я люблю момент, когда только заходишь в собор и опускаешь кончики пальцев в прохладную воду — это сразу успокаивает. А ещё вода приятно пахнет лавандой.
Я хотела поделиться этим с Матфеем, потому что мне казалось, ему нужно было показать все возможные способы и места, которые помогают обрести спокойствие. Он пошёл со мной, но не думаю, что ему такое подходит. Сначала он вообще отказывался поделиться впечатлениями, потому что не хотел меня расстраивать (такой смешной! Как можно расстроить впечатлениями?), но потом признался, что это было на 50% скучно, а на 50% — в меру жутко. Объяснять, в чем жуть, он не стал.
Ambitus, к сожалению, я ему показать не смогла — там нужен пропуск, — но попыталась описать те сильные чувства, что там испытала. После этого у нас произошёл странный разговор:
— А это они умно придумали, — усмехнулся он.
— Да! — согласилась я. — Представляешь, потом ещё есть время просто полежать или посидеть и поговорить с другими людьми про проповедь. Вот, например, в прошлый раз мы обсуждали истинное значение поста, и я…
— Не стала его соблюдать? — кивнул он на мою тарелку.
— Ну, это всего лишь пятница, и еда — далеко не самое главное.
— А хором поёте?
— Да, в конце.
— Понятно, — кивнул он.
— Что?
— Ничего ужасного. Нормальный такой team building, с печеньками и пледами.
— С гостией.
— С чем?
— Ну, так печеньки называются, но только они не особо вкусные без вина.
— Не буду запоминать это слово. Но вино, конечно, тоже вписывается в концепцию. Я рад за тебя, если тебе такое нравится.
— Это помогает. А то, знаешь, иногда кажется, что у меня больше сил нет и голова вот-вот взорвётся.
— Знаю.
— И что ты делаешь?
— О, на моей работе полно способов организовать самотерапию! Хорошо, если полуразрушенное здание попадется: можно камни в окно покидать, а потом взять кувалду и разнести стену. А если один — еще и поорать. Потом, конечно, Бенуа придёт и скажет, что стёкла нужны были целыми, но что он сделает — кувалда-то у меня. А в остальном — отличный способ. Хочешь попробовать?
— Ой, не знаю!
Мэтью иногда говорит не совсем понятные вещи. Я, наверное, тоже.
***
У нас было довольно много совещаний в разных составах: иногда там ватиканские комитеты, иногда — просто правительственные. Честно говоря, очень сложно разобраться, чем они отличаются. Например, Министерство здравоохранения не является частью Ватикана, но министр — кардинал Савато. Тано помогает мне всё это понять, но мне тяжело приходится. Со мной много времени проводит мать Марта и брат Стивен, они очень добры, но кажется, я их чем-то постоянно расстраиваю. Недавно они спросили, насколько сильно я хочу возглавить правительство, а я не смогла ответить. Ну, то есть, мне очень хотелось выкрикнуть: «Нет, совсем не хочу! Заберите это от меня!» Но ведь это невозможно? Её святейшество выбрала меня, значит, так должно быть? Почему же мне так сложно просто принять это и стать тем, кем должно? Я не верю в одно предназначение. Когда я была маленькой, думала, что проведу всю жизнь, катаясь на коньках. Это был наш стадион, я всё там знала, я хотела там быть. Лёд казался бесконечным, он означал свободу и счастье. Там было моеё детство, там был тот Бенуа, которого давно нет. Когда он заболел… да, я буду говорить так, я пыталась продолжать кататься. Кажется, я пыталась ещё два года, но потом поняла, что Бенуа всёе равно. Он даже не сразу заметил, что я бросила. Увидел только, что я перестала влезать в свою одежду — не только из-за роста. А вела я себя тогда иногда очень нехорошо, стыдно сейчас вспоминать. Когда они с Лин развелись, я даже с ней ушла на какое-то время, а вернулась вместе с Бу только после следующего его развода. Как я могла бросить его на целый год? Но потом появилась Инга, и мы все как будто успокоились. Это я с ней пыталась чинить диван, и тут вдруг оказалось, что я лучше её понимаю, как это делать. Я могла обойти его вокруг, подлезть, залезть внутрь, а потом уйти в другую комнату и по памяти нарисовать очень пропорциональный чертёж, отметив на нём все поломки и слабые места конструкции. Когда я закончила школу, Бенуа хотел, чтобы я работала с ним, но почему-то здания мне не так интересны, как их отдельные элементы или мебель. Кажется, он переживал, когда я ушла ученицей к плотнику. Но я не могла иначе, потому что там была МАГИЯ. Я знаю, что люблю приукрашать, мне часто об этом говорят, как будто это недостаток, но мне кажется, мое первое воспоминание о мастерской довольно точное. Мы совсем немного поговорили с плотником Джорджо в его конторе, и он повёл меня в соседнее помещение. Как только открылась дверь, я потеряла дар речи: предо мной предстал божественный стул. Я помню, что так нельзя говорить, но ничего не могу с собой поделать. Он стоял на возвышении в луче солнца — и всё в этом было прекрасно до боли в сердце: летающие пылинки, тёмное матовое дерево, классическая форма, ощущение изящества и уравновешенной устойчивости. Я потеряла голову, я не понимала, как раньше жила без запаха распиленной древесины, столярного клея и лака, без ежедневного СОЗИДАНИЯ. Вначале скептически настроенный, Джорджо быстро понял серьёзность моих намерений, и после этого количество инструментов, станков и пород дерева, к которым меня допускали, быстро росло. Почти всё изучалось на практике. Джорджо задавал вопрос, я что-то отвечала, а его реакция почти всегда была одна: «Пробуй». В первые месяцы смешно, конечно, было: — Видишь, какая пористая поверхность? А что, если мы хотим покрыть ее краской? — Я её просто получше отшлифую? — Пробуй. — Тут тяжёлые пластины и угол 70 градусов. Как бы ты соединила? — Побольше гвоздей? — Удачи. Пробуй. — Я использовала образец из разобранного шкафа, не новое изделие. Ни один мой день не походил на предыдущий, и всё было так захватывающе! Я не понимала, куда убегает время: вот я начинаю разбирать старый ящик, чтобы изучить, как он сделан совсем без гвоздей, а когда заканчиваю рисовать схему, уже так темно, что приходится включать свет. Я пробыла у Джорджо четыре года и до сих пор часто к нему хожу за советом… ходила. Не похоже, что смогу и дальше развивать эти навыки. Хотя мать Марта рассказывала, что у всех понтификов, включая Александру, были хобби. Может, и мне когда-то удастся всё совмещать? Матфей не умеет разговаривать про Маму нейтрально. Даже в этой теме он спросил: — Какое у неё было хобби? Встречаться с твоим очень женатым отцом? — Нет, — ответила я. — Переводить Библию на фритиш. — О, да она — человек многих талантов! Но на её перевод я бы взглянул. Я дала ему свою копию с личной подписью Мамы. Там ещё напутствие: «Твоё появление — акт Божий, дитя мое. Невероятный, незапланированный, почти сверхъестественный в своей маловероятности акт. Если ты смогла родиться, ты сможешь всё». Когда Матфей это увидел, он процедил сквозь зубы: — Хочешь я её найду и убью? Не понимаю, на что он так сердится. Для меня это значит меньше, чем записи от учителей в школе. В отличие от того факта, что она выбрала меня своей преемницей. Это имеет значение. И возможно, как я смогла уйти со льда в плотничество, так я смогу покинуть и эту стезю ради другого служения. А ещё Тано сказал, что Мэтти теперь будет работать с нами! Это большая радость!***
За два дня до Большого совещания учебный класс в казарме полностью превратился в круглосуточный пункт сбора и обработки информации или просто Штаб. Приходящие участники рабочей группы перестали уходить домой и только иногда удалялись в спешно оборудованные комнаты, чтобы урвать час-другой сна. Ещё в первый день стало понятно, что ни один Мэтт, ни с помощью Роя и с привлечением Маурицио, ничего не успеет. Тано не особо сопротивлялся добавлению Стива и двух старших лейтенантов из «Группы Дженкинса», как они теперь назывались, чтобы обойти неудобные термины. Каждый занимался своей задачей весь день, вечером демонстрировались результаты и вносились предложения, ночью составлялся план на следующий день. Нужно было определить точное местонахождение каждого из трёхсот сорока шести членов группы, сверить навыки из досье с их текущим состоянием, внести записи о деятельности на территории ЕМ, получить характеристики с места работы и, при возможности, от соседей, появившихся друзей и прочего круга общения; провести с каждым собеседование, сопоставить его результаты с предварительной оценкой психологического состояния и рисков, ассоциированных с данным индивидуумом… Солдаты задавали вопросы, но не тревожно, а с любопытством. По официальной версии, готовилось расселение казармы и предложение новых рабочих мест. Внешне казалось, что всё идет спокойно и по плану: за два дня оповещали, с кем будут проводить беседы, вопросы их коллегам и прочим знакомым задавали вполне безобидные. Заседавшие в Штабе выглядели сосредоточенными, но не напряжёнными. Никто не видел, как каждую ночь Мэтт говорил, наконец-то позволив себе закрыть глаза: — Мы ещё его уменьшили. Мы же уменьшили расстрельный список? А Маурицио отвечал не терпящим возражений тоном: — В этом списке никого не будет, ни единого человека. Мы их не отдадим. — Ты думаешь? — Я уверен. Мы слишком много уже сделали, они сами тоже достаточно постарались, так что это сработает. За чем следовала попытка хотя бы пять минут поговорить о чём-то другом. — Мэтт, а теперь прекрати пытаться уснуть в ботинках и иди в душ. — Есть, сэр. Можно мне хотя бы не бриться? — Что за вопрос? Разве ещё вчера не стало очевидно, что тебе просто запрещено бриться как минимум до совещания? — Почему мы только сейчас это выяснили? — Потому что у меня раньше не было шанса оценить твою щетину, перешагнувшую два дня — а до этого она скорее испытание, чем достоинство. — Но теперь это ещё одна моя привлекательная сторона? — Определенно. Хотя, казалось бы, куда уже больше. — Точно? — Не сомневайся. Я тебе сразу сообщу, как только мои предпочтения поменяются. — Я с трудом себя узнаю так. — Ну, думаю, ты продолжишь удивлять не только себя, но и нас всех.***
В последний вечер перед совещанием в Штаб зашел Тано. При его появлении все почему-то, не сговариваясь, встали. — Господа, не обращайте на меня внимания. Дженкинс, на пару слов, — он мотнул головой на выход. Они зашли в пустую столовую. — Насколько ты готов? — Тано даже не стал садиться. — Я полагаю, Стив тебе и так обо всем докладывает. — Безусловно, но мне нужны не его впечатления, а твои. — 95%. Осталось немного доделать презентацию и порепетировать речь. Я приду со своим оборудованием. — Не хочешь полагаться лишь на свой голос? — Нельзя недооценивать визуальную составляющую. И кстати, мы должны начать с гимна ЕМ. — Мы такое не практикуем на совещаниях. — Правильнее сказать, не практиковали. Мы что, зря текст учили? Ты хотя бы представляешь, как сложно было провернуть подготовку и запись видео со всеми моими людьми, хором исполняющими гимн на фритише? На это стоит взглянуть. — Хм. А ты по мелочам не размениваешься. — Очевидно, что нет. Особенно когда во мне внезапно пробуждается жажда жизни и защитные инстинкты. — Кстати, об этом. Меня немного утомило, что Маурицио каждый день приходит или звонит с новыми формами рекламных кампаний, защитных речей, предупреждений и угроз. — Интересно. Я тут ни при чём. Но я не против. — На будущее: ты не можешь вводить в курс дела кого бы то ни было без моей санкции, тем более если этот кто-то — мой племянник. — И как ты себе это представляешь? Я должен был с ним о погоде говорить, когда такое происходит? — Можно было временно отправить его домой, можно найти другую тему, можно найти языку другое применение — вариантов довольно много. — Боюсь, я бы нашёл способ всё это совместить и всё равно бы ему всё рассказал, потому что у меня холистический подход к жизни и отношениям. — Идиотский у тебя подход. И небезопасный. Ты понимаешь, что, например, моя жена знает лишь необходимый минимум о моей работе, то же самое с Марко. — Я обещаю не проболтаться ни Виктории, ни Марко. — И на том спасибо. Завтра явись в приличном виде. Никакой формы и щетины не должно быть. — Никакой формы? Даже вашей, ватиканской? — Её ещё заслужить надо. — Мой выходной гардероб на данный момент ограничивается одним видом костюма, который — вот совпадение! — всё-таки форма, но без знаков отличия. — Что ж, другого варианта пока нет. До завтра. Выспись, как следует. — Ты уморительно шутишь!***
К немалому удивлению Мэтью, его доклад не был не только единственным, но даже не удостоился чести попасть в первую часть программы собрания. Впрочем, на таких мероприятиях он был впервые и ещё не вполне вник в логику их проведения. В начале выступило несколько министров, рассказавших о достижениях (небольших) и проблемах (многочисленных) в своих отраслях, потом временная, назначенная Мамой премьер-министр вынесла на обсуждение идею с прямыми выборами председателя правительства. Идея была отвергнута с негодованием и ужасом 70% голосов (никто не оценил ироничность ситуации, даже Ева, когда Мэтт передал ей записку: «Это уморительно!»). Мэтт был уверен, что будет скучно, но в результате почувствовал, что всё очень даже захватывающе. Правда, его расстраивало, что Ева сидит слегка растерянная и ничего не записывает. Она оживилась, только когда Тано начал представлять своего заместителя, и Мэтт встал с места, пробормотав вполголоса: «It’s showtime, bitches!» Его выступление заметно отличалось от остальных — и дело было не только в его фритише, в котором всё ещё присутствовал весьма заметный акцент и запинки на причастиях и окончаниях прилагательных. Для человека, который всего год назад и слова не знал на этом языке, речь его была прекрасна (чего и стоило ожидать от коллективного труда трех человек). Но сама подача выдавала в нем абсолютного пришельца с другой планеты, и пока было непонятно, восхищает это присутствующих или пугает. Тано так и не пошёл на то, чтобы начать совещание с гимна, но Мэтт не сдался и продемонстрировал впечатляющий патриотический порыв в начале своего выступления. Многие вздрогнули: это было неожиданно, громко и с видеорядом, демонстрирующим сотни здоровых мужиков, с энтузиазмом надрывающих глотки и почти не перевирающих слова. Чтобы вы понимали: до этого на советах и совещаниях — не то, что пение и видео — проектор и тот появлялся раз в пять лет. Несколько министров порывались вскочить и присоединить свои голоса к хору «Группы Дженкинса», но не решались, пока Тано, вздохнув, не встал первым. А в дальнейшей презентации было всё: в каком количестве производств, мастерских, ферм и мелких предприятий уже были заняты эти люди, какую экономическую пользу они успели принести, как мало государству пришлось на них потратить, сколько человек умудрились обзавестись тем, что можно было квалифицировать как семью (тридцать семь), кто уже улучшил демографию ЕМ (одиннадцать. Увидев это число в процессе подготовки, Мэтт смог только в шоке произнести: «Серьёзно?! То есть они только попали сюда и сразу начали плодиться и размножаться?» На что Рой заметил, что это вполне нормально в их обстоятельствах и является скорее позитивным показателем). Не было только и намека на то, откуда и почему они вообще появились — ну, знаете, зачем ворошить прошлое. Заключительная часть отмечала текущие проблемы: некачественное жилье и недостаточное использование профессионального потенциала и навыков приезжих, ведь они могут и хотят делать больше, а им не уделяют должного внимания. В конце Мэтт по привычке спросил: «Есть вопросы?» А они были. Первой слово дали матери Агнессе, как председателю правительства. — Брат Матфей, нам нужен комментарий по поводу инцидента с заложниками, — озвучила она то, что хотели сказать все. — Я понимаю вашу обеспокоенность, — Мэтт, конечно, знал, что это не удастся замолчать. — Только позвольте уточнить, что заложник был один и никто не пострадал. Тем не менее, я не считаю, что это пустяковое происшествие, о котором нужно просто забыть. Предварительный анализ показал, что причиной инцидента является отсутствие полноценной программы психологической поддержки переселенцев, а также закрытость для них некоторых ресурсов. Вдобавок хотелось бы отметить, что, сравнив уровень преступности этого года — после нашего появления — с предыдущим десятилетием, мы не видим всплеска. Прошлым летом увеличилось количество краж, но мои люди не были в этом замечены. — Не считаешь ли ты целесообразным, даже при условии переселения в лучшее жилье, держать вас в одном месте? — задал вопрос министр социальной политики. — Нет. Я не знал, что вы хотите завести в столице гетто. — Почему нет? — Вы еб… — Мэтт всё-таки смог удержаться от этого риторического вопроса и глубоко вдохнул. — Мой тезка в своём Евангелие отмечает, как Пётр пришёл к Иисусу и начал уточнять у него детали прощения: типа, сколько раз можно прощать — не больше же, чем семь? А Иисус пресёк эту систему страйков словами: «Говорю тебе, что это будет не до семи, а до семижды семидесяти раз». Мой непосредственный начальник в мире людей, брат Монтекки, хотел, чтобы я сказал, когда будет критический момент, на пятом происшествии или на семнадцатом. Пока было одно. Так как никто из нас тут не Иисус, я не прошу прощать нам четыреста девяносто проступков, я прошу общее мерило: мы будем отвечать за преступления так же, как местные — не меньше, но и не больше. И если вы сами как следует подумаете об этой ситуации, то поймёте, что вам не следует создавать касту людей, которым вы будете приписывать какие-то особо ужасные черты или склонности и на этом основании поражать их в каких-то правах. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос. — Думаю, более чем, — мать Агнесса поднялась. — Благодарю всех присутствующих за участие, прошу остаться братьев Тано и Матфея и сестру Еву. Когда остальные вышли, Ева бросилась обнимать Мэтта. — Ты прекрасно выступил! Конечно же, мы не станем делать с твоей группой ничего ужасного! Нет ведь? — Сядьте, — прервал ее Тано. — Мы еще не закончили. — Обязательно быть таким строгим? Ты должен похвалить его, — потребовала Ева. — Обойдусь, — быстро сказал Мэтт, но Тано отметил: — Да, это было лучше, чем я ожидал. Но нам всё же нужно обсудить то, что не стоило вываливать на остальных: риски. — У тебя есть файлы? — спросила мать Агнесса. — Да, смотрите, тут личные дела, — Мэтт повернул к ним экран ноутбука. — Мы пока не стали распечатывать, но собрали всё, что известно на данный момент: IQ, образование, специализация, достижения и порицания, полученные на службе; всё, что известно об их жизни здесь, оценка ментального статуса, рекомендации. С некоторыми желательно ещё пару раз побеседовать, но это — самая полная информация, которую мы смогли собрать и обработать со своей компетенцией. — Тут нет рейтинга потенциальной угрозы? — спросил Тано, просматривая случайный файл. — Нет, потому что он всё равно будет очень ненадежным. — Хм. — Не очень убеждённо отреагировал Тано. — Что за «Хм», а? Я в этом понимаю намного больше тебя, это моя специальность! — Специализация, говоришь… Может, тебе стоило использовать свои навыки до того, как вы здесь высадились? — А может, я так и сделал?! Может, для меня результат не был сюрпризом? Не думал про такую вероятность? — Представляешь, нет. Ладно. Что-то я не вижу тут твоего файла. — Он у вас наверняка и так есть. Его Макловски получала, а Стив наверняка потом дополнил, побеседовав с GRL. — А ты догадливый. Взглянешь потом, чтобы проверить и дополнить? — Тано пододвинул ноутбук к премьер-министру. — У тебя самого есть вопросы? — Когда вы нас расселите? — К весне. Всё-таки это не одно здание будет, так что процесс усложняется. Но начнём с сегодняшнего дня. Ещё что-нибудь? — Как продвигается расследование убийства вашего, единственного на данный момент, президента? Ева ойкнула и испуганно посмотрела на Тано, но тот и бровью не повел. — Работаем. Это было чрезвычайно многолюдное место. — Но ведь буквально все говорят, что подозреваемого задержали на месте? — Они взяли не того. Это всё? — GRL больше ничего не посылает? — Нет пока. А что нужно? — У нас запасы в медпункте на исходе, в лаборатории тоже. — Пользуйтесь нашими. — Действительно, что это я? На самом деле, наш химик уже начал какой-то коллаб с вашей центральной лабораторией, но там как-то грустно всё. Мы скоро не сможем тестировать людей на ЗППП, не говоря уже о прочем. — Значит, не сможете. — Что это? — спросила Ева. — Это когда люди предаются плотским утехам вне брака, а потом у них проблемы со здоровьем, — объяснила мать Агнесса. — Не слушай их, брак не защищает от триппера, — сказал Мэтт Еве, которой ничего не стало понятнее. — А мы, между прочим, все с отрицательными результатами приехали. Короче, ладно, понятно, от вас тут никакой помощи. Известно, когда Те свяжутся с нами? — Пока нет. Оставь мне твои материалы, позже обсудим некоторых персонажей. — Окей. Я могу идти? — Да. Все свободны, — сказал Тано. Мать Агнесса бросила на него странный взгляд, но поднялась вместе со всеми и, пожав руки, удалилась.
