О дикий новый мир III / ДОМ

      — Кардинал Романо не позволил бы произойти чему-то подобному.       Всю предыдущую часть речи Тано смотрел в окно, но тут повернулся к сидящему напротив епископу, чтобы убедиться, что тому не пять лет и это реальный взрослый человек, более того, глава епархии, рукоположенный когда-то самой Мамой, говорит нечто настолько инфантильное. И там действительно находился уже довольно пожилой мужчина в фиолетовой сутане, чуть трясущимися руками перебиравший листы бумаги перед собой. На его лице при этом сменяли друг друга гадливость и обида.       — Отец Чезаре, кардинала нет с нами уже более двух лет, к чему это замечание?       — При нем такого не происходило! — епископ так отшвырнул от себя верхний лист, что тот спланировал на пол.       Тано вздохнул и поднял его, удостоверившись, что епископу Делла Ратта никто не подсунул непотребные рисунки вместо личных дел кандидатов на место понтифика. Странным образом Его Высокопреосвященство так бурно отреагировал на фото кардинала Паоло Де Джорджи — самого молодого из возможных будущих понтификов, удостоившегося этого высокого доверия в нежном возрасте сорока пяти лет. Впрочем, на обороте было кое-что, что могло объяснить гнев епископа: Де Джорджи был выходцем из Неаполя, вотчины отца Чезаре.       — При нём конклав состоял из шестнадцати человек, включая его самого и кардинала Рамос, — напомнил Тано. — У нас же восемьдесят пять выборщиков, в числе которых нет ни одного из конклава года 6, зато есть сорок человек моложе шестидесяти и семь уроженцев Заграницы. Это очень тяжёлая публика.       — Я не только об этом! — Делла Ратта, кажется, готов был начать стучать кулаком по столу. — Престол пустует больше года! Апостольская конституция даёт нам не более двадцати…       — В прошлый раз понтифик отсутствовал шесть лет, насколько я помню, — осторожно напомнила премьер-министр, — так что у нас явный прогресс.       — А насколько я понимаю, сейчас нет ни мора, ни схождения небес на землю, так чего было столько тянуть? — шея епископа покраснела. — Ко мне в Неаполь было всего одно посольство, да и то состояло из мальчишки Паоло и его прихвостней! Моего мнения по поводу кандидатов даже не спросили!       — Отец, ты не был против матери Марты, — сказал Тано.       — А есть кто-то против неё?! Кроме, собственно, самого конклава?! — отец Чезаре всё больше распалялся. — И мне не показали никого лучше! Но те, кого внесли плюсом к ней — это просто возмутительно! Это же какие-то слабые, легкомысленные, пустые болваны, склонные к популизму.       — В чём никак не заподозрить тебя, отец мой. — Тано обвел взглядом остальных присутствующих, которые выглядели крайне спокойными и сосредоточенными на контрасте с Делла Раттой.       В официально не существующий Экстренный комитет, помимо самого главы СБ и премьер-министра, были приглашены епископы Неапольский и Флорентийский, два агента GRL (которых уже смешно было так называть, так как давно было непонятно, на чьей они стороне) Стивен и Беате, представитель Римской курии, охотно согласившийся взаимодействовать с СБ, и два техника из Группы Дженкинса, которым запретили покидать территорию Ватикана до окончания конклава.       — Давайте по существу. — Тано сел во главе стола. — Сегодня уже прошёл раунд голосования, в конце которого мы имели удовольствие лицезреть чёрный дым. Мы даже не знаем, какое было соотношение голосов.       — Но ведь… — мать Агнесса приподняла бровь, интересуясь, что можно говорить в этой компании.       — Да, там было два микрофона. Теперь их нет, — спокойно сказал Тано. Техники в подтверждение кивнули. — Их кто-то нашёл ещё до вчерашнего первого тура.       — Там почти сто пятьдесят человек, если считать с помощниками и прочим обслуживающим персоналом, — уже тише пробурчал Делла Ратта. — И вы говорите мне, что ни один из них не может нацарапать пару строк на листе бумаги и выбросить его в окно?       — Отец мой, как ты себе это представляешь? Такое развитие событий не планировалось, поэтому не существует предварительных договорённостей ни с кем по ту сторону за’мка. И что ты предлагаешь устроить сейчас: закинуть каждому бумажный самолётик с просьбой слить секретную информацию и инструкциями, как это сделать?       — Должен быть способ! — настаивал епископ.       — Пока не видим, — быстро помотал головой один из техников и, улыбнувшись, протянул через стол руку. — Меня зовут Ник, Ваше… Преосвященство.       Делла Ратта только кивнул и хмыкнул — руку жать не стал, но Ник, как ни в чём не бывало, продолжал:       — Тут всё такое аналоговое! С одной стороны — отстой, ужасно неудобно, но с другой — реально можно не дать доступа к информации, если тупо сделать так, чтобы вас не видели, не слышали и никто ничего не писал. Мы с Салли подумали, может, типа, на крышу проникнуть и прямо физически проделать дыру в потолке и засунуть микрофон? Но услышат же, наверное, мусор какой-то посыпется, да и непонятно, хватит ли чувствительности — обидно будет после стольких усилий одни шорохи слушать!       — Молодой человек, на потолке — фрески Микеланджело! — прижав руку к сердцу, воскликнул уже Флорентийский епископ.       — Ну вот, точно не вариант, — развёл руками Ник. — Стены-то, похоже, тоже все разрисованы? Да и толщина у них какая? Фута два?       — Около того, — кивнул Тано. — В основании, скорее всего, больше.       — Вот, говорю, херня полная, — Ник откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. — Там еще и охрана их бродит.       — Кто. Этот. Человек? И. Почему. Он. Так. Говорит? — у Делла Ратты появились признаки приближающегося припадка.       — Это Ник, он же сказал. Он очень нам помогает, и пока я согласен со всем, что он говорит, — сказал Тано и, не давая епископу добавить ещё хоть что-то, продолжил: — Итак, мы должны быть готовы к любому сценарию. Пока я вижу следующие возможные исходы:       1) Господь все-таки простирает над нами свою длань и вразумляет их избрать мать Марту. Моя уверенность в вероятности этого постепенно падает, но все ещё держится на уровне 40%.       2) Очень быстро выберут кого-то из оставшихся трёх кандидатов. Очень даже возможно, поэтому надо сегодня же обсудить последствия.       3) Они будут затягивать конклав. Так как никаких изменений в параграфы 74 и 75 не вносилось, они не смогут делать это вечно.       Отец Франко, какие там сроки?       Представитель курии говорил монотонно, уставившись в стол перед собой:       — Сегодня — День второй с двумя турами. Не достигнув согласия, конклав продолжит завтра. Если же дым вновь обратится чернотой, тёмной, как зрачки Сатаны, усмехающегося нашим попыткам остановить приближающийся конец, выборщикам будет дан день и ночь. И будут молитвы, и соберутся они для неформальных обсуждений и духовного увещевания от старшего кардинала в сане диакона — День четвёртый. Вразумленные таким образом, приступят они к избранию понтифика с новыми силами. Ежели и в следующих семи турах не придут они к согласию, усмехнётся Темный Лорд пуще прежнего, а конклав уйдет ещё на один перерыв. И будут молитвы, и соберутся они для неформальных обсуждений и духовного увещевания от старшего кардинала в сане пресвитера — День девятый. Вразумленные таким образом…       Тано кашлянул.       — Отец Франко, это все безумно интересно, но сколько дней, недель или лет это всё-таки может продолжаться?       — Сын мой, в моем повествовании увещевание поступило уже от кардинала-пресвитера — о чём нам это говорит?       — Отец, мы не на экзамене в семинарии, просто ответь.       — На двадцать первый день придётся оставить двоих самых популярных кандидатов, мера сия даёт обычно результат скорый. Ежели не случится того…       — Дай догадаюсь — всё по-новой? — спросил Тано.       Так ни разу и не подняв взгляда, отец Франко кивнул один раз, оставив подбородок прижатым к груди, и проговорил:       — Сорок два дня — это тот предел, до которого конклав может упорствовать в своем нежелании слышать то, что Господь возвестил ещё в День первый в Паолинской капелле. — Он резко замолчал, видимо, подойдя к концу речи.       — Сорок два дня — всего-то! — рассмеялся Ник. — Вы, ребята, не мелочитесь и не зажимаете деньги налогоплательщиков!       — Шесть вечера и девять утра, — сказал один из офицеров СБ, и все тут же уставились на него, даже отец Франко склонил набок голову с всё ещё прижатым подбородком и стал походить на меланхоличную и слегка жуткую сову.       — Утром конклав покидает Дом Святой Марфы и идет через площадь к Сикстинской капелле. Вечером, тем же порядком, они проделывают путь назад. Плюс, я уверен, что если процедура затянется, они начнут по вечерам выходить на Пьяцца-санта-Марта.       — Строго говоря, им нельзя туда выходить, — сказал Тано.       — То есть они будут заключены в пределы капеллы и Дома на всё время? — уточнила мать Агнесса.       — Это одна из мер, призванная простимулировать быстроту в принятии решений, — улыбнулся Тано. — Кажется, им позволено выходить во внутренний двор капеллы, но на этом всё.       — То есть, до них можно добраться только при утреннем и вечернем переходе? — спросил Делла Ратта.       — Брат Чезаре, — осторожно сказал епископ Флорентийский. — Твой выбор слов беспокоит меня.       — А меня беспокоит, что за заговоры они там плетут, брат Константин!       — Мы не знаем, есть ли заговор, — премьер сказала это без стопроцентной уверенности в голосе, будто консенсус по этому вопросу всё же существовал, просто никто не хотел его озвучивать.       — Мы опять говорим не о том. Что можно сделать, когда группа людей пересекает открытое пространство? Ну хорошо, в капеллу они проходят через Апостольский дворец, но это не сильно помогает делу. Им нельзя отделяться от группы или задерживаться в это время.       — Оставить записку на полу — кто-нибудь поднимет, — почти неслышно пробормотал Салли, но никто даже не стал это комментировать.       — Я придумал! — подпрыгнул в кресле Ник. И тут же начал насвистывать, делая подозрительные движения руками перед собой.       — Что это? — спросил Делла Ратта. Было очевидно, что ему очень хочется ударить техника по рукам, чтобы он прекратил.       — Труба, — всё ещё думая, что обладает талантом мима, Ник изобразил трубу. — Длинный кабель. Микрофон. Спускаем, — и он повторил свою первую пантомиму.       — Сын мой, очаг не в главной зале, — сказал отец Константин. — Как он может быть там? Там же фрески!       — Ну они же будут выходить покурить, что-нибудь да услышим, — не сдавался Ник.       — Процесс голосования, ровно как и результаты и связанные аспекты запрещено обсуждать в перерывах, — снова активизировался отец Франко.       — Кроме того, на верхней галерее охрана, — Тано посмотрел на план капеллы. — Им даже открыли проход на внешний трап, так что нам не стоит возлагать больших надежд на это здание. И вообще, возможно, уже через пару часов принесут утвержденные результаты голосования, а мы к этому не готовы. Давайте уже признаем, что сегодня у нас может появиться новый неожиданный понтифик, и подумаем, что с этим делать.       — Вспомните, что сделали с новым неожиданным правителем в прошлом году, — усмехнулся отец Чезаре.       Повисла жуткая тишина. Никто старался не смотреть на двоих из Группы Дженкинса, а те, в свою очередь, перестали улыбаться и что-то отмечать на плане. Эту спонтанную минуту молчания прервал Тано.       — Это был акт терроризма, мы надеемся, такого больше не повторится в истории нашего государства.       — Ну-ну, — Делла Ратта погладил крест на груди. — Её святейшество сейчас бы посмеялась над твоим словами вместе со всеми.       — Кроме тебя, отец, никто не смеется. Я очень сомневаюсь, что Мама нашла бы тут хоть что-то забавное. И давайте я кое-что озвучу, чтобы ни у кого не было неверных представлений о том, насколько далеко мы готовы зайти в… кхм, выражении своего недовольства исходом конклава. Мы хотим обойтись без жертв. Никаких сумасшедших с пистолетами, падений с лестниц, утоплений в ванных и прочих выдворений неугодных в загробный мир. Давайте справимся без этого.       — Травоядное поколение, — пробормотал епископ, а Тано только внутренне улыбнулся и продолжил:       — Итак, кто следующим может возглавить Единый Мир? Кардинал Паоло Де Джорджи, 45, занимался представительством Ватиканского престола во внестоличных, а впоследствии — заграничных территориях, поэтому в Риме почти неизвестен. У кого какие соображения по поводу этого кандидата?       — Симпатичный, — сказал Ник. — А что? Объективно. Больше шансов на популярность.       — Он никогда не раздражал людей и не делал непопулярных заявлений, — сказала премьер. — Хотя… вообще сложно вспомнить хоть одно его заявление.       Отец Франко то ли поприветствовал невидимого коршуна, то ли попытался рассмеяться и получил в отместку приступ кашля — звук, который он издал, сразу намекал, что он объявит нечто сенсационное.       — Его не выберут, — он перевел взгляд со столешницы на Делла Ратту. — Возрадуйся, владыка Неаполя, ведь не желал ты этого человека на Святом Престоле?       Несмотря на, казалось бы, прекрасную новость, на лице епископа отразилась брезгливость, и он едва смог заставить себя посмотреть на члена курии и спросить:       — На чем основана твоя уверенность?       — Будучи на территориях вне Мира нашего, кардинал соглашался, что Святой Дух может исходить только от Отца.       Половина присутствующих почти синхронно схватились за лица. По случайному совпадению или нет — все, кто так отреагировал, были служителями церкви.       — О! А! Только не это! — Ник перегнулся через стол, похлопал Делла Ратту по руке и громким шёпотом спросил: — Чё? Что произошло-то?       — Не. Трогай. Меня, — епископ скрестил руки на груди и сказал куда-то вбок. — Это попирает Символ Веры, это отступничество и дешёвая попытка заигрывать с православием.       — Как видите, далеко не все тут упали в обморок от ужаса, — сказал Тано. — Ему за это положено отлучение от Церкви или ещё что-нибудь?       — Не думаю, — покачала головой мать Агнесса. — Отец Паоло не заявлял об этом официально и не пытался идею проповедовать, так что… Но если об этом знает конклав, они не будут относиться к его кандидатуре серьёзно, тут я согласна с отцом Франко.       — То есть все те вольные интерпретации учения и новые практики, которые вводила Мама, они были принять готовы, а это… я уже даже забыл, что это было — они не проглотят?       — Сын мой, ты не понимаешь, есть интерпретации, а есть попрание догмат, — сказал епископ Флорентийский. — Такое нельзя допускать.       — Тем лучше. Следующий. Кардинал Патрик О’Салливан.       — О, Салли, тёзка! — толкнул в плечо коллегу Ник.       — Его Высокопреосвященству шестьдесят два, он известен парой своих идей. Например, в год 15 он организовал миссионерскую поездку трёхсот священнослужителей на южные плантации, где они работали и проповедовали один сезон. Всё было хорошо, пока святой отец не объявил, что они забирают с собой десятую часть урожая. Сделано это было в такой форме, которая отвратила работников не только от самого священника, но и от идей, которые он нёс. Он получил порицание понтифика, следующие десять лет исправлял свою ошибку и смог снова завоевать доверие и людей на юге, и Престола. Тут его больше помнят по проекту «Сад на Востоке», когда у каждой школы появился огород. Отец О’Салливан никогда не занимал административных должностей, насколько я знаю. У него есть своя небольшая епархия, число прихожан в которой никогда не росло, что просто поражает, ведь почти у всех остальных паства увеличивается хотя бы естественным приростом. Так какие угрозы несет его избрание?       — То, что он не поймет, что произошло, и просто продолжит заниматься копанием в грядках? — Делла Ратта захихикал. Он захихикал и посмотрел по сторонам, будто ожидая, что все к нему присоединятся. Не встретив ожидаемой реакции, он продолжил: — Зато сады Ватикана расцветут как райские кущи!       — Ха. Хорошая шутка была про кущи, — кивнул отец Франко. — Все эти насмешливые слова указывают на истину: Его Высокопреосвященство Патрик О’Салливан не станет заслуживающим восхищение и независимым в суждениях понтификом. Мотивы его и устремления будут направляться окружением его. Хотите знать, что он будет делать? Спросите у его камерленго. Хотите гарантировать, что его не будут направлять силы враждебные и чуждые вашим принципам — станьте его камерленго. — Он выдержал длинную драматичную паузу, обратил взор к потолку и возвестил: — Я знаком со всеми обязанностями камерленго и справился бы с каждой из них.       — Спасибо, святой отец, — сказал Тано. — У тебя определенно талант: ты и ценные сведения сообщил, и практически продемонстрировал нам свое резюме. Ну и, собственно, последний кандидат: Юлиус Веттер. Странным образом мало кто осознает, что Его Высокопреосвященство и является исполняющим обязанности понтифика во время Sede Vacante, так как Её святейшество после отречения отошла от дел вместе с камерарием. О чём нам говорит почти полное отсутствие отца Юлиуса в публичном пространстве?       — О, отец Юлиус — прекрасный человек! — с энтузиазмом воскликнул епископ Флорентийский. — Он очень ответственный, предан делу Церкви и чрезвычайно добр ко всем.       — Одним словом, он ещё более мягкотелый, чем О’Салливан? — прищурился Делла Ратта.       — Брат Чезаре, мне непонятно, почему ты воспринимаешь слова о чистосердечном милосердии как…       — Как и нужно их воспринимать в этой ситуации! Мама Александра IX не была жёстоким тираном, но не знаю как простой народ, но ни один из нас и подумать не мог, что она «добренькая», такая мысль — полная нелепица! Всё равно что заявить, будто Господь — всеобщий милый дедушка, раздающий исключительно похвалы и награды! — яда в голосе епископа стало столько, что приходилось только удивляться, как все вокруг ещё не упали замертво.       Ник, слегка морща лоб, разглядывал фото кардинала Веттера, потом сокрушенно вздохнул:       — Нет, не помню такого.       — Вот именно, — Тано посмотрел на часы. — При этом и нареканий к отцу Юлиусу не возникало.       — Он как бесплотный дух, носящийся над Святым престолом, — выдал отец Франко. — Неосязаемый, но связывающий собой духовное и человеческое.       — Чёт мне кажется, лучше, если глава государства осязаем, — сказал Ник, но тут же добавил, выставив перед собой руки: — Но я ничего не утверждаю!       — Итак, у нас есть мать Марта, которая устраивает всех, — начал подводить итоги Тано. — Есть кардинал Де Джорджи, шансы которого на избрание этим конклавом стремятся к нулю. Дополняет картину Его Высокопреосвященство О’Салливан, которым может манипулировать первый встречный, и отец Юлиус, вызывающий ассоциации с призраком… Блестяще. Ну что, идем взирать на трубу в тщетной надежде на чудо?       — Ещё разок можно и сходить, — улыбнулся отец Константин.       — Размяться не помешает! — вскочил Ник.       — Буду благодарен, если каждый из вас соберёт столько сведений о Веттере и Патрике О’Салливане, сколько получится, не вызывая подозрений. Идёмте.       — И да поможет нам Господь, — заключил епископ Флорентийский. // От Матфея       Первые сутки в тюремном подземелье были почти невыносимы. Сложно было поверить, что Тано делает это серьёзно. Я ждал, что за мной придут, как только закончится совещание с GRL. Но проходили часы, а у моей камеры так и не появился никто, кроме охранника с едой — и он знал о моей судьбе ещё меньше, чем я. Мне никто не предъявил внятного обвинения, кроме какого-то бормотания о «злостном неповиновении» и «развязывании конфликта», охранник на вопрос, на какой срок меня могут задержать до суда, почесал затылок и ответил: «А чёрт его знает». Мне отказали в звонке и в передаче письма. Не знаю, с чего я взял, что у меня есть какие-то права.       Единственный очевидный факт — арест был спонтанным. Когда меня привезли в эту тюрьму (хотя вряд ли это стоит так называть — тут же нет других заключённых), охрана впопыхах заканчивала уборку камеры, явно до недавнего времени покрытой вековой пылью. Да и первая еда, которую мне принесли, подозрительно походила на нечто, составленное из содержимого ланч-боксов самих охранников. Их пока было две смены по двое: Серджио и Стефано и Давиде с Андреа. Вечером они о чём-то переговаривались, бросая на меня как будто сочувствующие взгляды, ушли, вернулись, ещё поговорили и принесли матрас и плед. Я спросил, не отдают ли они мне опять свои вещи, на что Стефано буркнул: «Нам все равно спать не положено».       Гордо отказываться я не стал, так как в этом помещении из мебели нет ничего, кроме каменного прямоугольника, выдаваемого за кровать — он одновременно невыносимо твёрдый и зверски холодный. Я на 90% уверен, что в Средневековье на нём пытали людей. Я осмотрел пол на предмет наличия кровостока, что бы подтвердило мою теорию, но его, видимо, скрывал этот серый, местами потрескавшийся линолеум. Зато камера была с удобствами: в углу, за довольно низкой перегородкой находится туалет с раковиной размером с мою ладонь. Ни намека на зеркало, стол или полку. Видимо, от меня ожидалось только лежание, бездеятельное сидение, стояние и мытьё рук. Я попробовал это всё, и дела быстро кончились.       Самоэкскурсия по камере тоже не продлилась долго: три шага в длину, два — в ширину. Узкое, забранное серьёзной решеткой окно находилось под самым потолком и света впускало мало, так что большую часть дня освещение обеспечивает довольно тусклая лампа с мертвенно-синеватым светом. Около десяти вечера приходит охранник и, извинившись, выключает её. После этого становится темно почти как в пещере, но на какое-то время это обеспечило мне новое развлечение: учиться ориентироваться в непроглядной тьме. К сожалению, и с этим я справился минут за десять, и наступило Ничто, в котором я ничего не видел, почти ничего не слышал, но больше всего сил вытягивал информационный вакуум.       Забавно, как мне совсем недавно начало казаться, будто для меня тут возможна какая-то довольно сносная жизнь, что вокруг есть немало людей, которым я небезразличен и которые нравятся мне, что мои навыки и мои мозги не будут простаивать без дела, что я смогу сделать так, чтобы и мои солдаты увидели для себя какие-то перспективы. Потрясающая наивность!       В общем-то не так важно, что будет со мной, но насколько сильно всё это отразится на них? И Маурицио… Он же наверняка тоже не сильно рад, что я куда-то исчез.       Чертов Тано, я никогда не пойму, как мне к нему относиться! С одной стороны, ничуть не сомневаюсь, что если буду ему мешать, он, не поморщившись, пристрелит меня на месте. Но с другой — он пришёл ко мне и привел Ри, причём, что-то мне подсказывает, это не для того, чтобы продемонстрировать, какое жалкое зрелище я из себя сейчас представляю.       Я мало что помню из их визита, потому что всё перекрыло осознание того, как я заблуждался всё это время. Откуда у меня была уверенность, что Дэйв мертв? Да-да, знаю, это нельзя было подделать! Нельзя подделать реки крови, постепенно остывающее тело, жуткую ночь в комнате с ним, ощущение неестественности от того, что он почему-то в мешке, что он отказывается отвечать мне. Нельзя внушить совершенно тошнотворное чувство от соприкосновения с мёртвой кожей, за которым появляется безвозвратность.       Никто ничего и не подделывал.       Этого просто не было.       Вернее, я не знаю, что там происходило.       Я не уверен в реальности ни одного события с того момента, когда услышал выстрел. Думаю, я просто ничего этого не видел, не слышал, не делал, не говорил.       Какая-то ясность появляется примерно через неделю после похорон: переезд в казарму, пытающийся вывести меня из себя Бенуа, разговоры с Роем. Рой, наверное, смог бы отфильтровать мои истинные воспоминания от ложных, но мы с ним и не говорили о воспоминаниях как таковых! Это постоянно было про то, как я всё переживаю, что чувствую, какой вижу выход. И остальные не стремились завязать со мной беседу на тему того, насколько Дэйв умер и как всё это выглядело. Да, они вели себя так, будто это действительно случилось, но не более того. Мы не обсуждали подробности.       Трудно сказать, что произошло на самом деле. Я пытаюсь не строить теорий. Думаю, совсем скоро мы узнаем.       Неизвестно также, отведена ли мне какая-то роль в этом будущем или я свою функцию уже выполнил. Что я чувствую, когда думаю о вероятности второго варианта? Ничего нового: мне просто хочется вылезти из своей кожи и забыть, кто я. Такое уже было, я это пережил. Сенсации не случится, если удастся пережить и этот раз.       Другое дело Ри. В его глазах полыхала ярость. Знаю, что его злю не столько я, сколько ситуация. Наверное, ему может показаться, что это какой-то конец света, нечто ужасающее и неразрешимое… Хотя я вообще о том человеке говорю? В его голове нет понятия «неразрешимость».       К вечеру третьего дня Ри явился снова и практически рухнул рядом с моей камерой. Андреа, который раздражающе хорошо выполнял приказ и не оставлял меня одного ни на минуту, в недоумении уставился на лежащего Ри, но тот только махнул ему рукой, что охранник расценил как: «Я в порядке и беру ситуацию под свой контроль» и радостно ушёл.       — Ты не можешь лежать на полу, — сказал я.       — Разве? Ведь я именно это сейчас и делаю. Этот холодный пол даже приятен для моей спины. Но если бы ты достал мой спальный мешок…       Я не без труда дотянулся до довольно беспорядочно сваленных на пол вещей и вытащил из компрессионника древний спальный мешок, который, впрочем, был лучше, чем ничего. Ри просто перекатился на него, не делая попыток забраться внутрь. Целых полчаса он молчал, я тоже воздерживался от вопросов. Потом он нащупал фляжку с водой, сел и залпом выпил её, после чего повернулся ко мне.       — Как дела?       — Превосходно, лучше и быть не может. Андреа приносил шахматы, потом понял, что ошибался во мне, и заменил на шашки. Я теперь знаю всё про его семью. Но зато, благодаря появившимся связям, у меня появилась подушка и настоящее одеяло. Я даже знаю, что всё это принадлежало сестре Андреа, которая недавно умерла от «чего-то неизлечимого». Теперь я думаю, что у меня есть будущее в здешней диагностике, я даже готов рискнуть и начать бросаться более точными диагнозами, например, «точно неизлечимое», «похоже, что неизлечимое» и «эх, одному богу известно!»       — Похоже, ты и правда в порядке, — Ри бросил взгляд в камеру. — Перестановку сделал?       — Я пытался избавиться от паутины под потолком, вот и кажется, что тут теперь больше места, — я сел рядом с ним по другую сторону решётки. — Что, так и будем говорить о чём угодно, только не о том, где ты был?       — Хорошо бы, — Ри с трудом сжал и разжал кулаки и вздохнул. — Мне никого не дали в помощь. Когда я добрался до места, меня встретил Стив. Там поставили палатку, в которую свалили инструменты и оборудование. Было темно, мы светили одним фонарем и добрались до генератора. Как-то запустили его, поставили два прожектора на стойках… Ну и всё, после этого я просто копал. Стив ушёл. Сначала я копал от того квадрата, который уже обследовали они, потом психанул и ушёл на другой конец участка. Часов пять назад я наткнулся на гроб, но это не тот, потому что мне дали описание, и оно вообще не совпало, да и был он весьма ветхим… Тем не менее ощущение сильное, и я снова перешёл левее. Теперь там три довольно большие траншеи. Совершенно пустые.       — Тебе не следовало этого делать. Это всё равно бесполезно.       — Это не бесполезно, так как лишает меня сил, и я не могу ни на стены лезть, ни тебе ещё одну оплеуху залепить. Я перекопал меньше трети. Если завтра смогу встать, продолжу. Где тут выключается свет?       — Только с помощью век в это время.       — Должно хватить, — он залез в спальник, надел шапку и натянул её на глаза. — Я буду спать, а ты не делай никакой чуши, пока я не проснусь.       — У меня нет сейчас ни одной причины, чтобы делать чушь.       — Очень на это надеюсь.       Около полуночи Ри, стараясь не очень громко стонать от боли в мышцах, нашёл в куче вещей фонарь, засунул его под футболку, видимо, чтобы не ослепить ни себя, ни своего почти сокамерника, и куда-то ушёл.       Вернулся он почти через час с двумя кружками. Я не стал делать вид, что сплю.       — Мне не удалось уговорить их дать мне ключ от камеры, — он протянул мне дымящийся напиток, от которого слабо пахло яблоком и сильно — специями.       — Хотел выпустить на свободу преступника?       — Да какой ты преступник, — его короткая память и твёрдое намерение игнорировать факты поражали и даже немного восхищали. Мы молча пили, думая, скорее всего, не об одном и том же. Но потом я не смог удержаться и спросил: — Зачем ты это делаешь?       — Мэтью, ты серьёзно не понимаешь или тебя просто пугает тишина и ты пытаешься её чем-то заполнить?       — Не понимаю. У тебя прекрасная семья. Да, там ещё есть Бенуа, но его можно игнорировать на общем фоне; ты умный, с любым находишь общий язык, прекрасно понимаешь людей…       — В отличие от тебя, судя по всему. Ну представь, что у меня просто много лишнего времени и я не нашёл ничего лучше, чем потратить его на ночёвку в тюрьме и улучшение навыков копания. Или я делаю это ради государства! Ну, знаешь, мне жутко важно погасить напряжённость между частью мира, о которой я не имею почти никакого представления, и ЕМ, который, кажется, превращается в семейный бизнес. Я хожу на рождественские приёмы, потому что мне жизненно важно, чтобы обо мне написали в только что появившейся газете. Я хочу помочь тебе, потому что я добрый христианин, а не потому, что люблю тебя, так ведь? Я общаюсь со всей нашей казармой, потому что других развлечений нет, а не потому что эти люди тоже мне небезразличны!       Моя многословная и красноречивая реакция выразилась в «Эммм… Что?»       — Для одного из умнейших людей, которых я встречал в жизни, ты один из глупейших, — вздохнул Ри.       — Это бессмысленная фраза.       — Не бессмысленней, чем всё, что я пытался сказать и сделать до этого. Если хочешь, я уйду.       — Да нет. Не хочу.       — Ну хоть что-то, — Ри взял меня за руку, а я изо всех сил старался не думать, откуда у него эти мозоли.