Argo

Сегодня они вновь придут на сеанс. Сегодня слово возьмёт насильник. Перерыв в два дня не дал расслабиться. Как жить и работать, зная, что вот-вот придёт мерзавец? Иду в туалет. Сеанс семейства Реме начнётся через десять минут. Нужно абстрагироваться и не принимать на личный счёт страдания других. Прошло двадцать лет, как маленькую Магдалену изнасиловал отец. Что он скажет мне? Как ему было хорошо? Вытерев бумажными полотенцами мокрое лицо, выхожу из туалета в направлении кабинета. Они возле аппарата с кофе и шоколадками. Он нажимает на кнопки, она засовывает монетки. Папочка с дочкой. Как противно! Пар исходит из стаканчика в его руке. Реме залпом выпивает горячий напиток и подходит ко мне. Испарина над верхней губой, глаза за линзами. Он и вправду одного роста со мной. — У Вас мокрый галстук. У тебя мокрая душа, кретин! Фиолетовое поло застёгнуто на все пуговицы, тёмно-серый костюм и чёрные ботинки. Мы похожи. Чёрт. Я в клетчато-серой тройке. — Извините за непристойный вид, — вытираю капли и поправляю галстук. Реме демонстративно сжимает перед носом бумажный стаканчик и выкидывает в мусорное ведро. — И евро не стоит. Куда обыкновенному кофе до твоих стандартов?! Секретарша на ресепшене следит за нами. Магдалена отходит к окну с напитком в руке. Реме смотрит на наручные часы: — Нам ждать семь минут, или Вы примете раньше? — Хочется поболтать? Он приближается шнобелем: — Хочется испортить Вам день. — Прошу, — указываю на белую дверь, — заходите в кабинет. Она садится на кремовый диван — сегодня это её место, и достаёт из сумочки пачку сигарет. У меня нет пепельницы, красавица. Он кладёт на подлокотник очки с пиджаком. Фиолетовое поло с коротким рукавом на теле в облипку. Реме словно читает мои мысли или замечает, что я его рассматриваю. — В облипочку, — проводит ладонями по груди, — как вторая кожа. Очень острые плечи, кости выпирают. Он худенький, но поджарый. Ткань на животе обрисовывает кубики, бицепсы перетянуты манжетами. В образе кричит одно, к сожалению, не глаза, а татуировка. Левая рука полностью покрыта чернилами. Это называется рукав? Я не смыслю в тату. От запястья вверх под манжет уходят разноцветные квадраты с размытыми контурами. Реме двигает кресло спинкой к окну. Слева дочь, справа я. Стопы на полу, кисти на подлокотниках. Спина не прямая, слегка согнутая. Смотрит вперёд. — Я ненавижу, когда меня называют Алексом. Терпеть не могу. Мы не в Америке, чтобы Александра звали унизительно. Родители обращались полным именем, Сандро появился в школе — так прозвали друзья. Сандро вырос, к друзьям присоединились супруга, дочь, родители стали называть сына коротким именем. Ага, ясно, на что надавить, Алекс! — Я встретил Адору, когда работал в Испании. Познакомились днём, вечером я увёз её во Францию. Через две недели поженились, через год родилась Магдалена. Значит, в Магдалене течёт испанская и французская кровь. Девочка пошла в мать внешностью и характером. — 1997-й год. Последнее радостное лето Делии, потому что осенью она пойдёт в первый класс. Адора поехала в город, чтобы встретиться с давними друзьями. Жена у меня горячая женщина, всегда в окружении мужчин. Ревность? Нет, я ни к кому её не ревновал. Сексуальная неудовлетворённость? Нет, секс был каждые два дня. И тебе было её мало, сукин ты сын! — Июль. Жара сорок с лишним градусов стояла месяц. Не люблю лето, предпочитаю зиму. Вентиляторы не спасали, дождь не шёл с мая. Голова плавилась, мозг медленно разлагался. Я не верю, что погодные условия повлияли на твою психику. — То есть во всём виновата жара? Магдалена допивает напиток и подкуривает коричневую сигарету. Пахнет кофе с шоколадом. — Нет, я этого не говорил. Мне всегда нравилось, когда Делия называла меня красавчиком и целовала в щёки. Она любила сидеть на коленях и обвивать шею руками. От Адоры я не испытывал такую сильную любовь. Магдалена долго затягивается и выпускает дым в потолок. — Она бегала по участку с воздушным змеем. Она сказала: «Пап, не хочу лазанью». Я предложил бургеры. «Быстро не бегай, Делия, будь аккуратна. На улице жарко, не дай бог, лучик солнца ударит тебя по голове». Магдалена подкуривает вторую сигарету подряд. Много куришь, теперь понятно, почему у тебя грубоватый голос. Она курит не потому, что ей хочется, а потому, что отец заговорит о насилии. — Солнце ударило Вам в голову, — говорю с презрением, прокручивая в памяти предыдущий сеанс Магдалены и ручку в пальцах. — Ничего мне не ударяло, доктор Ольмедо, — Реме встаёт и делает два шага вперёд, засунув руки в карманы. — Всё было… нормально, всё было, как обычно. Я вытащил складное кресло, взял ужин и позвал Делию. Мы поели. Дочка, — улыбается, — как всегда, испачкалась соусом, — склоняет голову набок и смотрит на аквариум. — Солнце начало садиться за горизонт. 1997-й год. Небольшой двухэтажный дом, огороженный участок и девочка в нежном платье, сидящая на коленях у отца. Реме одет в шорты, кеды и полосатую рубашку с коротким рукавом. У тебя уже набита татуировка? — Она сидела у меня на коленях, было приятно, спокойно. Пот, — дотрагивается до лба, — стекал на глаза. Мокро и липко. Жарко, но от её тела не исходило пламя, лишь обволакивающая теплота. Я прижался к спине оголённой грудью, платье тут же прилипло ко мне. Магдалена делает затяжку за затяжкой. Третью не подкуришь? — Уткнулся носом в щёку. Подумал, — поднимает глаза к потолку и закрывает, — как хорошо вдвоём. У меня лопатка болела, — лицо обретает первоначальное выражение мудака, — ноющая боль донимала. Я положил руку на бедро дочери, в таком положении мне стало полегче, Делия перебирала звенья браслета и проводила ногтем по линиям татуировки. Я начал покачиваться в кресле, усиливающиеся трения пригнали кровь в нижнюю часть тела. Я напрягся от представления, что вхожу в Делию, и от этих фантазий у меня возникла эрекция. Я понимал, кто на коленях, понимал, что вижу дочь, но я захотел её прямо сейчас, в тот момент, когда она смотрела на закат, — опускает голову. — Рука скользнула на внутреннюю сторону бедра. Блаженство. Я целовал её, но не как раньше. — Ты засунул головку указательным пальцем, — сигарета дрожит. Реме смущается и тихо усмехается: — Да. Я не сразу вошёл. Нужно было её подготовить. Сначала средним пальцем прошёлся по правой губе, затем — по левой. Проводил, слегка касаясь клитора. Она едва дышала, но грудь вздымалась. Мокро, очень мокро с каждым вводом нового пальца. Я не вошёл сразу, понимал, что дочери будет больно. Дразнил головкой, Делия не осознавала, что это. Чуть-чуть раздвинул и надавил указательным пальцем. Вот так я и вошёл: без усилий, без боли. Спокойно и быстро. Я был готов кончить уже тогда, в самом начале. Разве молодость, разве молодое тело, способны так повлиять на мужчину? — Реме поворачивает голову на меня. — Я прижал её к себе плотнее, стал входить глубже и настойчивее. Понимал, что она не убежит от меня. Крепко держал и целовал эти… маленькие губы и крохотный язык, а влага всё текла и текла, я чувствовал пахом, словно мороженое таяло на члене. Ванильное молоко стекало от головки по стволу. У меня никогда подобного не было. Мне никогда не было так хорошо! Магдалена докуривает и выдыхает струю дыма, тушит сигарету в бумажном стаканчике из-под кофе. — Я не хотел, чтобы это прекращалось, чтобы солнце исчезло, но я не думал кончать в дочь. У меня не было сил. Всё действие продолжилось минут пять, не более. Самый короткий и невероятный секс. Когда она лежала на мне, я трогал грудь под платьем. Зачем? Не знаю. Хотелось дотронуться до твёрдых сосков, чтобы вновь возбудиться. Я обнимал Делию, она обводила пальцами татуировку, — Реме заканчивает рассказ и встаёт лицом ко мне. — Вы изнасиловали дочь. Он вытягивает губы и быстро делает их плоскими: — Красивый закат сводит с ума, доктор Ольмедо. — Дело не в закате! Не в жаре, не в любви дочери, не в боли в лопатке. Месье Реме, Вы изнасиловали дочь. — Это не насилие, она не сопротивлялась. — Потому что она понятия не имела, что с ней делали. — Дело не в том, что между нами было, а в том, что будет. Магдалена спокойна, пальцы не дрожат. Она искоса поглядывает на отца, принимая его видение ситуации. — Хотите повторить? Об этом Вы мечтаете двадцать лет? — Рассказать, что было сегодня утром? О нет, не желаю слушать о твоих приставаниях к дочери! Реме подходит к столу, грудные мышцы отчётливо виднеются под облегающей футболкой. Ближе, громкие шаги по ламинату. Слишком острые плечи, слишком плоский живот, хотя при дыхании покрывается кубиками. Манжеты сильнее врезаются в бицепсы. Он ставит кулаки на стол и сгибается. Я не чувствую запаха, от него ничем не пахнет. Вблизи голубые глаза мучительные из-за мешков, свисающая с подбородка кожа напоминает о возрасте, глубокие морщины делают его привлекательно-уродливым. Реме похож на помотанного жизнью мафиози. Кстати, на чём заработал деньги? — Она пошла в душ, — Реме быстро произносит и делает паузу, не тараторит, не сжёвывает фразу — полной контроль над голосом и речью. — Она живёт в комнате для гостей, поэтому пользуется соответствующей душевой, не смежной со спальней. Делия предпочитает черничный гель для тела, мне нравится, когда от неё исходит приторный аромат. Зашумела вода — дочь скрылась за стенками. Что мне оставалось делать, доктор Ольмедо? Ягоды ударили в голову, кровь отлила вниз. Она ничего не поняла, одумалась, когда увидела меня в душевой, увидела полностью голым. Что ты сделала, Делия? — спрашивает, не сводя взгляда с моих очков. Магдалена снова закуривает. «Ничего», — написано на лице. — Она выдавила гель на тело, но не успела втереть в кожу. Для чего нужен отец? — изгибает бровь. — Я сделал это за неё. Как думаете, доктор Ольмедо, Делия смутилась меня? — напрягает губы. — Нет, не удивилась моему внешнему виду, а знаете почему? — самодовольная ухмылка. — Она сама Вам как-нибудь ответит. Мне, например, нравится её фигура, и я не скрываю заинтересованности. Бёдра, живот, грудь — прошёлся руками по всему. Делия, ты отвернулась от поцелуев? Тишина. Магдалена курит, глядя на аквариум. — Она отвечала, доктор Ольмедо. Делии нравится, когда я целую, потому что, кроме меня, никто не подарит губам со шрамом жаркие поцелуи. Я притянул дочь к себе, схватив за ягодицы. Приятные и упругие, восхитительные на ощупь. Поцелуи продолжались до тех пор, пока член не занял удобное для нас обоих положение. Вошёл ли я? Н-е-е-е-т. Без разрешения Делии я этого не сделаю. Под влагалищем, меж бёдер, любить её волнительно. Кто-то подумает, что таким образом я дразню, отчасти правда, возбуждение усиливается от трения, мягкой воды и близкого контакта. Желание возросло, доктор Ольмедо, когда она обняла за плечи и придвинулась. Особый способ достижения оргазма. Я провёл головкой по половым губам, раздвинул и не вошёл. Не понимал, что текло по мне: вода или похоть? Достаточно нажатия указательным пальцем на головку, и тогда произойдёт то, о чём мы оба мечтаем. Чего я желал? Дистанции. Я грубо отстранил Делию. Она упираются лопатками в стенку кабинки, трясётся. Грудь дочери зажигает меня больше, чем обнажённая супруга. Плечи в мелких каплях, живот пульсирует под моей ладонью. Что же было в душе? Делия, ответишь? Магдалене приятно вспоминать утро? — Взаимная мастурбация. Она кончила мне в руку, я — ей на ягодицы. Возможно, я нарушил правила, потому что вошёл в неё, однако и она удовлетворила меня сполна. Я просил её об этом, доктор Ольмедо? Запер дверь в душевой? Положил руку дочери на член? Нет. Реме кивает: — Разве жертва изнасилования подпустит к себе ублюдка? Думайте: было ли изнасилование двадцать лет назад, или перед Вами стоит ублюдок? — У Вас… — горло пересыхает, — своеобразные отношения с дочерью. — Всё чрезмерно просто: я хочу Делию, она хочет меня. Сцепление выжато, осталось надавить на газ. — Уверены, что я буду правильной педалью? Реме приближается лицом: — Думаю, Вы не тормоз, доктор Ольмедо. — Думаю, — Магдалена тушит сигарету, — твой сеанс, Сандро, подошёл к концу. Нам пора. Реме хрустит костяшками на кистях. Выпрямляется и выдвигает нижнюю челюсть. — Это было увлекательно, доктор. Мне понравилось. Магдалена благодарит за сеанс, не извиняется за обкуренный кабинет и поспешно выходит. Реме забирает пиджак и оставляет меня, не сказав ни слова. Срочно открыть окно! Дым впитался в белые стены и полки! Пожелтеют! Сколько смрада и запаха курева! Отныне ненавижу шоколад, он ассоциируется с табаком. Запись сеанса. «Кожа бледная, костяшки красные, ногти подстрижены. Светлые волосы торчат из татуировки. Единственный рисунок? Ты прижался к ней в душе, прикоснулся кубиками к мокрому телу. Если мы одинакового роста и телосложения, то и длиной члена не отличаемся. Твоего размера хватило, чтобы возбудить её без проникновения. Предпочитаешь руку дочери на члене, чем жены, чем мужчины. Ты мне противен! Завышенная самооценка, приторно-пульсирующий голос, дразнящие до ужаса глаза и искушаемые губы. Сволочь! Мразь! Теперь я понимаю, почему она не в силах устоять пред тобой…» Иду в туалет, много выпил воды. Сколько прошло времени после сеанса? Не больше трёх минут. Реме моет руки в раковине. Тоже поссать приспичило? — Наши туалеты лучше кофе? — Самое лучшее в клинике — это Вы. Какого хрена я подпираю спиной дверь? Я же не боюсь старого зазноба! Нет, всего-то не хочу справлять нужду при нём. — Думаете, я подыграю Вам? Встану на Вашу сторону? Не дождётесь. — Не принимайте близко к сердцу чужие проблемы, доктор Ольмедо, — вытирает руки бумажным полотенцем. Реме без пиджака и очков. — Я против инцеста. — Сказал человек, не совсем поддерживающий традиционные сексуальные отношения. Что? К чему он… клонит? Ощущение, будто у меня клаустрофобия. Три раковины, три кабинки, три писсуара и два человека. Стены сдавливают, пол мерцает. Не могу пошевелиться. Реме смотрит в зеркало. — Где Ваша дочь? — В машине курит. — Не слишком ли много она курит? — Предпочитаю курящих женщин, — протирает лоб пальцем и поворачивается ко мне: — Не осуждайте меня за любовь к дочери. Я хожу на сеансы не ради этого. — Разве я Вам что-то сказал? Кажется, сегодня даже не оскорбил. К тому же… я не предполагал, что Вы и есть тот самый «человек на закате». — На закате солнца или дней? Ссать хочу! — Не думаю, что Вы намного старше меня. — Сколько Вам? — Пятьдесят в конце лета. — Я пережил этот возраст, — стоит напротив, руки в карманах, покачивается на каблуках. Что со ртом? Язык натягивает нижнюю губу. — Вы женаты, судя по кольцу. — Да. — Давно? — Почти двадцать лет. — Супруга в курсе? — В курсе чего? Реме расстёгивает ширинку и засовывает руку. Эй-эй-эй! Не делай здесь аморальных вещей! — Что Вы?.. Что вытворяете? Он застёгивает ширинку. Смеётся. — Ничего. Я не делал того, что Вам бы не понравилось. — Онанирующие мужчины не выглядят привлекательными. О-о, всё, больше не вытерплю. Делаю шаг от двери, но меня останавливает голос Реме. — Какие мужчины Вас привлекают? — толкает в грудь выпрямленными пальцами. Какого?.. Что ты себе позволяешь? Ты же не собираешься… изнасиловать меня? — Месье Реме, Вы ведёте себя максимально странно… Он ставит руки по бокам от головы. Я в клетке из его плоти. — Рыбак рыбака, доктор Ольмедо, — голубые глаза не моргают, не блестят. Реме опускает взгляд на губы и приближается. Кажется, моча превращается в пот, стекающий по вискам. — «Ру Лафайет»? — гладит живот, поправляет на мне жилетку. — Сидите за столом прямо, чтобы на ткани не оставались складки. Вы портите осанку сколиозом. Уже отметили мою спину? Не доводите до подобного, доктор Ольмедо. Последний штрих. Реме расслабляет галстук, проводя указательным пальцем под воротничком рубашки. Указательный палец. Зачем трогаешь шею и смотришь выше подбородка? — До следующего сеанса, — Реме мягко касается бицепса. Я отодвигаюсь, выпуская его из туалета. Туалет! Я больше не во власти мужчин. Ни один мужчина не покорит меня, даже ублюдок Реме. Вернувшись в кабинет, в запись сеанса добавляю слово. «Бисексуал».