Argo

Субботний день ещё в середине недели я планировал посвятить Мишель и Онри. Не вышло. За продуктами жена пойдёт с сыном. В одиннадцать утра захожу в зоомагазин. Игрушка-пищалка в форме куриной голени и сине-фиолетовая бабочка. Приятно приходить в пустой бутик. Из лежанки на меня набрасывается Горчица. Лай, рычание, чихание и сопли. — Это я. Это Люк, — сев на корточки, подхватываю французского бульдога. — Не узнал? — он перестаёт грубо рычать, облизывает нос и рот. — Это я, да-да. Хороший, хороший кабачок. Горчица — палевый бульдог, старичок по собачьим меркам, ему — девять лет. Момо очень сильно переживает за малыша, к сожалению, «французики» долго не живут. Чёрные брыли седые, крохотный хвостик, как у зайчика, поседел три года назад. Горчица — общительный парень, увы, ни один титул не завоевал, на выставки ходит, чтобы пообщаться с девочками. «Жюри не нравится его параметры», — говорит Момо. Бульдог не крупный, весит одиннадцать килограммов, однако компактный. «Кабачок» — так я прозвал его, когда впервые увидел в «Ру Лафайет» шесть лет назад. — Люк… Из комнаты для пошива выходит мадам в огромной, с синими полосами рубашке навыпуск и чёрных широких брюках. Она красится в белый цвет и выбривает виски каждый месяц. Моя красотка Момо. Она обнимает меня, как старого друга, эмоциональный Горчица на радостях облизывает и хозяйку. — Рассказывай, что задумал, — Момо добавляет кубики льда в приготовленный кофе. Я надеваю Горчице бабочку. Тёмный аксессуар превосходно смотрится на белой «ватрушке». — Он — мой пациент. Я не понимаю его, Момо. Есть догадки, которые необходимо проверить. — Тебе нужна иная обстановка? — Мне нужны я, он и твои костюмчики. — Будь аккуратен, мозгоправ. Реме — тяжёлый человек. — Что ты о нём знаешь? Засунув в пасть новую игрушку, опускаю Горчицу на пол. Маленький кабачок бегает по «Ру Лафайет» с пищалкой в кривых зубах. — Крайне немногословен, отказывается от кофе и чая, приезжает один на багровом «Мерсе». — Один? Без девушки? — Какой девушки? Насколько я понимаю, Реме женат, если обручальное кольцо не обманка, — у Момо притягательный прокуренный голос, который невероятно подходит образу. — Что по стилю? — Просто и сложно одновременно. Предпочитает классическую классику: зауженные брюки, ни в коем случае не укороченные и без подворотов, однобортные пиджаки. Не носит галстуки, бабочки, очень редко — платочки на шею, из обуви оксфорды на каждый период. — Рубашки? — холодный кофе остужает в жару. — Короткий и длинный рукава. Разрешает себе однотонные футболки. — Ты говорила «классическая классика»? — Поверь, я и не таких «попугаев» собирала. Реме — иная классика. Брюки, рубашки, пиджаки — вот тебе и классичность. Попахивает дешёвостью из-за отсутствия аксессуара под шеей, но ему пустота подходит. Реме сложно подобрать одежду. Он скрупулёзно рассматривает вещь, часто бывало, мне нравится, а ему — нет. Первое, что приходит на ум при упоминании Реме, — яркое пятно. В образе обязательно будет выделяющаяся деталь. Повспоминаем. Первый сеанс: чёрный низ, белая рубашка, светлый пиджак в чёрную клетку. Второй сеанс: бежевые брюки, белая рубашка, синий пиджак в красную полоску. Третий сеанс: тёмно-серый костюм и фиолетовое поло. Четвёртый сеанс: белая футболка, песочный пиджак, Виттоновские брюки. Пятый… нет. Реме ремонтировал Роллс-Ройс: тёмно-синие шорты, белая майка, бирюзово-розово-кислотно-зелёная куртка-олимпийка. Потом… Ресторан и кинотеатр: чёрные брюки, серо-синий пиджак, белая рубашка с вертикальными полосами. Одна вещь всегда выделяется, акцентируется. Обувь — коричневые и чёрные оксфорды, бордовые скейтеры. Очки — Реме любит очки. — Что по меркам? — упираюсь в стеклянный прилавок. Момо на кожаном диване. — Рост — сто семьдесят шесть, сорок второй размер ноги, одежда сорок шестого размера. Реме сложно подбирать верхнюю часть. Он очень редко берёт готовый вариант, потому что… — Момо замолкает и быстро моргает. — Потому что? — Сколько раз я брала с тебя мерки, Люк? — Перед каждой покупкой. — Реме закупается у меня десять лет. За это время я трижды снимала мерки верхней части туловища. За шесть лет дружбы Момо как минимум шесть раз снимала мерки — под каждую тройку и по мелочи, под рубашку, чтоб наверняка. За десять лет всего трижды. — Ты видела его спину? — Да… — тихо признаётся Момо. — В этом-то и загвоздка, в этом-то и проблема — подбирать ему одежду, точнее шить. Рубашки, футболки и пиджаки должны по-особенному обтягивать спину. Не скажу ничего про пиджаки, как по мне, обыкновенный пошив. Рубашки одновременно свободные и обтягивающие, футболка-поло в облипку. Я видел Реме в майке. О-о, лучше не вспоминать. — У него же нет горба?.. Молчание. — Момо?! — Это… не совсем горб, нечто иное. — Реме стесняется себя? — Думаю, да. Он очень себя стесняется. — Мне Реме говорил, что у него сколиоз. Или он боялся, что я заработаю сколиоз? — Тебе виднее, ты — врач. Мне казалось, сколиоз выглядит волной вдоль спины. У Реме выпирает в области лопаток. Это горб. Горчица упирается лбом в голень, сжимая пастью игрушку-пищалку. Маленький бычок. Момо вычёсывает его раз в две недели, поэтому мелкие иголки не летают по бутику, шерсть не прилипает к одежде. Я узнаю, что Реме носит длинные носки с классической обувью и короткие со спортивной. Правда, занимается спортом? Предпочитает боксеры, семейники в «Ру Лафайет» обходит стороной. Украшения покупает в других магазинах. Осенью и весной носит шляпы. Момо показывает новую партию, пришедшую в пятницу. Три вещи отобрано для Реме. Первая: невероятно красивый пиджак, тёмно-серый с чёрными вкраплениями. Напоминает пальто, материал схож внешне, но на ощупь тонкий. Удивительно. Виден каждый прошивной шаг. — Не выберет его, — с грустью говорит Момо. — Почему? — Под спину не подойдёт. Я бы сам с удовольствием купил пиджак. Вторая: свободная рубашка с длинным рукавом для ношения навыпуск, подходит под джинсы. Она сшита из крупных заплаток: мелкая синяя клетка, крупные голубые полосы, розовая клетка и однотонный персиковый. Из четырёх рубашек сшили одну. — Классная, — трогаю, — и очень мягкая. Момо, это точно не классика, а свободный уличный стиль. — Реме умеет сочетать несочетаемые вещи. — С чем её носить? У Реме есть джинсы? — Можно и с брюками, но с чёрными. Третья: свободная рубашка с коротким рукавом, нагрудным кармашком, чёрными пуговицами и бежевым воротничком. Принт: очертания синих деревьев, жёлтых гор, фиолетового, розового и голубого неба. Дурацкая и интересная. Мазки красок, как на настоящей картине. Плотная на ощупь. — Возьмёт. — Не возьмёт, Момо. Нет верхней пуговицы. Эту рубашку носят без галстука, с расстёгнутыми пуговицами и расслабленным воротничком. — Возьмёт. Увидишь, Люк, — Момо откладывает вещи. — Что ты скажем о нём как о мужчине? — Усатик… — она взирает с настороженностью. — Мне важно твоё мнение. — Интересуешься как доктор или как мужчина? Момо знает о нас с Фабрисом, знает о ночи близости. — Люк, Реме — не Сантарелли. — Знаю! — резко. — Речь не об этом. Момо подходит к входной двери и смотрит на вывеску: — Скрытен и требователен. Никогда не видела его улыбающимся. Когда будет больно, он стерпит. Реме жёсткий и в то же время, мне кажется, мягкий. Меланхолик в костюме с яркими деталями. Я считаю его несчастным человеком. Голубоглазый шатен мог бы стать расхитителем женских сердец: резкая внешность притягивает месье и мадам, однако сам Реме обдаёт холодом. У меня ноги немеют, не подхожу к нему близко, что-то вечно останавливает. Люк, он не такой, как Фаб, совершенно. Сантарелли был вулканом. Реме — кальгаспоры. Знаешь, что это? Качаю головой. — Ледяные шипы. Реме морозный и острый. Хочет превратиться в пушистый снег, избавиться от шипов, но по каким-то причинам не может. Не дружи с ним, не иди порывами страсти и желаний. Люди вроде Реме обречены на одиночество, несмотря на толпу вокруг. Не вяжется. Перечисленное не вяжется с образом изнасиловавшего дочь отца. Момо уходит за моим костюмом и возвращается с застёгнутым чехлом. — Он прибудет в двенадцать? — Никогда не опаздывает на встречу. — Ты звонила… на личный номер? — вешаю пиджак на плечики. — Да, клиенты оставляют номера. — Момо… — Нет, Люк! Это связь мастера и клиента! Я не имею права давать тебе номер Реме! — Я не стану ему названивать. — Твой пациент… — Момо запинается, — кстати, с чем он ходит? — Тайна врача. — Тогда точно не дам. — Момо, пожалуйста! Я должен с ним сблизиться! Должен помочь его дочери! — Так возьми у неё! — Реме посматривает на меня. Дочери нельзя знать. Горчица скулит, Момо чуть не роняет прокатную тройку: — Реме — гомо… — Нет. Прошу, дай его номер. На всякий случай. — Не впутывай меня в свою историю, Люк. Мне хватило одной. Я кладу руки на широкие плечи: — В этот раз будет иначе. В 11:59 Момо перед стеклянной стеной магазина: — Багровый Мерседес едет. — Начинаем. — Месье Реме, — красные губы расплывается в улыбке, — рада видеть в «Ру Лафайет»! Горчица не лает на вошедшего, бежит к нему, теряя резиновую голень и виляя хвостиком. Реме обращает внимание на пса, но не опускает руки, чтобы погладить. Не любишь животных? Белые брюки, нежно-голубая рубашка, коричневые оксфорды, акцент на синем пиджаке. Не сравнится с цветом твоих глаз. — «Ру Лафайет»! — смеясь, расстёгиваю верхние пуговицы. — У меня мало времени, Момо. Выходной, у всех свои планы, — Реме старается не смотреть на меня, но голова изредка покачивается в мою сторону. — Момо! Какой изумительный цвет! — беру с прилавка двубортный пиджак. — Ты потрясающая! Месье Реме, как Вам? Расцветка бешеная, согласны? Он одаряет равнодушным взглядом бордовый пиджак. Ему нравится. — Слишком кричаще. Я бы не взял. Да ты вот-вот кончишь от восторга! — А Вы… Вы знакомы с доктором Ольмедо? — удивляется Момо. — Познакомились в кинотеатре, — на моих словах Реме сильно жмурится, — сидели рядышком. Я не спросил, месье Реме, как Вам фильм? — Замечательный. — Да? Мне показалось, Вы чуть не заснули к середине. — Вам показалось. Синяк на лбу закрашен тоналкой, небольшой рог — припухлость. — Приехали за очередной тройкой? — голос тонкий, надменный. — Могу себе позволить. Последнее время я не тратился, за меня платили. — Вы же работаете по субботам, — ловит на лжи. — У меня сегодня особый клиент, — беру брюки, рубашку с жилеткой и кое-что элегантное. — Начнём с самого волнующего. Уходя в примерочную, за спиной слышу: — Момо, покажи, что ты мне подобрала. Закрываюсь плотной шторой. Разуваюсь, снимаю джинсы с рубашкой и жилеткой. Натягиваю на боксеры шёлковые чёрные семейники. Как скользят! В соседнюю примерочную заходят. Понятно, не Момо! Он начнёт с пиджака, я бы начал с пиджака. Слышу вздохи — Реме раздевается. Тяжёлые стоны, болезненные. Пора выходить, я должен выйти первым. Чёрные носки с подтяжками. Смотрюсь в зеркало — выгляжу, как стриптизёр без шеста и купюр под резинкой. Накидываю накрахмаленную рубашку и застёгиваю две пуговицы по середине. Нормально. Момо тихо смеётся за ресепшеном, Горчица на диване грызёт игрушку. В зале зеркало в полный рост и много пространства. — Выглядишь горячо, — Момо пытается не смеяться. — Трусишки идут. — Я правильно надел? — Поправь подтяжку на правой голени, носок завернулся. То, что нужно! Реме выходит из примерочной в серо-чёрном пиджаке. Не возьмёт, в плечах не очень сидит. — Жаль, такую красоту скроет костюм, — нагибаюсь, отклячив ягодицы. — Найдётся тот, кто ослепнет от увиденного. Стоя в прогибе, поправляю носок. Реме незаинтересованно смотрит на меня и встаёт рядом. — Не против, если ненадолго затмлю пошлую красоту? Момо поджимает губы и округляет глаза под очками с пустыми стёклами. Мы понимаем, что Реме не оценил. Он пару секунд разглядывает себя в зеркале, поворачивается боком и изменяется в лице. — Нет, не беру, — поспешно уходит из зала. Возвращаюсь в примерочную с галстуком. Реме кряхтит. Стоны глубокие и глухие. Можно подумать, что по ту сторону онанируют. Реме больно. Он переодевает рубашку. Я представляю натянутые голосовые связки в беззвучном крике. Тишина. «М-м-м-м-м», — протяжно. Застёгивает пуговицы. Выходит. Для моего выхода рано. Снимаю семейники и носки с подтяжками, залезаю в бордовые брюки. Выглядываю из примерочной и вижу перед зеркалом Реме в рубашке из заплаток. Тебе очень идёт. Полочки и спина навыпуск закрывают половину бёдер. Мягкий, когда я провожу по груди. Магнетический, когда прижимаюсь. С зауженными брюками отлично сочетается: стройный низ, увеличенный верх. Пуговицы застёгнуты — туловище вытянуто. Лучше расстегнуть две верхние, бесподобно будет с тремя. Добавь неряшливость. Взъерошь одежду, как причёску. Плечи не выглядят острыми. Идеальная фигура. Восхитителен в четырёх рубашках. — Беру. Прячусь в примерочной, через перегородку слышу стоны. Мне больно от его боли. У зеркала в зале поправляю брюки. — Стройные ножки, — Момо упаковывает в бумажный пакет рубашку Реме. — Ремень глянешь? — Нет, мой ещё живой. — Не надоедает вдевать один ремень в разные брюки? — Я привык. Появляется Реме во второй рубашке. Ты будто из 80-х. Уголки воротника оттянуты к плечам, видны ключицы и ложбинка под шеей. Длина рукава подходящая, манжеты не пережимают бицепсы. Сюда бы шорты для летнего варианта. Низ заправлен — в тему. Расцветка не сливается с татуировкой, дополняют друг друга. Каждому нужна весёленькая вещь в гардеробе. Реме встаёт возле меня с недовольным лицом — не нравится раскрытый воротник. Я поворачиваюсь к нему спиной и приглаживаю брюки на ягодицах. Да, то, что нужно. Реме переводит взгляд ниже и левее. Да, то, что нужно. Уже за спиной слышу: — Нет, Момо. Не мой вариант. Глупый. Выглядишь утончённо гламурно. — Оплати предыдущую, — передаёт Момо карточку. Судя по писку, оплата проходит. Момо ставит рядом с моим пакетом второй и возвращает карточку. Пора прятаться. Боль Реме оглушает меня. Не уверен в дальнейших действиях. Я же не знал, что горе-любовничек страдает, по-видимому, чем-то серьёзным. Повременив, выхожу с галстуком на шее. Через щель наблюдаю, как Реме застёгивает нежно-голубую рубашку. Пять секунд. Включаю Ольмедо. Пиджак на вешалке. Все пуговицы застёгнуты. Под длинным рукавом татуировка на левой руке. Рубашка навыпуск — не успел заправить. Ошеломлённый Реме передо мной в анфас. — Простите, не поможете завязать? — опускаю голос. Чёрная полоска висит шее, концы на волосатой груди. Белая рубашка распахнута. — Не ношу галстуки. Не помогу. — Все мужчины когда-то их носили, например, в школе. Руки помнят, месье Реме. Мы с Вами оба женаты, оба были в свадебных костюмах. Пока наши пальцы шевелятся, этим следует пользоваться. Когда будет совсем поздно, галстуки на нас завяжет кто-то другой. Реме не сводит глаз с открытой груди. Делаю шаг к нему, он — шаг в ответ. — Нужно застегнуть рубашку, — робко произносит прокуренным шоколадом голосом. — Вам удобнее, чем мне. К слову, о курильщиках. От них всегда пахнет табаком: одежда, руки, кожа пропитаны резким запахом. Некурящий всегда почует курящего. Я не курю. Когда Онри в средних классах баловался, мы с Мишель сразу почувствовали неприятный запах от сына и попросили прекратить портить здоровье. От Момо пахнет сигаретами, от Томасино — табаком и маслами. Я не чувствую подобного от Реме. Он — курильщик, слышу по голосу, видел издалека, как курит, но не видел, как держит сигарету. Человек без запаха. Демон, от которого не пахнет Адовым пеплом. Струи тяжёлого воздуха из носа ударяют по животу. Реме медленно застёгивает белую рубашку. Галстук с кожи перемещается на хлопок. Справившись с последней пуговицей, Реме мягко проходиться восемью пальцами вокруг шеи, приподняв воротничок. — Больше тридцати лет не завязывал галстуки. — Я подскажу. Четвертной. Узкая часть справа, широкая слева, верно? — Да. — Перекрестите под горлом, чтобы широкая был сверху. Реме тупит, но быстро возвращается к реальности. Медленными и неуверенными движениями справляется с первым этапом. — Обведите большой край вокруг узкой части. Реме копошится. — Выше, выше. Ближе к горлу. Держите галстук ближе к рубашке, не завязывайте в воздухе. Чувствую ногти на правой груди. Руки потеют от волнения, оставляя пятна. — Делаем то же самое — обвитие. — Как? Я не понимаю. — Широкая сторона сейчас слева? — Справа. — Слева от меня? — Да… — вытирает друг о друга сухие губы, — да. — Набросьте на тонкую сторону, чтобы она оказалась справа от меня. Реме крепко держится за основу галстука, опуская его. Ничего не выйдет, но мне любопытно наблюдать за растерянным и нервным человеком. — Широкий конец поднимите и пропустите под косым отрезком, вот этим, — показываю указательным пальцем. Реме просовывает маленький кусочек и замирает. — Дальше-дальше, почти до самого конца… — темп увеличивается, — стоп-стоп. Рабочий конец просуньте в нижнюю петлю. — Рабочий конец? — Широкий край. Ногти левой руки задевают пуговицы. — Ниже, месье Реме, ниже. Затягивайте. Он боится задушить меня, а я не боюсь быть задушенным. — Сильнее, месье Реме, не бойтесь. Вы на прицеле, — одновременно опускаем глаза на пистолет из пальцев, приставленного в живот Реме. — Затяните петлю на моей шее. Крепко держа, Реме тянет за концы: — Ничего не получилось. У меня не получилось. Узкая сторона длиннее широкой. — Ну что же мне теперь убить Вас за это? Он виновато смотрит на меня. Тоналка исчезает под испаринами на лбу. Делаю полшага вперёд — Реме отступает. — У Вас красивые губы. Зачем мужчинам настолько красивые губы? — Доктор Ольмедо… — Мне понравилось, что Вы делали на парковке. Это жутко возбудило. Что у Вас есть ещё послушать и посмотреть? Почувствовать? Вкусить? — Вы — мой врач, я — Ваш пациент. — Мы не на сеансе, — провожу указательным пальцем по сухой губе, рот приоткрывается. Меня дико притягивает верхняя. Отрываюсь ото рта, Реме облизывает кончиком языка нижнюю. — Не надо… — отрывисто выдыхает. — Останови, попробуй. — Не переходите на фамильярность. — Почему бы и нет? — обвожу верхнюю и останавливаюсь на яркой ложбинке. Реме закрывает глаза в блаженстве и больше раскрывает рот. Я приближаюсь, но не целую, не касаюсь, тяну время, разжигая возбуждение. — Отпустите… — скулы напряжены, челюсти сведены. Веду кончиком носа по шее. Реме запрокидывает голову. — Я слышал, как тебе больно, — кладу руку на поясницу под рубашкой. Мокрая и холодная кожа в мурашках. Поднимаюсь по влажной полосе позвоночника. — Я не такой же, как ты… — он резко выскальзывает. Забрав пиджак с вешалки, испаряется из примерочной. В зале лает Горчица. — Месье Реме… — обескураженный голос Момо. Он выбегает из «Ру Лафайет». Горчица лает, упираясь передними лапами в стеклянную дверь. Не хватает одного пакета на прилавке. Реме в голубой рубашке навыпуск садится в Мерседес и уезжает. — Вот дерьмо! — Момо проверяет бумажный пакет. — Он забрал твои трусы с носками! Прокручиваю в голове произошедшее. — Что за кошмар? Разучился завязывать галстук? Что натворил, заставив Реме, как ошпаренного, выбежать из магазина?! — Попросил завязать галстук. «Я не такой же, как ты». Что это значит? Ты такой же! Бисексуал! Хочешь меня! Я пришёл к тебе, а ты убежал. Почему? Спина? Дело в ней? Я не дотянулся до лопаток. Настолько себя стесняешься? Не оценил трусы, но не сводил глаз с груди и задницы в брюках. Тебе нравилось, когда я трогал губы. Ты блаженствовал, когда я провёл носом по шее. Что с тобой, мать твою?.. В этот раз я реально переусердствовал. — Теперь надо ему звонить! Он триста евро заплатил за блядские трусы с носками, а они стоят сотню! — Не звони. — Реме залезет в пакет и поймёт, что взял не тот заказ! — Момо осознаёт: — Это сделаешь ты, Люк?! — Нет, я не позвоню, но пакетик заберу. Телефончик-то теперь у меня есть. — Я не имею права, — Момо убирает с прилавка покупку Реме. — Передам на сеансе. Честное слово. Момо! — перевожу взгляд на Горчицу: — Куси её! — он тявкает и громко зевает. — Продался за бабочку и игрушку? — Момо трясёт пальцем. — Предатель! Иди к нему жить! Люк не покормит сладкими кроличьими кусочками! Горчица подходит ко мне и упирается лбом в щиколотку. — Толстячок-старичок, — треплю за складки на шее. — Кофточку подарю в следующий раз, когда приду за настоящей тройкой. — Что с бордовым костюмом? — спрашивает Момо. — Беру. — На две недели прокат? — Да. — Забирай всё и вали из «Ру Лафайет»! — она не оформляет прокат, одалживает костюм бесплатно. Пока я переодеваюсь, Момо упаковывает мои вещи. — Ещё это, — кладу на прилавок рубашку. — Зачем тебе? — Понравилась. — Ты не себе берёшь. — Сколько с меня, Момо? Она убирает цветную рубашку в отдельный пакет и передаёт с перепутанным: — Вали отсюда, Ольмедо. Лучше бы поехала на собачью выставку. Целую её в щёчку: — Встретимся через две недели. Люблю тебя, Момо, — Горчица сопит в лежанке. — И тебя люблю, французская булочка! — чмокаю в брыли. На улице прохожие оборачиваются на мужчину в джинсах, белой рубашке, тёмно-синих пиджаке и жилетке, полосатом галстуке. Обращают внимание не на одежду, а на пять пакетов с красивой надписью «Ру Лафайет». Они не знают Люка Ольмедо, не знают, что он — психиатр и бисексуал. Сегодня тяжёлый день не только у Магдалены, но и у её отца. Поверь, я и не думал ставить тебя в неловкое положение, был уверен, что тебе понравится. И ведь понравилось, но ты убежал. Почему всегда отступаешь? Тебе плевать на перепутанный пакет. Сейчас ты думаешь о другом. Вечером звонит Томасино: — Ну какая она стервочка! — Кто?! — я уж решил, что он говорит о матери покойного Антуана. — Мария Магдалена. Ага, значит, они познакомились на похоронах. — Мария Магдал-и-на, богохульник! — Ой, ну пускай за это меня отшлёпает Иисус. — С чего ты взял, что она — стерва? — По бесподобному личику и хрипатому голоску. Красотка стояла за несколько могил от вырытой в безукоризненном чёрном костюме. Господь не милостив, раз у него под носом ходит бестия! Томасино не религиозен, но в детстве посещал приходскую школу. Его мать до сих пор ставит свечки и просит Бога отобрать у сына гомосексуальность. — Волосики у неё, значит, зализаны, а сзади писюшки болтались. Глаза не выделила, губки подкрасила… «Ты с кем?» — губами спрашивает Мишель. «Томасино», — также беззвучно отвечаю. «Брюки!» Машу рукой, чтобы не мешала разговаривать. —…такая сумочка «Баленси-ага» и туфли на каблуке. Не хватало чёрных ногтей, но колечко с брюликом я отметил. — Как вы познакомились? — Она сама подошла ко мне, завела разговор. Вдалеке казалась влажной глыбой, но вблизи даже слёзку уронила. «Влажная глыба» — повторяю, думая о другом человеке. — Интересная дамочка, — продолжает Томасино. — На english’е speak’ает, манерная, вся из себя. Я бы с ней сходил на мужской стриптиз. Шёлковые трусы! — О чём болтали? — Да ни о чём и обо всём. Ну такое, о девичьем, Люк, — чуть погодя, Томасино добавляет: — Номерок свой дала, в подружки ко мне набивается. — На кой чёрт ты ей сдался? — Понятия не имею, но с девочками я рад дружить, особенно со стервочками. Магдалена дала номер не Томасино, а мне. — Как прошли похороны? — Ох, солнце светило, но почему-то было холодно. Стереотип погребения. Жалко их, Люк. Мы с Магдаленой не поехали на поминки. — Надеюсь, не в гей-клуб?! Зная Томасино, он предложит. — Не-а, может, в другой раз. Кстати, она пригласила меня на девичник. Понял, да? Магдалена подвезла меня. Я еле поместился с длинными ногами в крохотный Порше! Томасино трёт задницей сиденья чёрного Порше, а я катаюсь на багровом Мерседесе! — Она подвезла тебя до дома? — Нет, выкинула на перекрёстке и поехала на виллу. — Виллу? — Ну а где такая штучка обитает? Магдалена приглашала на чай, но я отказался. Мы договорились на что-то покрепче и не дома, потому что мама у неё красивее, чем она, а от папы сперма из трусов потечёт прямо в длинноносые ботинки. Магдалена не соврала, только Томасино не догадывается, что уже пересекался с тем самым папой. — Так ты знаешь адрес виллы? — Тебе зачем? Тебя не приглашали. О-о, меня не ждут, но я горю желанием сходить в гости. Бордовая тройка в пакетах ждёт рабочего понедельника. Вытаскиваю костюм с рубашкой и втыкаю в розетку утюг. — Томасино, скажи адрес. — Точный не знаю, от кладбища «Батиньоль» мы поехали в сторону Ле-Везине. Чёрненький Порше выкинул меня на станции метро «Нантер-Виль». Ле-Везине — престижный район в десяти километрах от Парижа. Коммуна вилл и особняков. Какой дом искать? Ладно, есть вариант. — Люк, а что за история с кинотеатром? — Мы ходили на «Прочь», потому что очередной хахаль тебя кинул. И ещё: ты пролил на мои брюки Колу. — И с кем ты ходил? — в голосе сладкая заинтересованность. — Один, Томасино. Я не хотел возвращаться в холодный дом. Ты это… дашь номерок Магдалены? К слову, болотные штаны в химчистке, в понедельник можно забирать. Что касается номера: он в клинике. Дурацкая привычка скачивать с рабочей почты документ на пациентов и удалять. Мишель смотрит телевизор на кровати, я глажу рубашку. Звоню Магдалене. Четыре гудка. — Алло? Блять, Реме! Кидаю телефон на гладильную доску. — С тобой всё в порядке? — интересуется Мишель. — Да… у меня… были планы на завтра… — А картину месяц будешь вешать, — упрёк. Мишель рисует бисером, очередное хобби. — Повешу завтра, обещаю. В квартиру заходит Онри. Он совмещает учёбу и работу. Мишель поднимается с кровати, чтобы встретить сына и разогреть ужин. — У тебя есть планы на ночь? — ловлю её за руку. — Сон. Опять без секса. Телефон звонит. Номер Магдалены. А если Реме перезванивает? — Да! — изменяю интонацию на грубую и низкую. — Месье, Вы звонили десять минут назад, — английская речь. — Магдалена, это доктор Ольмедо, — своим голосом. — Вам удобно разговаривать? — Минуту… да, удобно. — Он рядом? — Относительно, — не называет по имени, не говорит со мной, как на сеансе. — Не поймите меня неправильно. Я выполняю Вашу просьбу, касаемо Александра, поэтому… между нами произошёл конфуз… — Ага. Ты про синяк или мои трусы?! — Скинете адрес виллы? Я отниму завтра меньше часа. — Поняла. Через полчаса приходит сообщение. О! Мой! Бог! Я сейчас обделаюсь от увиденного! Чтоб я так жил, мать твою! Двухэтажный дом из бежевого камня с коричневыми деревянными вставками. Крыша кривая и громоздкая. Охранник на переднем дворе. Подъездная дорожка из камешков. Вилла расположена на склоне: вокруг трава, кустарники, живая изгородь и крупные булыжники. Классно. Реально, классно. — Месье, подсказать? — обращается охранник в чёрном костюме. — А-а… я к мадемуазель Соваж и месье Реме. — Мадемуазель Соваж, — говорит в телефон, — к Вам и месье Реме посетитель. Доктор Ольмедо? — уточняет у меня. — Ага. — Проходите, — открывает калитку, пропуская гостя с двумя пакетами на участок. Ой, как мягко под ногами! Не думаю, что мадам Реме занимается озеленением виллы. Из дома выходит Магдалена в ярко-розовом брючном костюме. Не понятно, что под ним. Ох, погода жаркая, но Магдалена горячая. — Здравствуйте, — она с улыбкой идёт навстречу. — Не думала, что когда-нибудь увижу Вас здесь, — протягивает руку. — Очень рада. — Взаимно. Мокрые волосы убраны назад, нежно-розовые губы, ресницы накрашены и завиты. Минимум косметики и максимум естественности на пике сексуальности. — Это Вам, Магдалена, — протягиваю бумажный пакет с пирожными. К мужику с подарком, а к девушке нет — не положено. — Благодарю, очень приятно. Сандро сейчас в бассейне. Посмотрите виллу? — Боюсь, у меня нет столько денег, чтобы купить её. Гостиная: чёрная плитка, серые стены, белая мягкая мебель, три дивана, конусовидный потолок, подвесной камин, ворсовые коврики и стеклянные журнальные столики, плазма и тумбы. Столовая: чёрные стулья, деревянный стол, чёрные шторы на массивных окнах, высокие горшки с цветами. Магдалена убирает пирожные в холодильник. Кухня: множество ореховых тумб с чёрными столешницами, отдельные шкафы с плитой и духовкой, холодильник цвета металлик, чёрный пол, стены — красное дерево. Между тремя комнатами нет перегородок, одно выходит из другого и сливается с третьим. Первая спальня: светлые стены, деревянный пол, подвесной телевизор, двуспальная кровать с белым покрывалом. Скорее всего, комната Магдалены. Спортивный зал. Спортивный зал! Гантели, штанги, силовые тренажёры, коврики для йоги. Нет ни велосипеда, ни беговой дорожки. Отсюда виден бассейн. Я не готов увидеть голого Реме! Вон он, плавает. — А мадам Реме? — Мама в городе, отдыхает. Адора Реме, видимо, редко бывает дома. По лестнице на второй этаж. Вторая спальня: кровать, кожаная стена, комод и телевизор. Нежилая, для гостей. Ванная: белый верх, чёрный низ, окно, горизонтальное зеркало, светильники на потолке и джакузи в углу. Для хозяев? Третья спальня: белые стены, стол, зеркало, косметика на полках, одежда в кресле. Покрывало помято. Вот комната Магдалены. Душевая: зелёная плитка, коричневые подвесные тумбы и раковина, унитаз. — Это произошло здесь? Я вижу ту самую душевую кабинку. Она не выглядит, как кабинка, выложена вручную. Без двери. Вход свободный. — Вперемешку с водой с меня текла кровь. Его пальцы были так глубоко, что пришлось после окончания вытирать их о мою кожу. — Он мастурбировал Вам до крови? — Не рассчитал и увлёкся. И ты спокойно об этом говоришь. И тебе было приятно? Это же отвратительно. Это же щиплет внутри. Дотыкался! Четвёртая спальня: потолок под крышей дома, деревянные стены, пол и каркас кровати, жёлтый диванчик, деревянный столик и компьютерное кресло, игровая приставка, джойстики, подвесной телевизор, шкафы и винтовка на сошках. — Это игрушка. Не бойтесь. — Тут живёт маленький мальчик? — Сандро часто бывает здесь один. В комнате окно в небо и стеклянная дверь на балкон. По ту сторону диванчики, столик и кактус в горшке. Не хватает кальяна. Вряд ли Реме прыгает с балкона в бассейн. А он продолжает наяривать круги на воде. И тут до меня доходит. Спальня мужа и жены, родителей Магдалены, та, с кожаной стеной, та, про которую я подумал, нежилая, соединённая с чёрно-белой ванной. — Покажу кое-что интересное. Гардеробная размером с комнату Онри. Шкафы по стенам, открытые полки со сложенными вещами. На штангах клетчатые, полосатые, однотонные рубашки. Женская одежда сложена, мужская развешана. — Это общий гардероб? — Мамы и Сандро. — Что тут интересного, извините? — Четыре штанги и пара рубашек. — Семейство Реме предпочитает складывать, а не развешивать одежду? — Если есть возможность, почему бы не воспользоваться ею. Что за загадки? В конце коридора закрытая комната. Догадываюсь, что там, и не хочу заходить. Возвращаемся в комнату с балконом. — Как фильм? — Это была Ваша затея?! — Я догадывалась, что он пригласит Вас. — Как же Александр объяснил синяк? — Разбил голову в машине. Чем Вы его? — Телефоном. Она протягивает руку ладонью вверх: — Можно Ваш айфон? — З-зачем? — помедлив, отдаю. Магдалена заходит в App Store и ставит на скачивание приложение. — В цветке, — смотрит на горшок на столе, — установлена камера видеонаблюдения. Через скаченное приложение Вы сможете наблюдать за происходящим в комнате. — Зачем мне это?! — оглядев цветок, не нахожу камеру. Магдалена поворачивает экран айфона — запись идёт. — Декоративные камушки. Мама любит растения, Сандро — механизмы. — Что Вы намерены мне показать? — Дождитесь вечера. Дочь будет приставать к отцу. Магдалена собирает доказательства. — Вам пора посмотреть бассейн, доктор Ольмедо. Довольно сложно определить на глаз размеры бассейна, где-то три на пять метров, небольшой. На заднем дворике угловой диван, кресла-качалки и столики. Терраса для гостей, но что-то подсказывает, что они не ходят к семейству Реме. На шезлонге, щурясь на солнышке, загорает чихуахуа. По расцветке я подумал на ротвейлера. Не люблю таких собачек, они очень злые и пучеглазые. На склоне охранник в чёрном костюме. Если Реме захлебнётся, сделаешь рот в рот? Я встаю на ступеньки, пряча за спиной бумажный пакет, и наблюдаю за плавающим. Он на другой стороне бассейна, волны скрывают тело. — Здравствуйте! Месье Реме! — нагло и уверенно. — А я думал, Вы только бегаете по утрам! Олимпийские игры проходили в прошлом году, Вы опоздали! На следующие не возьмут! Староваты! Бассейн неглубокий, Реме стоит на дне, вода доходит до шеи. Он умывает лицо, сплёвывает лишнее. Мокрые волосы прилипли на лоб. Реме вытирает голову полотенцем, закрывает плечи и вылезает из бассейна. Сюда бы подошла песня для вылезающего из воды красивого мужчины. Не помню, как называется, но она звучит в ушах. Струи текут вдоль рёбер. Реме далеко, а хотелось, чтобы был близко. Склонив голову вбок, рассматриваю белые шортики в вертикальную розовую полоску. Люблю розовый на других. Ненавижу плавки, обожаю шортики на упругих ягодицах. Татуировочки. Меня начинают дико возбуждать рисунки на коже. Солнце сильно припекает голову, очки съезжают с носа. Брюки на вилле сидели впору, у бассейна немного неудобно, тесновато ниже ремня. Реме обматывается полотенцем, скрывая спину и грудь с животом. Но кубики-то хотя бы мог показать! На две секунды! Реме с прилизанной чёлочкой идёт по бортику: — Вас не приглашали, доктор Ольмедо, — осматривает с головы до пят. — Подумал, почему бы не проверить, как живут пациенты, — приподнимаю пакет, — и заодно исправить ошибку. — Я выкинул Ваши трусы с носками. А вот это обидно. Отвожу взгляд, перед глазами привезённые рубашки. По-человечески обидно. — Сегодня Вы себя лучше чувствуете? Боли ушли? — глядя на бассейн, тихо спрашиваю. — Этот цвет слишком кричащий. Я говорил, кроме болотного, человеку Вашего уровня ничего не идёт, — он обходит меня и направляется к заднему входу виллы. Уже плевать на полосатые шортики и накаченное тело под полотенцем. — Ждите в гостиной! Человеческое причмокивание и цокот когтей по дереву — собака спрыгнула шезлонга. Вернувшись на виллу, замечаю поднимающихся на второй этаж мокрого Реме и собаку. Розовые полоски делают ягодицы маленькими и аккуратными. Да что тебя на жопы тянет, Ольмедо?! Магдалена приглашает в гостиную на диван. Она отмечает, что я поник. — Не давайте себя в обиду, доктор Ольмедо. Ему нравится, когда человек перед ним теряется. Будьте таким же, как он. — Ублюдком? — Сильным и напористым. Не отступайте. Пока мы вдвоём, я разглядываю фотографии в рамках: Реме с супругой. Магдалена похожа на мать. Адора — высокая из-за каблуков и стройная женщина, брюнетка с карими глазами и алыми губами. Испанка. — Очень красивая, — киваю на фотографию. — Сандро утверждает, я красивее. Вокруг Адоры Реме ходят толпы мужчин, но супруг не ревнует. Почему? Настолько уверенный в себе? Скрип дерева под каблуками и собачьими когтями. Сажусь на диван боком к столовой и не смотрю на идущих. Два силуэта. Реме в чёрных брюках, ботинках и футболке опускается на диван. Чёрный чихуахуа ложится между бедром и подлокотником. Реме недоволен: губы надуты, глаза с прищуром, волосы сухие и неуложенные. — Мадемуазель Соваж, можно попить? В гостиной появляется Магдалена: — Что, доктор Ольмедо? У нас есть всё. — Пепси. Не откажусь. Реме раскрывает левый уголок рта. Достаю телефон, на разблокированном экране новое приложение. Показываю фотографию. — Отлично получились. Это было естественно для Вас и неожиданно для меня. В следующий раз предупреждайте, на что ещё способны. Не знаю, что его бесит больше: фотография, где он спит на мне, или слащаво-самонадеянный тон. Реме игнорирует меня, отвлекаясь на столовую. — А у Вас розетки на вилле «Legrand’овские»? Он раскрывает губы и сильнее сжимает зубы, шипит. Я тебя достану по самые яйца. — Настоящий зверь. Вы его кастрировали или лишили языка? Почему не лает? Эта порода очень злая. — Он — воспитанный герр, — чешет пса за шею, тот от удовольствия щурится. Мордочка вытянутая, когти тонкие, глаза огромные. Не мог купить нормальную собаку?! Магдалена приносит банку Пепси и стакан. Благодарю улыбкой и качаю головой, отказываясь от стакана. Смачный «пшик», пузырьки щекочут горло. Дочь присаживается к отцу и укладывает волосы растопыренными пальцами. Чёрный здорово смотрится с розовым. Очень заманчиво выглядит пиджак на голом теле. Скорее всего, под ним топ или лифчик, но я не намерен гадать. Проще распахнуть и приступить к делу, чем ковыряться в женском белье. — Вы сказали «герр»? — Его зовут Геббельс. Смеюсь в банку: — Серьёзно? — Отличное имя, — Реме выпучивает глаза, больше чем у пса. — Что не нравится? — Назвать чихуахуа фамилией нациста, Вы считаете нормальным? — Геббельс хороший, — Магдалена гладит по голове, — маленькая собачка и громкое имя. Здорово звучит. «Геббельс хороший», — ха-ха-ха… ха… ха-ха… — Извините, не воспринимаю породу всерьёз. Предпочитаю покрупнее. — Сандро купил его на моё двадцатипятилетие, сделал подарок мне, но Геббельс выбрал другого хозяина. Реме продолжает мять тонкую шею. Поверни голову, глянь на меня. — А у Вас есть домашние животные? — Нет. В детстве у жены была собака, а свою мы не завели. Сыну обещали, но не получилось. Онри вырос и перестал мечтать о собаке. — Так из Вас отец, раз не можете порадовать ребёнка. — До Вас далеко, — пью из банки и протягиваю бумажный пакет. — Момо просит прощения. Дочь передаёт отцу, Реме вытаскивает рубашку из заплаток. — Ух ты! Какая классная! — у Магдалены загораются глаза. — Да, мне тоже понравилась, — расслаблено усаживаюсь на диване. — Я не покупал это, — достав вторую рубашку, Реме смотрит с угрозой. — Купили-купили. Забыли. — Не покупаю вещи, которые не собираюсь носить. Магдалена забирает рубашку: — Какие цвета! — Как полотно картины, — поддерживаю её. — Как яркая работа де Сагазана. — О-о, Сандро с почтением относится к нему. «Да-да. Я в курсе», — пялюсь на Реме. — Даже не знаю, что лучше: шёлковое бельё с носками, забранные Сандро по ошибке, или потрясающие рубашки. — Мне месье Реме сказал, что выкинул пакет с перепутанными вещами, — мы с Магдаленой переводим взгляд на скрипящего зубами обманщика. — Он собирался в понедельник съездить в «Ру Лафайет» и вернуть деньги. — Ох, оставьте! Дарю. Если Вам, мадемуазель Соваж, понравились мои покупки, то я, правда, дарю. Уверен, на месье Реме они смотрелись бы лучше. Извините, кубиков нет, чего не скажешь о волосах. — Не ношу чужое, — убирает рубашки в пакет. — Благодарю, что привезли. Задумавшись, спрашиваю: — На вилле четыре спальни. Зачем столько для мадам и месье Реме? Если я правильно помню, мадемуазель Соваж живёт отдельно. — Порой я долго не могу уснуть на одном месте. Мучают боли в спине? — Какая площадь у виллы? — Полторы тысячи квадратных метров. — Охранники есть, прислуги нет. Чудесные кустики. У вас садовник? — Нет, мама очень любит растения. Она сама в течение нескольких лет облагораживала виллу. Сандро, — Магдалена кладёт руку ему грудь, — доктор Ольмедо приехал за своим пакетом. Не будем задерживать. Ага, меня вежливо подгоняют убраться. Что ж, я достаточно здесь увидел. — Делия показала все комнаты, доктор Ольмедо? — Э-э-м… да-а… Конечно, он понимает, что я пизжу! — Нет, — приподнимает правый уголок рта, — не все, — он встаёт. Повернув к себе передом, Магдалена отряхивает штанину от песочной шерсти. Не вычёсываешь Геббельса? — Тут сиди, — командует. — Пройдёмте в мой кабинет. Закрытая комната в конце коридора. Не допиваю Пепси, потому что капля воды понадобится попозже. Геббельс и Магдалена остаются в гостиной. Реме ведёт меня в кабинет. Не понимаю богачей: дома в ботинках и костюмах! Дома ходят в одних трусах! Мишель не разрешает. Угловой холл, сиреневые стены, кресла и растения. В конце коридора комната… …надеюсь, не красная. Реме отпирает дверь ключом. Квадрат шесть на шесть метров. Кожаный диванчик, стол с компьютером, кресло, плотные шторы. Темно, свет не проходит, закрытые шкафы поглощают свет. Именно здесь Реме хранит свои вещи. Я осознаю странную деталь: на вилле нет книг. Не читаете? — Почему темно? — Предпочитаю темноту, — он раскрывает шторы, пуская со склона яркое солнце. Светлый диван, пол почти белый, компьютерный стол из молочного дерева. — Как называется цвет шкафов? — «Дуб крафт белый». — Приятный. Нет фотографий, нет картин, нет цветов в горшках. Шторы чёрные, кондиционер под потолком белый. — Единственное яркое пятно в кабинете — это Вы. Реме достаёт из шкафа пакет «Ру Лафайет»: — Извините, мы с Делией касались. — Жена постирает. Она всегда стирает новые вещи. Реме смотрит на сундук на столе. Если мебель и техника в кабинете современная, не говоря уже о МакБуке, то сундук из других веков. Маленький, тридцать на десять сантиметров, на вид железный или металлический. И, конечно же, белого цвета с золотыми петлями и кнопками. Сокровищница Реме. — Хотите взглянуть? А вдруг он там хранит дилды и анальные пробки?! — Нет, не интересует. — Это забавно. Вам понравится, — он дотрагивается до крышки с вензелями. Да иди на хер с сундуком! — Месье Реме, что происходит? Он замирает от моего голоса. Закрываю дверь, ставлю пакет на диван. Либо мы продолжим топтаться на месте, либо поставим точку в отношениях. Сближение? Полное. Я готов на обман. Играть так играть. — Для Вас происходящее — шуточки? — Как Вы узнали адрес виллы? — Как Вы узнали о моей бисексуальности? Стоит спиной, скрывая лицо. Рука на сундуке. Я подхожу к нему и дышу в затылок: — Хотите меня? Он резко делает шаг в сторону. Хватаю под локоть, но Реме вырывает руку. — Покиньте виллу, — не грозно, с придыханием. Идёт вдоль шкафов, сторонится. — Вы убегаете от меня в собственном доме?! — Вы получили то, за чем приехали. — А Вы не получили… — делаю два шага к нему, Реме подпирает шкаф, морщится, видимо, больно. — Вам не нравится, когда на Вас напирают, но при этом первым давите на людей. Вам не нравится, когда я копирую Ваше поведение. Вам не нравится, когда я забираю у Вас манеру. Вы считаете меня покладистым, считаете, что я кончу от одного взгляда. Вы хотите меня, месье Реме, но не получите. Я не дам. — Вы напридумывали, доктор Ольмедо… — блестящими глазами водит по кабинету, горбится, потирая запястье. Лжёт. Не просто лжёт, а скрывает правду — это разные вещи. Не оценил мою задницу в «Ру Лафайет», отшатнулся, когда я чуть не поцеловал в примерочной, смотрит с интересом, но когда взгляды пересекаются, отворачивается. Дочь не знает о бисексуальности отца. Он хочет меня, но… Отступаю к дивану: — Посмотрите на меня. Морщины уродуют лоб, губы вытягиваются, оставаясь плоскими. Глаза стеклянные, голубой цвет превращается в океан. Я разгадал секрет Реме. — Вы — гей? — Не-е-т… — правой рукой сжимает наручником запястье. — Вы — бисексуал? — Да. — Предпочитаете больше мужчин, нежели женщин? — Нет… — качает головой. — Ложь! Говорите правду! — приблизившись, слышу другой голос: — «Будь мной». Реме прячет губы во рту. — Месье Реме, я хочу услышать правду. Прямо сейчас. Скажите это. Скажите это властно, как Вы умеете. Хочу услышать голос, которым Вы говорили на первом сеансе. Он склоняет голову вбок, по глазам понятно, что никакой не властный. Очень ранимый, и сейчас я ранил в сердце, попросив раскрыть секрет. Знаю, как это сложно: выворачивать наизнанку чувства. — Болотная тройка делает Ваши глаза соблазнительней. Клетчатая тройка подчёркивает седину в волосах и усах изысканней. Тёмно-синяя тройка контурит тело резче. Вам идут белые рубашки, полосатые, клетчатые галстуки, но не однотонные. У кота яркий ошейник — это Ваши галстуки. Прямоугольная оправа подчёркивает глаза и не увеличивает нос. Настоящая улыбка не широкая, искренне Вы улыбаетесь, натягивая губы и приподнимая уголки. Когда меня презираете, щуритесь. Когда соблазняете, не моргаете. Говорите — и я заслушиваюсь голосом. Мне нравится, как порой шепелявите, звук «р» в Вашем исполнение бьёт по барабанным перепонкам. Чарующий тембр обрели длительными разговорами, а не вредными привычками. Обручальное кольцо широкое, четыре миллиметра, тонкое не подойдёт. Когда левый локоть стоит на столе, часы не спадают — ремешок крепко держится. Внутри правого запястья диагональная вена — справа налево. Внутри левого запястья диагональная вена — слева направо, — тут же осматриваю руки: верно. — Я считаю Вас забавным, милым и мягким. Нежным, внимательным и заботливым. Существуют идеальные партнёры — и это Вы, но таким Вы стали, повзрослев, в молодости были другим. Когда мужчина скрывает тело под слоями одежды — это говорит о его изобретательности и воображении. Вы любите фантазировать. Когда расстёгиваете пуговицы на груди и закатываете рукава — это говорит о желании освободиться. Вы закрылись в костюмах, как в коконе. Забыли о том, кто есть на самом деле. Я говорю не о бисексуальности, а о мужчине, который может нравиться. Много лет назад я вёл тетрадь, куда записывал фантазии о пациенте. В глаза произнёс несколько ёмких фраз, оставив желания на бумаге. Александр Реме не ведёт тетрадь с названием «Люк Ольмедо», а запоминает. Таким он видит меня: детальным, многослойным, скрытным, забывшим свою сущность. Я уверен, Реме знает, что у меня усы с одной стороны седее, чем с другой, а на затылке волосы кучерявятся. Он заметил родинку под мизинцем левой руки и лопнувший сосуд под кожей на указательном пальце правой. Реме всё это знает, держит в себе, прокручивает в памяти, из-за чего мучается. В том признании тот мужчина был резок со мной. Почему-то сейчас я не хочу смеяться над Реме, ведь сам однажды оказался на его месте. И всё же одну фразу хочется произнести: — Вы — пассив? Нет, не так. Вы предпочитаете, когда Вас долбят в задницу? Молчание. — Вы — тормоз, месье Реме?! Он широко раскрывает рот, громко выпуская воздух с хрипом. Не плачет, но на грани. — Вы пристаёте к дочери, но сами шарахаетесь, когда я подхожу чуть ближе позволительного. Вы самоутверждаетесь за счёт дочери. Вам стыдно признать, что те прикосновения, которые дарите Магдалене, хотелось бы ощутить на себе. После сеанса представляли в зелёном душе себя и меня. Вам стыдно за истинного «я». Натиском и задиристостью Вы убили внутри Александра Реме субтильность, лиричность и романтичность. Вы апатичный, депрессивный и безвольный. Вы закрылись в кабинете за дверью и толстыми шторами. Волк в логове. Четыре спальни, и в каждой частичка боли. Сбрасываете её, как шерсть, но подшёрсток остаётся, — забираю пакет с дивана. — До свидания, месье Реме. До встречи на сеансе. Он запрокидывает голову и упирается макушкой в дверцу шкафа: — Это всё из-за аварии, — голос дрожит и плачет. Если уйду, он рухнет на пол в немой истерике. Чёрная футболка с подвёрнутыми рукавами заправлена в брюки. Я обниму за талию, но легче не станет. Прижму к себе и дотронусь затылка, твои мышцы расслабятся. Уткнусь носом в щёку, и ты заплачешь. «Не поступай, как я. Сделай, что хочешь сделать. Я знаю, как ты хорош». Александра Реме покорил образ другого мужчины, который я нацепил на себя, или он разглядел под дорогим костюмом-тройкой меня настоящего? Я делаю то, чего не сделал со мной Фабрис. Я целую Александра Реме.