Argo

Они приезжают вдвоём. Он на кремовом диване в бежевых брюках, коричневых оксфордах, синем пиджаке в красную полоску и белой рубашке. Платок на шее за расстёгнутой верхней пуговицей, длинные носки под задранными брючинами. Он снова в очках, не намерен со мной разговаривать. Шпильки стучат по ламинату. Кондиционер развеивает розовое платье и волнистые волосы. Золотой браслетик на левом запястье, в ушах пусеты. Сегодня нежная и взволнованная. Притворство? Она нервничает, бродит по кабинету, заламывая пальцы. — Можете присесть, — показываю на кресло. — Нет, я в порядке. Будет лучше, если немного похожу. Он невозмутим, в руках телефон. Просто так, что ли, приехал? Посидеть у меня? — Когда это произошло? — Было лето, очень жарко. Зной такой сильный, что плавился асфальт. Спасала природа. Мне исполнилось семь. Тебя изнасиловали в 7 лет?! Она старается отвлекаться, смотрит то на аквариум, то на полки с цветами. — Жара медленно спадала, приближался закат. Люди верят: если закат красный, жди хорошую погоду на следующий день. В тот вечер он был особенно красным, — Магдалена замирает. — Мама уехала в город, её не было дома. — Это происходило не в Париже? — Пригород. У нас там небольшое владение. Я помню дурацкую жару, — Магдалена шагает по кабинету. — В детстве погода не так ощущается, как во взрослом возрасте. Может, и не было жарко. Если бы я сейчас оказалась на том участке, с меня лился пот. Я бегала с воздушным змеем, он готовил ужин, — усмехается. — Мама приготовила лазанью, а мне её не хотелось. Тогда он предложил сделать бургеры. Я обрадовалась, потому что мама запрещала фастфуд. Загородный дом, маленькая девочка и насильник. Ребёнок без родителей? Матери нет, где отец? Магдалену изнасиловал кто-то из прислуги? — Я бы сейчас не отказался от бургера, — говорит Реме. — С двумя котлетами, тремя видами сыра и соусами, — смотрит на правую руку с кольцом на мизинце — это перстень в виде короны. — Чтобы есть его без приборов и не стряхивать с пальцев сок от мяса, — язык касается нёба, издавая громкий звук. — Заедем в бургерную на обратном пути, Делия? Не отвлекай её! Не сбивай! — Месье Реме, хотите присоединиться к сеансу? Он не отвечает, утыкается носом в экран телефона. — Что было дальше, Магдалена? — Мадемуазель Соваж-ж, — натянуто произносит Реме. — Вам по статусу не положено обращаться к ней по имени, доктор Ольмедо. Магдалена обхватывает плечи руками и сердито кричит: — Сандро, замолчи, пожалуйста! Он склоняет голову набок и откидывает назад. — Я ощутила его губы вот здесь, — дотрагивается до шеи. — Он всегда меня целовал, но те поцелуи были иными. Я почувствовала что-то ещё, это оказался язык. Он убрал мои волосы и оголил плечи. Тарелка с бургерами и стеклянные стаканы с соком стояли на траве. Мы сидели в кресле и смотрели на закат. Он был в шортах, кедах, расстёгнутой полосатой рубашке с коротким рукавом. Я всегда считала его красавцем. Реме отрывает взгляд от телефона и переводит на дочь. — Он слизывал пот с щеки, мне так казалось. Я ощущала жар от уходящего солнца. Мягкая рука скользнула под платье. Постоянно что-то упиралось, — Магдалена хмурит брови и закрывает глаза, — всё больше и больше. Он проводил пальцами по внутренним сторонам бёдер, языком — по губам. Мне стало ещё жарче. Спина потела от его мокрой груди. Он раздвинул ноги и засунул руку глубже. Так странно. В голове мелькала мысль, что этот вечер прекрасен. Передо мной невероятный закат, я на коленях у самого красивого мужчины. Вот рука убралась, зашипела ширинка. Он усадил меня удобнее. Вошло что-то совсем иное: круглое, продолговатое и горячее. Кипяток ошпарил между ног. Я дёрнулась, его губы впились в мои. В тот раз он целовал меня иначе. Разве нужно целоваться с языком? За спиной происходили странные движения, не менее странным оказалось… проникновение. Боль не ощущалась, потому что всё внутри было мокрым… Как я могу потеть внутри? — Это продолжалось долго? — Я не считала время. Мне нравилось происходящее. Всё закончилось после того, как он вышел и оставил следы на трусах, — она поворачивает голову на меня: — Он кончил и откинулся на спинку кресла, притянув меня за собой. Солнце скрылось, мы сидели одни в сумерках. — Ты не описываешь всё в деталях, — упрекает Реме, глядя в телефон, а не на дочь. — Потому что я не помню деталей! — Магдалена отпускает себя и выплёскивает гнев на отца. — Прошло двадцать лет! Мне было семь! Семь лет, когда я видела чёртов закат! Значит, Магдалене сейчас двадцать семь. Выглядит немного постарше. — Когда Ваша мать вернулась домой, Вы ей ничего не рассказали? — Мы поужинали, вымыли посуду. Я переоделась в пижаму с мишками, он забрал платье, чтобы кинуть в стиральную машинку. Мама вернулась утром. Я сказала, что мы чудесно провели вечер. Она поцеловала и меня, и его. — Пижаму с мишками ты помнишь. — Потому что она была моей любимой! — Месье Реме, обвиняете дочь в клевете? Склонны ей не доверять? — Я всегда верю Делии, доктор Ольмедо. Уверяю Вас: её слова — правда. — Где были Вы, когда дочь насиловали? — Ближе, чем Вам кажется. — Вы всё видели? — Да. — И ничего не сделали?! — Я был не в себе и плохо себя чувствовал. Реме убирает телефон во внутренний карман пиджака. Левая рука на спинке дивана, правая — на подлокотнике, нога на ногу. Тебе не стать, как он. Это не твой диван. — Как продолжилась Ваша жизнь, мадемуазель Соваж? — Подобного не случалось. Когда мы оставались одни или во время домашних посиделок, он целовал меня, обнимал и шептал нежности. Я поздравила его с сорокалетием, а он, когда гости отвернулись, поцеловал меня взасос. И так продолжилось… по сей день. — Вы же образно это говорите, верно? — Сегодня перед отъездом, когда я надевала платье, он подошёл со спины, спустил лямку и поцеловал, — она дотрагивается до левого плеча, — поднимаясь губами по шее. Реме сверлит её взглядом. — Мне было приятно, но я вырвалась. Я не понимаю. Как отец не замечает происходящего? А что если насильника не существует? Если это бред фантазии? Ложь, подобного не происходило и не происходит в жизни Магдалены. — Мадемуазель Соваж, Вы принимаете какие-нибудь лекарства? Например, успокоительные или витамины? — Нет, я не пью таблетки. Я и по врачам редко хожу. — Делия никогда не наблюдалась у специалистов. — Вы думаете, следует? — Я считаю дочь здоровой, просто впечатлительной. — С кем Вы проживаете? — спрашиваю у Магдалены. — Я живу в отдельной квартире, но на момент подготовки к свадьбе мама уговорила меня переехать в родительский дом. Центр всё-таки. Удобно, всё необходимое для торжества рядом. — Вы живёте в одной квартире с матерью, отцом и прислугой? — У нас нет прислуги, мы в ней не нуждаемся. Машины водим сами, — Реме усмехается низкому поступку. — Как же Вы не заметили, что утром кто-то целовал Вашу дочь? — Кроме меня и матери, Делию никто не целует. Ну её Дэниэл тянет губы. Я закрываю на это глаза. Имя жениха будущий тесть произнёс с пренебрежением. Недолюбливаешь? — Почему Вы, мадемуазель Соваж, упорно не произносите имя насильника? Оно у него есть? — Конечно есть. Я не хочу называть его имя. — Больно вспоминать? Представлять? — немного надавлю. — Насильственные действия вспоминать проще, чем имя ублюдка?! Реме резко поднимается, кабинет накрывает хрипловатый звонкий голос: — Я попрошу выбирать выражения! Вы не смеете разговаривать таким тоном и напирать на мою дочь! — поправляет пиджак. — Хотите лишиться должности? Меня поражает его реакция. — Что конкретно Вам не понравилось? Магдалена Соваж пришла сюда, чтобы навсегда закрыть тему изнасилования. Мы говорим о далёком вечере, когда ей было семь лет, проходимся по деталям и действиям. Мы говорим о сексе, месье Реме, об ужасном сексе, с которым столкнулась Ваша дочь, в то время как Вам нездоровилось. Неприятно слышать? Закройте уши, а лучше покиньте кабинет и дождитесь своего персонального сеанса! — от злости бросаю ручку на раскрытую тетрадь. — Не стоит пугать меня властью, месье Реме. Вы и представить не можете, с какими пациентами мне доводилось сталкиваться. Дорогие часы и костюм за пару тысяч евро не пугают, как и глаза за красной пеленой. Реме делает три шага к столу. Я начинаю нервничать. — Магдалена, — он указывает на дверь, — твой сеанс окончен. Покинь, пожалуйста, кабинет, — без угрозы в голосе. Не приказ, просьба. Тон спокойный и умоляющий. — Спасибо за сеанс, доктор Ольмедо, — Магдалена снимает сумочку с вешалки. — Простите за непристойное поведение, — открывает дверь и остаётся ждать отца. — Дело не в том, что мне неприятно слушать трагическую историю Делии. В данном случае я за правду, — он наклоняет голову и снимает очки. Берлинская лазурь, бриллиантово-синий, глубокий синий, горечавково-синий, капри, мёртвенный индиго, синяя сталь. Множество оттенков смешивается в глазах Александра Реме. Галактика. Как ты посмел скрывать за очками потрясающее зрелище? — На моём сеансе подобной белиберды не будет, уж я-то помню всё от и до. Вам понравится, доктор Ольмедо, не сомневайтесь, — Реме разворачивается и направляется к ждущей Магдалене. — Вы же плохо себя чувствовали, когда Вашу дочь насиловали, — кидаю ему вслед. — Впредь попрошу Вас следить за языком, — подносит очки к лицу, — и не разговаривать со мной аналогичным образом, потому что я не допускаю оскорблений в свой адрес. Я не считаю себя ублюдком. Красные линзы закрывают синюю галактику. Реме улыбается, от улыбки по мне проходит ток. Первым из кабинета выходит отец, следом дочь. Запись сеанса. «Она всегда считала тебя красивым. Ты ей нравился в детстве, она видела в тебе идеал. После произошедшего дочь не разлюбила тебя. Ты показал ей, как мужчина должен любить, и она приняла твою любовь. Девочка выросла, ты не можешь её отпустить. Как ты посмел стереть невинную грань между отцом и дочерью? Сандро. Она называла твоё имя, но я его не слышал. Перед голубыми глазами невозможно устоять. Теперь я вижу твоё лицо иным».