Argo

Его бизнес — компания «Legrand». Его статус — директор по коммуникациям. Н-да, представляю, как Реме общается с коллегами, как за овальным столом ведёт собрание. Что мне известно о «Legrand»? Они продают розетки. Видел в строительном магазине. У меня дома розетки другой фирмы. «Продукция: электрооборудование, структурированные кабельные системы, системы автоматизации, защитно-коммутационное оборудование, распределительные шкафы и щиты, ИБП, системы видеонаблюдения, решения для ЦОД». Что такое ИБП? Что такое ЦОД? Хочется верить, что Реме в этом шарит. Закрываю Википедию и перехожу на другой сайт. «Александр Реме родился в 1963-м году в Авиньоне». Город готики: мост Сен-Бенезе, собор 12-о века со статуями Девы Марии и мавзолеем папы Иоанна 22-о. Тебе подходит Авиньон — это я говорю Реме на фотографиях. С детства увлекался физикой и математикой, закончил соответствующий институт в Париже и в возрасте двадцати семи лет уже занимал высокий пост в «Legrand». В двадцать семь? Сколько ему сейчас? Пятьдесят четыре. В двадцать семь лет у него родилась Магдалена. Кого я вижу перед собой? Александра Реме. Фотографии разных годов: пятнадцать, двадцать, десять, шесть лет назад. Всё тот же Реме. Чуть моложе, менее морщинистый, но властный. Меняются костюмы и состояние кожи, Реме остаётся неизменным. Общий кадр. Коллеги не догадываются, что ты сделал с дочерью. Когда они узнают правду, твои розетки перестанут работать. Звонит стационарный телефон на столе. Секретарша. — Слушаю? — Доктор Ольмедо, госпожа Соваж отменила сеанс. — Вот как? Магдалена должна была прийти сегодня после обеда. — Причину не объяснила, новую запись не огласила. — Какой у неё был голос? — Довольно отстранённый и надменный. «Отмените мой сеанс у доктора Ольмедо», — секретарша имитирует интонацию Магдалены. — Больше ничего не сказала. — Что по Реме? Тоже не придёт? — Про него ни слова. — Я тебя понял. Будут новости у этой парочки — набери. Красавица, ты хочешь покончить с отцом или нет? Сначала находишь психиатра, а потом бежишь после третьего сеанса. Или он тебя… или ты с ним?.. Проверить? Десять минут до обеденного перерыва. Открываю старый документ на ноутбуке, присланный секретаршей перед первым приходом семейства Реме. Ага, телефончик Магдалены, Александр номер не оставил. Отлично. Набираю со стационарного, нечего пускать пациентов в личную жизнь. Угу, а сам лезу! — Да? — английская речь. — Мадемуазель Соваж? Доктор Ольмедо. — Здравствуйте, я не приду сегодня на сеанс. Чувствую себя учителем, у которого ученица прогуливает урок. — Знаю. Звоню убедиться, что причина банальная и не страшная. — Работа, доктор Ольмедо. Магдалена работает в парфюмерной компании. Женские руки не предназначены для розеток и проводов. — Вы уверены? — Да… — чуть погодя утвердительно: — Да, доктор. — Что-то произошло утром? — Не то, на что Вы намекаете. Ладно, не придёт и не придёт, не силой же тащить на сеанс? — А Ваш отец? Мне ждать его? — Понятия не имею. Я сейчас на работе, где Сандро — неизвестно. Он волен делать, что ему захочется. — Именно поэтому Вы отменили сеанс? Молчание. — Доктор Ольмедо, я подумаю насчёт следующей встречи. Вы работаете до восьми? Это Ваш личный номер? — Рабочий. — Я подумаю. До свидания. Она нервозна и немногословна. Господи, сделай так, чтобы Реме не приехал. Час дня. На обед сырный суп с зажаренными гренками. В дверь стучат. — Да? Это Томасино, детский психиатр, мой коллега со второго этажа. — Пообедаем вместе? — Что произошло? — Мальчик умер, четыре годика. Два месяца ходил на сеансы. Дерьмо. У Томасино в подсобном помещении микроволновка, в одном из ящиков бутылка «Шото Монроз», вина из самого Бордо. Детский психиатр не пьёт крепкий алкоголь, не курит толстые сигареты, подстригает только кончики волос. Томасино — сорок один год, не женат, детей нет. Рост — сто восемьдесят три, худощавый, живёт с матерью. Открытый гей, добрый по натуре человек с яркой «пидарской» жестикуляцией и интонацией. Какое отношение к доктору? Вам не всё равно? Томасино — лучший специалист в своей области, а кто его трахает, вас не касается. — Расскажешь подробнее? Мы располагаемся на тахте за журнальным столиком. Стены кабинета обвешены рисунками пациентов — каждый ребёнок благодарен доктору. На полу коврики, стеллажи заставлены игрушками. Томасино не хватает белого халата и весёленького галстука, чтобы быть похожим на педиатра. В облегающей блузке и узеньких брючках с маленьким каблучком на ботинках он смахивает на педика. — У Антуана диагностировали генетическое заболевание, вследствие которого лицо обезображено. У него нет друзей, но любовью не обделён. Поверь, там есть, чему пугаться. — Фотографию не сделал? — Не успел. Томасино фотографируется с пациентами по окончанию терапии. — Как он умер? — На детской площадке. Лазал по лесенкам, какой-то мальчик полез вне очереди, толкнул Антуана, и тот упал на землю, ударившись головой о перекладину. — Ужас. Томасино следит за фигурой и духовным состоянием, поэтому причисляет себя к сыроедам, а по выходным занимается йогой и читает мантры. Курит специальные сигареты с маслом в составе. Пахнет сельдереем из контейнера Томасино. Ненавижу сельдерей! — А к тебе его зачем водили? — Антуан был замкнутым ребёнком. Родители предполагали, что аутик, но это не так. Люк, с обезображенным лицом я бы тоже замкнулся. Томасино найдёт подход к любому ребёнку, но не к взрослому человеку. Я видел, как работает коллега. В такие моменты плевать, что доктор с длинными волосами разговаривает как девочка. — Тебя оповестили родители? — Да, и пригласили на похороны. Представляешь? — Томасино медленно жуёт брусочек сельдерея. — Мои первые похороны пациента. Я не хоронил пациентов. Меня не приглашают на подобные мероприятия. Раз в год я посещаю одну могилу в Бордо. — Хороший мальчуган. Добрый, искренний. Всегда заходил в кабинет с улыбкой. Любил петь песенки. Обещал стать певцом. Томасино проплакался. Нельзя становиться друзьями с пациентами, но иногда мы не можем поступить иначе. — У тебя что интересного? — Парочка одна не даёт покоя. — Дубасят друг друга? — Скорее морально, чем физически. Томасино, сексуальное влечение способно свести с ума? — Ой, у меня порой такой недотрах, что я задницей насаживаюсь на дверные ручки, а на продолговатые предметы вообще не смотрю. О каком сумасшествии мы говорим? — Когда переходим границы морали. — Оу, у меня был партнёр, наваливший на радостях во время секса кучу на белую простыню. Как тебе такое? — Запахло неприятным. Томасино смеётся: — Вот-вот. Говнецом, да? Ты сказал, парочка? Мужчина и женщина? — Да. — Кого выберешь? — В смысле? — Они симпатичные? — Обычные. — Я повторю: кого выбираешь? — Зачем выбирать, Томасино? Они — пациенты. — Никогда не разглядываешь того, кто к тебе ходит на сеансы? — Разглядывать — это одно… — А представлять — другое. — Не говори, что представляешь детей! — Геями не становятся, Люк, ими рождаются. В некоторых своих пациентах я вижу будущих гомосексуалов. Что тут такого? Их нутро пока спит. Кто знает, вот так придёт повзрослевший больной и вскружит мне голову, и что делать? Вот так придёт красавчик, и я потеряю голову. — Она красивая? — Очень, — тут же вырывается. Томасино улыбается. — Каков он? Мысли, как детали внешности Реме, расплываются по серому веществу. Я не вижу образ цельным. Мелькают очертания кистей, плеч, пальцев с кольцами и губ. Глаза не соединяются в единый голубой цвет. — Мужчина как мужчина. — Э, нет, Люк. Мужчины либо нравятся, либо — нет. Томасино знает о моей бисексуальности. — Мне всегда казалось, что между женщиной и мужчиной ты выберешь мадемуазель, но тело твоё будет желать месье. — Я не желаю этого месье. — Почему? Люк, сначала ты западаешь на внешность, а после ковыряешься во внутренностях. — Ты не разбираешься в мужчинах, раз они у тебя срут в кровати. Томасино громко смеётся и идёт в подсобку мыть контейнер из-под овощей: — Твой пациент такое не учудит? — Думаю, он не позволит поковыряться в себе. — А ты уже к нему ручки тянешь, чтобы помацать. — Стараюсь соблюдать дистанцию. Мы выходим на улицу покурить. Пахнет, как в магазине с ароматоварами для транса. — Чего хотят твои пациенты? — Томасино выдыхает дым вытянутыми губами. — Забыть старые обиды. — Муж и жена? Качаю головой. — Любовники? — Вроде того. — Снова тебя посвящают в сексуальные извращения? — Хотя бы на работе поговорю о сексе. — А дома? — Даже разговоров нет. В последние месяцы Мишель охладела ко мне в сексуальном плане. Жена не даёт себя трогать. Женщины после сорока либо холодные, либо чересчур горячие. Мишель я отношу к первой категории. — Он запретный. Можно сказать, симпатичный. Есть нечто в его внешности соблазнительное и отталкивающее. Он мне не интересен как мужчина, я презираю его как человека, но стоит ему появиться… становится не по себе. Не хочу, чтобы он посещал сеансы. — То есть ты бы его не трахнул? Я всегда выбирал сладких мальчиков, коим является Александр Реме. — У меня встаёт на сучек, а не на ублюдков. — Значит, всё-таки женщина. Люк Ольмедо выберет женщину. Она красивая. С этим не поспоришь. Томасино пятнадцать минут рассказывает о новом ухажёре, которого в очередной раз не познакомит с матерью. Она до сих пор верит, что сын образумится. — У тебя работает принтер? — Да, а что такое? — Мой сломался, в ремонте до следующей недели. Я распечатаю с флешки пару тестиков? — Без проблем. Мы подходим к открытому лифту. — Подождите-подождите, — Томасино просовывает руку между дверьми. — Извините, не видел, чтобы сзади кто-то шёл. Мать твою, я по голосу узнаю! В авиаторах Томасино отражается Реме. Он помогает открыть лифт и отступает к зеркалу. — Ой, а я так люблю сзади, — признаётся Томасино. Я делаю вид, будто не знаю Реме. На наручных часах 13:54. Приехал на шесть минут раньше. Реме смотрит вперёд сквозь красные линзы. Белая футболка, зауженные брюки Виттоновской расцветки, песочный пиджак и коричневые оксфорды. В лифте пахнет сельдереем! — Вам какой? — вежливо спрашивает Томасино. — Уступаю. Нажимаю на четвёртый этаж. Томасино стоит рядом, Реме — отстранённо в углу со скрещенными на паху кистями. Трое в лифте. «Какой красавчик», — говорит губами Томасино. «На любителя», — опровергаю замечание. — Заметил, да, — Томасино обмахивается ладонью и незаметно косится на Реме, — как сегодня жарко? — Презираю жару. Контейнер медленно скользит в потной руке. В дорогом костюме и с дешёвым контейнером! Ажурные усы не самое смешное в образе. Лифт открывается, но Реме не следует за нами. В коридоре смолкает музыка. Секретарша за ресепшеном смотрит телевизор и допивает кофе. — Никто не звонил? — спрашиваю её. — Нет, доктор Ольмедо, — она переводит взгляд с нас на человека в конце коридора. По широко открытым глазам понятно — Реме идёт. — Где твоя флешка? Томасино первым заходит в кабинет и усаживается за ноутбук: — Красивый и с тараканами в голове. Ты понятия не имеешь, с какими именно! Томасино печатает шесть листочков и вскоре удаляется к себе. Время 13:57. Прогуляюсь в туалет. Реме ожидает на диване, уткнувшись в телефон. Что нужно? Обеденный перерыв не закончился. Ровно в 14:00 прохожу мимо него и занимаю рабочее место в кабинете. Не идёт. Не врывается на приём. Прикидывается хорошим? Звоню на ресепшен: — Включи громкую связь, — громкий гудок в трубке. — Месье Реме отменил сеанс? — в кабинете слышу свой голос из коридора. Секретарша несколько секунд молчит: — Нет, доктор Ольмедо. Месье Реме ожидает. — Кого ожидает? Меня? Не я бегаю за пациентами, а они за мной. — Пропустить? — Если месье Реме не хочет пропустить свою очередь. Громкий гудок в трубке, секретарша переключает на обычную связь. — Хоть один мускул дрогнул на его лице? — Ни один, доктор Ольмедо. Кремень. — Проходите в кабинет, — приглашает секретарша. Реме в бежево-песочных оттенках по-тихому заходит и останавливается по центру. Я отрываюсь от экрана ноутбука. Ты сегодня по-особенному странный. Реме убирает очки в карман пиджака и скрещивает руки за спиной, ковыряет мыском ботинка швы ламината. — Почему она меня не любит? Я слышу боль в голосе. Несправедливость поглотила обиду. Потому что ты её изнасиловал. — У Вас есть предположение? — Нет. — С чего Вы взяли, что она Вас не любит? — Нет взаимности. — Она была? — Всегда. — Что произошло сегодня? Что Вы сделали такого, что Ваша дочь отменила сеанс? — Когда Делия собиралась на работу, я поцеловал её, но в ответ она не поцеловала меня. Какая трагедия! Не почувствовал язык дочери во рту — день не задался! Реме смотрит в ожидании. — Продолжайте-продолжайте. Не смею перебивать. — Она всегда мне отвечала на поцелуй. И вот я целую её утром и чувствую губами: «Мне всё равно на тебя». Это хуже, чем услышать: «Когда ты сдохнешь?» — Этот момент заставил Вас усомниться в чувствах дочери? Может, Вы плохо целуетесь? — Я достойно целуюсь. Не будем проверять! — Месье Реме, Вы теряете Магдалену как дочь или как женщину? — Это равносильно. — Так не может быть. — Это равносильно для меня. — Пускай. Равносильно для Вас, но не для других. Умейте слушать других, прислушиваться к другим. Вы же в глубине души понимаете, что подобная связь аморальна. — Это Вы так считаете, доктор Ольмедо. — А как же Ваша жена и мать Магдалены? Как же коллеги по работе? Если связь отца и дочери естественна, почему боитесь огласки? — Вы обсуждаете личную жизнь с друзьями и коллегами? — Месье Реме, моя супруга — не моя родственница. Он опускает руки по швам и двигает пальцами. Серебряный браслет на несколько размеров больше запястья, звенья ложатся на середину тыльной стороны ладони. — Я не сделал ей ничего плохого. Я люблю её, и всё, что мне нужно, — это любовь Делии. — Как к отцу или как к мужчине? Он не отвечает. — Это равносильно, — отвечаю за него. — Что Вас пугает больше всего в нашей истории? — Реме садится в кресло по мою правую руку и закидывает ногу на колено. — Кровное родство? — Безусловно. — А маленькая девочка? — Это уже серьёзная статья. — Я не засматриваюсь на маленьких девочек. — Верно. Ваше сердце занято дочерью. Он ставит локоть на подлокотник, упирается безымянным пальцем в нижнюю губу, указательным и средним — в висок. — Месье Реме, она не будет Вам принадлежать полностью. — Кто это сказал? Вы? — Общество. Дочери — не женщины. — Половые органы указывают на обратное. — Что есть в Магдалене, чего нет в Адоре? Молодости, красоты, частички Франции в крови, частички Александра в темпераменте. — Хочешь встретить идеального мужчину, воспитай его сама. Хочешь увидеть идеальную женщину, сделай её сам. — Матери воспитывают сыновей, понимая, что те, повзрослев, выберут другую женщину. Отцы со скрежетом в сердце отдают дочерей другим мужчинам. — Я её создал и никому не отдам. — Вы сделали её идеальной для себя? — Да. — Она — человек, месье Реме, а Вы — эгоист. — Пускай. Всё самое лучшее в жизни принадлежит мне. — Вы таким образом самоутверждаетесь? Он откидывается на спинку кресла и скрещивает кисти на животе: — В момент заката я был счастлив. Вы когда-нибудь чувствовали себя счастливым с человеком, которого любите больше всего на свете? Вы когда-нибудь любили человека настолько сильно, что не хотели выпускать его из рук? Я не про жену, доктор Ольмедо. В Вашей жизни был человек, осчастлививший Вас? — У каждого была несчастная любовь. — Кто сказал, что она несчастная? Потому что она закончилась? Потому что этот человек не рядом с Вами? Потому что Вы не дотронетесь до этого человека? Любовь появляется неожиданно. Любовь удерживают двое. Сейчас я один её удерживаю, Делия отходит от меня всё дальше и дальше. «Что ты делаешь? Мне щекотно». «Лежи смирно и получай удовольствие. Когда я ещё тебя смогу потрогать?» «В любой момент». «А я сейчас хочу. Хочу трогать тебя и запоминать. Хочу запомнить тебя таким». — Вы не удержали эту любовь, доктор Ольмедо. Она неожиданно появилась и неожиданно исчезла. — Это была не любовь. Эксперимент. — Удачный? — Для обоих. Просунув палец под линзу, удерживаю слезу внутри нижнего века. — Вы не думали, что Магдалена Вас ненавидит? — С чего у меня возникнут подобного рода мысли? — Вы очерняете её своими действиями и пылкостью, притягиваете сексуально, она идёт навстречу, но искренне ли это? Дочь ублажает отца. Она играет. — Вы не верите в её любовь ко мне? — «Почему она меня не любит?» — вопрос прозвучал от Вас. Любовь Магдалены не дотягивает до Вашего уровня. — Да, я хочу от Делии большего. — Секса. — Непринуждённости, откровенности, открытости, доверия, а уже потом секса. Чувствую, мы ещё поговорим об идеальном сексе Александра Реме. — Она выйдет замуж, уедет, бросит Вас. Это неизбежно. Как бы Вы ни удерживали её за руку. — Я буду держать её за руку, и закат ляжет на наши тела. Он уломает дочь, а она не вздумает сопротивляться. Реме поднимается, застёгивая пиджак: — Делия отменила сеанс потому, что её компания виновна в несчастном случае. Бракованная партия косметики. Мадам в возрасте задохнулась после нанесения крема на лицо. Как трагично. Вчера у мадам погиб внук на детской площадке, а сегодня и она отправилась на тот свет. Антуан. Реме уверенно идёт на выход, но останавливается под кондиционером: — Кажется, аппарат неисправен. — Вам кажется. Вытягивает руку: — В самом деле. О чём ты говоришь, я же чувствую прохладу? — Сами проверьте. Роллс-Ройс очень важен для меня. Подойдя к Реме, я осознаю правоту. — Не дует, — он выставляет правую руку в провокационном приветствии. — Смотрите, волосы не колышутся. Одна сторона кондиционера работает, другая — нет. На меня дует воздух, на Реме не дует. — Мой совет: купите новый. Эта фирма устарела два года назад. Ремонт обойдётся дороже покупки. — Нет, его нельзя заменить. Он должен висеть тут и работать. Тут его место. Он не стареет. Он не устарел. Реме видит психа. Видит подёргивания тела и испарину на лбу от волнения. Жилетка на животе собирается, галстук впивается через воротничок рубашки. — Доктор Ольмедо, кондиционер плохо работает. Необходимо заменить. — Его нельзя заменить! — в холодном поту выплёскиваю на Реме гнев. — Он не прослужит и года после ремонта. — Значит, Роллс-Ройс будет висеть как украшение! Ты не можешь сломаться… не можешь сломаться… — Роллс-Ройс? Ваш личный? Мой личный Роллс-Ройс под потолком. «Нажмёшь сюда, и воздух пойдёт волнами. Ох, как хорошо, волна пошла! Ты чувствуешь, Ольмедо?» Реме склоняет вбок и запрокидывает голову. Видит меня психом. — Я позвоню в фирму и вызову техников. Попрощайтесь с тройкой из «Ру Лафайет» в обмен на кондиционер. — Мне ничего не нужно от Вас! — Вы необъяснимо нервный, доктор Ольмедо. Это всего лишь кондиционер. По какой причине злитесь на меня, ведь не я его сломал? Настаёт момент, когда приходится избавляться от старья. Не знали? В жизни много нового, интересного и таинственного. — Сеанс закончен. Реме делает шаг навстречу, держа руки за спиной. — Вы спрашивали, чем отличается Адора от Делии? Шрамом над губой. Я виноват, что дочку покусала собака. Потребовалось много лет, чтобы завести питомца, — обжигает дыханием губы. — От Вас пахнет сыром. Увы, не самым дорогим и вкусным. Под Вас и дешёвую бутылку вина не выпьешь. — Все деньги трачу на тройки из «Ру Лафайет». Реме наклоняет голову к плечу и ехидно улыбается: — Вы не задали главный вопрос. — Вы ответили на все мои вопросы. — Рыбак рыбака, доктор Ольмедо. — Ошибаетесь… — глаза бегают по лицу в поисках спасения. Голубая галактика прикована ко рту под усами. — Сомневаетесь в моём умении целоваться? Бугры на подбородке становятся реальнее невероятных глаз. Как ты бреешься? Наверное, больно, каждый раз опасаешься, что порежешься. От Реме ничем не пахнет, даже шоколадом с табаком изо рта. Человек без запаха. Он подаётся вперёд, касается верхней губой усов с левой стороны. — Дистанция! — отталкиваю в грудь и отхожу назад. — Дистанция три метра! Правая бровь на лице Реме живёт отдельной жизнью: удивляется, насмехается и ёрничает. — Очень интересный человек, доктор Ольмедо, — надевает красные очки. — Думаю, мы ещё получше узнаем друг друга. Разноцветная Виттоновская клетка плывёт за линзами с диоптриями. Реме покидает кабинет, я не чувствую воздуха из кондиционера. — Что за красавчик?! Он из наших! — радостный голос Томасино. — Люк? Что с тобой? Почему плачешь? Он гладит по жилетке на спине. Полтора часа назад Томасино бился в истерике, скорбя по умершему пациенту, а теперь наступил мой черёд. — Он обидел тебя? — Он обидел другого человека. — Мудак. Не такой и красивый. «Мудак». Томасино уходит принимать нового маленького пациента, я беру трясущимися пальцами ручку. Запись сеанса. «Когда я дотронулся твоей груди, почувствовал кости. Ты — педант, скрупулёзно бреешь лицо, не пропуская ни одного волоска. Целуешься не страстно, твоя страсть дремлющая. Дочь не подарила утренний поцелуй, поэтому ты решил взять его у меня. Ответил бы я? Боюсь представлять, как мои усы оставляют раздражение на гладковыбритой коже. Сырный суп ты бы запил «Розовым Монмейраком». Восемь евро — моя цена. Накинем два евро за старания Мишель. Итого — десятка. Я стал дешёвой проституткой. Луи рассщедрился и обтянул твои ноги клетчатой тканью, а мадам Ольмедо не удостоена поддельной сумочки. Дочь играет с тобой, ты решил порезвиться со мной. Мой эксперимент провалился. Неоднозначно начался и неожиданно закончился. Я предпочитаю винтажность, а не старьё. Чёрно-серый Роллс-Ройс всегда будет обдувать разбитое сердце». Слеза падает на тетрадный лист. «Если он сломается, звони мне — починю». Маленькая акула плавает в аквариуме. Плохая привычка не чистить телефонную книжку. Плохая привычка — синхронизировать контакты, переносить старую жизнь в новую. — Набранный номер не существует, — говорит электронный женский голос. Он существует. Я знаю. — Роллс-Ройс сломался. Представляешь? — собеседник не удивится интонации и слезам. — Да-да. Я тоже не верю. Когда ты его подарил? Точно! Шесть лет назад. Ага, он работает уже шесть лет! Что за вопросы? Конечно я его чищу и мою! У меня пунктик насчёт чистоты, тебя это бесило. Рай — помнишь? Мой белый Рай. Ты приедешь? Починишь кондиционер? Пожалуйста, Фабрис, почини Роллс-Ройс. «Не реви. Я со всем разберусь», — так бы он ответил.