Argo

Около семи вечера Онри присылает «Ок». В восемь часов заканчиваю работать. На этот раз на парковке маленький чёрный Порше. Определённо, меня преследует семейство Реме. Подсветка, жалюзи, кондиционер, окно. До завтра. Завтра будет то же самое, что и сегодня. Стекло опускается. — Не помешаю? — спрашивает Магдалена за рулём. — Это приглашение? — Залезайте. Куда?! Машина — букашка. Я не помещаюсь в твой Жучок! Да в том же Жуке больше места! Куда деть ноги? На голову закинуть?! Где задние сиденья?! Что за полочка? Багажника тоже нет? Кнопки. У меня дома нет столько кнопок: на панели, на коробке передач, на ручках. Как называется страх кнопок? — Порше 911, шестое поколения, кабриолет, чёрный матовый, — с нежностью и гордостью произносит Магдалена. Смотрю в потолок. — Вам открыть? — палец на кнопке. — Мне? Мне не надо. К своему стыду я не разбираюсь в автомобилях. Знаю марки и особенности кузовов — на этом мои познания заканчиваются. Магдалена без разрешения закуривает тонкую сигарету с коричневым цилиндром и оранжевым фильтром. Классный маникюр. Шеллак? Как будто я разбираюсь! Прямоугольные ногти сине-чёрные с переливами. Джинсовое платье. Отлично. Замечательно после рабочего дня. И тебе подрочить? Стыдно. Я вспомнил, как её отец опустился на колени, чтобы отсосать. — Я подброшу Вас до дома. — Да я на автобусе. — Мне не сложно. — Эту крошку Вам подарил Александр? — Да. У него особый взгляд на автомобили, предпочитает «немцев». — Ага, и собаку назвал немецким именем. Автоматическая коробка передач, как в Мерседесе. — Вы считаете, проблема Сандро — Жофрей? — Вам что-то известно о дедушке? — Я видела его только на старых чёрно-белых фотографиях. Высокий, худощавый, неприятный взгляд. Щёки слишком впалые, волосы уложены набок. Костюмы, рубашки, галстуки. Это картинки, доктор Ольмедо. Если честно, хорошо, что я не успела познакомиться с дедушкой. — Думаете, он был злым? Деспотичным? Магдалена затягивается и долго не выпускает дым изо рта: — Как это называется? У Жофрея всё должно быть по правилам. Как он скажет, так и будет. Король в Авиньоне. Все обязаны ему подчиняться. Король и Принц. — А Ваша бабушка? — Небольшого роста, полненькая, миленькая. Я бы сказала, Сандро внешне похож на неё: светлые глаза, большой нос, складчатое лицо, тонкие губы. — От отца что взял? — Цвет волос, телосложение, брови. Да, чуть-чуть брови. У Жофрея на фотографиях они резкие. — Ваша бабушка действительно просила снести замок после её смерти? — Не знаю, доктор Ольмедо. О смерти и наследстве мы с ней не говорили. — Какой Вы её помните? — Мне казалось, она постоянно ищет встречи с Сандро. Её что-то гложило. Я помню, как меня привозили в Авиньон. Сандро оставлял на пороге замка и уезжал. Когда бабушка выходила встретить меня, каждый раз провожала взглядом отдаляющуюся спину сына, — Магдалена растопыривает пальцы и смотрит на ладонь. — Они не пересекались. Я ни разу не видела, чтобы они обнялись или заговорили друг с другом. Клоди Реме о чём-то постоянно жалела. Была семья: отец, мать и сын. Они были друг у друга. У матери и отца был сын, у сына — родители. Это визуально. На самом деле между ними не было ничего. У ребёнка не было родителей или у родителей — ребёнка? Отец умер. Мать продолжила жить. Сын остался одиноким. Непонятым? — Он не может быть Вам отцом, потому что боится стать Жофреем Реме. У меня своеобразный район. Для местных Порше с турбо мотором — красная тряпка для быка. Я практически выскакиваю на ходу. Матовая машинка отправляется на виллу. На гладильной доске очищенные болотные брюки, в холодильнике вишнёвый пирожок и клубнично-бисквитный МакФлурри. Ужин. Душ. Тёплая кровать и новая серия с Тайрой Бэнкс. В девять вечера клонит в сон. — Тяжёлый день? — спрашивает лежащая рядом Мишель. — Тяжёлый пациент, — отвернувшись от неё, накрываюсь одеялом. — Очередной шизофреник? — Нелюбимый ребёнок. В зрелом возрасте не умеет любить. — Что делать? — Подарить ему любовь. — Надеюсь, не ты это сделаешь? — У него есть человек, который одарит любовью, но она об этом не догадывается. Я кимарю, когда на телефон поступает сообщение. По последним цифрам узнаю номер Магдалены. «Включите приложение». Дорогая, я не хочу на вас мастурбировать, хватило минета. Вставляю в айфон наушники. Мишель не комментирует мои действия. Комната с жёлтым диваном. Реме сидит на краю кровати, опустив стопы на пол. В руках джойстик, глаза вверх. Щелчки кнопок, звуки ударов из телевизора. Играет. Геббельс лежит на полу возле хозяина. — Сандро, сделай потише! — громкий женский голос, французская речь. — Твои драчули слышны на кухне! Адора. Испанскую горячая натура. Реме не убавляет звук, не отрывается от телевизора. Одет в чёрные брюки и серую футболку с закатанными до плечевых суставов рукавами. Стопы босые, пальцы сжаты. Мешки под глазами и обвисшие щёки. — Мама ругается. Реме переводит взгляд на вошедшую Магдалену. Она садится слева и закидывает ноги на колени. Реме ставит игру на паузу и откладывает джойстик. — Что такое? — целует в губы. — Решил поиграть. — «Мортал Комбат»? — Давно не играл. — Не позвал меня, — обвивает шею. — Решил расслабиться в сетевой. — Так не расслабляются. Ты спускаешь пар. — Возможно. Не стану отрицать. — Авиньон. Ольмедо затронул больную тему. Ты помогаешь мне. — Да нет, — вертит головой. — Она не больная, просто старая. — Ненавидишь Жофрея? — Это не ненависть. — Что тогда? — Не знаю. Прошло почти сорок лет. С годами чувства меняются, с годами отношение к людям меняется. Я долгое время не вспоминал отца. — И предпочитаешь не вспоминать. Он громко выдыхает с закрытыми глазами. Магдалена чмокает, в ответ Реме надвигается с пылким поцелуем. То есть вас не смущает Адора на первом этаже? — Может, тебе станет легче, когда выговоришься Ольмедо? — Нет, Делия. Легче уже не будет, — запрокинув голову, морщит лоб, сильно сжимая веки. — Делал укол? — Как приехал с работы. — К врачу не хочешь сходить? Боли участились. — Врач скажет то же самое, что и обычно. Я на консервативном лечении. — Поэтому не соблюдаешь постельный режим? — Я лежать не могу, стоять не могу, сидеть не могу. Корсет сдавливает позвонки, его невозможно носить. — Операция? Реме по-доброму улыбается: — Ты же знаешь, я не проснусь после наркоза. — Не хочу, чтобы ты страдал, — Магдалена утыкается лбом и носом в лицо Реме. — Ольмедины вопросы не доставляют боль. Она давно вросла в меня, Делия. Магдалена кладёт голову на плечо, а Реме обнимает её. Я не придаю значения слову «Олмьедина», но осознаю, что дни Реме сочтены. Работа. Работа. Работа. Одних фобии преследуют в кошмарах, других — наяву. — Как я тебе? В 19:30 ко мне заглядывает Томасино. Качаю головой, а в душе смеюсь. — На красную дорожку идёшь или в клуб? Чёрные легинсы, туфли с острыми мысами на двухсантиметровых каблуках, бархатная блузка с… рюшами? С висюльками, пуговицы расстёгнуты до пупа, ремень с увесистой бляшкой. Волосы… Завил локоны. Кольца на пальцах и блеск на губах, глаза со стрелками. Тайра Бэнкс оставляет в проекте красотку. От Томасино пахнет Армани: ваниль, кардамон, шалфей. Нет, такой аромат не подходит Реме. — Я не понял, чем тебе не нравится наряд? — Ты в нём не принимал пациентов? — Конечно переоделся. — Во сколько она приедет? — В восемь. Привезёт косметику и гели для волосюшек. Я её причипурю, и рванём в клуб. — Разве такие места не открываются ночью? — Мы сначала в одном потусим, а в одиннадцать поедем в нужный. Откинем верх Порше, и мои волосёнки полетят по ночному Парижу. — Вы вдвоём? — На кого ещё намекаешь? Друзей не берём. Кого-то конкретного имеешь в виду? Её папашу. — Нет, к слову пришлось. Удачи вам, и помни, Томасино, Магдалена помолвлена, а тебе завтра принимать проблемных детей. Он подтягивает легинсы и отправляется прочь из кабинета, виляя бёдрами. — Это мужицкий дождь! — доносится из пустого коридора. — Аллилуйя! Дождь из мужиков! Пожалуйста, не опозорься перед Магдаленой. Пожалуйста, не подставляй задницу первому попавшемуся красавчику. Выходя из клиники, замечаю подъезжающий Порше. Машу чёрным стёклам и думаю, что водитель приветствует в ответ. Онри сегодня повысили в должности. Он поменял график, работает по вечерам. Пригласил Мишель в МакКафе «обмыть» новую форму. Закусят молочные коктейли пирожными и погуляют по вечернему Парижу. У Онри больше общего с Мишель, чем со мной. Ему интереснее с матерью, она его понимает. А я? Боюсь, что сын пойдёт по моим стопам. Приму ли я сына-гомосексуала или бисексуала? В девятнадцать лет я решил, что предпочитаю и мужчин, и женщин. Насколько мне известно, у Онри есть девушка, у меня в его возрасте были все. Ужин на плите. Загружаю костюм в стиральную машинку. Синяя тройка на вешалке. С белой рубашкой? Какой галстук? Красно-чёрный. Я ковыряюсь в тарелке, мою посуду, принимаю душ и в девять вечера включаю Тайру Бэнкс. Под телевизор отлично засыпается. Когда вернутся жена и сын? Понятия не имею. В любом случае мать защитит ребёнка, ребёнок спасёт мать. Почему же ты мне, Мишель, не предложила поздравить Онри? Ему не нужна моя похвала? Я отрубаюсь с включённым телевизором, но просыпаюсь от громкой музыки под окнами. Полдвенадцатого. Дома никого, Тайра исключила участника. На улице играет Милен Фармер «В тени». Совпадение. — Эй, дядя, выключи это дерьмо! — кричит подросток, один из районных тусовщиков. — За такой музыкальный вкус получают по роже! — предупреждает другой. Тру глаза, подходя к окну. Явился. Багровый Мерседес с опущенными стёклами припаркован неподалёку от подъезда. Именно оттуда доносится музыка. Прислонившись к дверце, со скрещенными руками и стопами стоит Реме. Чёрные брюки, коричневые ботинки, кирпичный пиджак. Рубашка из 80-х без верхних пуговиц. Не понимаю, зачем это делаю. Надеваю джинсы, футболку, джинсовку, кеды без шнурков. Чувствую себя девушкой, к которой приехал кавалер. У Мишель привычка: перед выходом из дома класть в рот леденец. Запираю квартиру. Сердце колотится. Надо было подушиться. Выхожу из подъезда и спускаюсь по ступенькам. Группа подростков направляется к Мерседесу. Реме отвлекается от разглядывания окон и замечает меня. Не улыбается. — К Вам уже направляются, — показываю на толпу. — Если не жалко себя, пожалейте машину. Детям всё равно, кого лупить: Смарт или Мерседес. Реме выключает музыку, поднимает стёкла и закрывает машину. — Что? — развожу руки. Расстёгнутый воротничок, цветные деревья, яркое небо, кусок оголённой кожи под шеей. — Непривычно видеть Вас в джинсовке. — Я не на работе. — Я тоже, — дотрагивается до рубашки на груди. — Зачем приехали? Скучно без доченьки? Как же Вы отпустили её с гомиком? — Он же гомик, как Вы выразились. Приставать не будет. Мне и впрямь стало скучно. Решил покататься и заехал, — обводит рукой улицу, — сюда. Магдалена, снова ты?! Видела, в какой подъезд я зашёл, и сообщила отцу. Может, и к лучшему?.. В этот раз к лучшему?.. — М-м… — теряюсь и думаю, желаю и не отрицаю, — не здесь. Что я творю?! Блять… блять! Веду Реме за руку в тёмную подворотню, куда не светят фонари. Он не сопротивляется. Прижимается спиной к стене дома. Надеюсь, пиджак не испачкается. Держу руками лицо, зарываюсь пальцами в волосы на затылке. Ближе, чем вчера, но не максимально. Улыбаюсь ему в губы. — Соскучился по тебе, поэтому приехал. — Я тоже скучал по тебе. Он подаётся вперёд навстречу поцелую. Вот теперь правильно. Теперь я не думаю о другом. — Конфета? — Леденец, — прикусываю передними зубами. — Что за вкус? — Взял первый попавшийся. Он забирает поцелуем леденец. Разгрызает. — Ананасовый. — Тебе везёт на ананас. — И не только. Ведёт ладонь от живота до груди. Я висну на его шее. Не отпущу. — Сексуальная рубашечка, — утыкаюсь носом под воротником. — Разве? — Ага. Хочу снять. — Я подумаю над таким развитием общения. — Чёрт, прости, не могу пригласить домой, а подворотня явно не соответствует Принцу. Он с улыбкой смотрит мне в глаза: — Я приехал спросить, какое у тебя зрение? — Левый: минус семь, правый: минус три. — С рождения плохое? — С годами увеличилось. — Больше ничего с годами не увеличилось? — накрывает пах. Натирает. — Сколько у тебя троек? — В дипломе? — В гардеробе, — дразнит раскрытыми губами, задевая усы. — Бордовая — седьмая. — Какие цвета? — Тёмно-синяя, болотная, клетчато-серая, песочная, чёрная и особенная… зелёная с отливом. — Интересно увидеть тебя в песочной. — Сегодня был в ней. Реме запрокидывает голову, упирается макушкой в стену и закусывает нижнюю губу. Обвожу плечи, притягиваю за талию. Коричневые ботинки стучат по белым кедам без шнурков. — Хотел спросить… что у тебя с зубом? Внизу, слева, дальний, чёрный. Он раскрывает челюсти под сомкнутыми губами и упирается языком в зуб: — Пломбу нужно ставить. Десять лет не ходил к стоматологу. — Боишься? — Ужасно боюсь врачей, особенно стоматологов. Сжимаю ягодицы. Реме закидывает руки на шею. — Упругие, — подавив смущение, целую в верхнюю губу. — У тебя невероятные глаза. — Поверишь, если я скажу, что в юности подводил их карандашом? — Воровал косметику у матери? — Имел свою. — Что ещё расскажешь о себе? — Умею играть на гитаре. — Акустика? — Акустика и электро. — Проколотые мочки с того времени? — Я был панком. Группу подростков на детской площадке у соседнего дома выдаёт музыка из колонки. — Значит, любишь рок. Узнаёшь? — наклонив голову вбок, прислушиваюсь. — Placebo «Meds». — Тебе такое по душе? — My sweet prince. Он притягивает меня за поясницу. Сжимаю горло и затылок. Мы целуемся под голос Брайана Молко.

I was alone falling free 

Trying my best not to forget 

What happened to us 

What happened to me 

What happened as I let it slip 

I was confused by the powers that be 

Forgetting names and faces 

Passers by were looking at me

As if they could erase it

Желание становится реальнее мужчины передо мной. Реме достаточно возбудил губами и руками, мягкой кожей на лице и ананасовым вкусом. Я отхожу, упираясь вытянутой рукой в грудь, он перехватывает за локоть, желая вернуть. — Повернись. — У меня нет презерватива. — Я буду аккуратен. — Смазку не прихватил. — Я постараюсь. Он поворачивается спиной, упирается руками в стену. Подойдя сзади, расстёгиваю на нём ремень.

Baby did you forget to take your meds?

— Задницу побрил? — Всегда брею. — Клизму сделал? — ласкаю губами хрящик на правом ухе, просовываю руку под резинку трусов. — Не всё равно? Столько внимания к моей персоне, — ухмыляется. В темноте белые ягодицы светят фонарём. Шлёпаю по левой. — Автозагар? Солярий? — Сторонюсь. Я белокожий и не люблю солнце. — Говорил, обделён волосами, — обвожу ладонью торчащие кости, касаюсь пальцами лобка, — а это что? — Не могу же я бриться каждый день. Раздражение. Нащупываю член, трогаю, не мастурбирую. — И не надо. Предпочитаю натуральных мужчин, — расстёгиваю джинсы. — Только… — Что? — Медленно, — Реме прижимается грудью к стене. — Как пожелаешь. Громкость увеличивается на втором припеве. Медленно и аккуратно.

I was alone staring over the ledge 

Trying my best not to forget 

All manner of joy, all manner of glee 

And our one heroic pledge

Держу его обеими руками. Вжимаюсь грудью в спину, носом в гладкую щеку. Согнув ноги в коленях, вхожу снизу вверх. Туго. Узко. Без сопротивления. Со смазкой было бы скользко и проще.

Baby did you forget to take your meds?

Одно и то же. Надоедает одно и то же. Одна строчка в голове. Одно чувство поглощает. Я схожу с ума. — Медленнее… — шепчет и горячо дышит, — мягче…

Baby did you forget to take your meds?

Повторяющая фраза. Барабаны бьют по кругу.

Baby did you forget to take your meds?

Безумство. Скажи что-нибудь другое. Скажи другие слова.

All the sex all the drugs all the complications

Три глубоких и резких рывка. Три слова.

All the sex all the drugs all the complications

Реме стонет, как в примерочной. Отрывается руками от стены, опускает голову.

All the sex all the drugs all the complications

Держу за горло и живот. Быстрее. Мне нужно быстрее. Тогда нам будет хорошо. Я знаю. Я уже делал так.

Baby did you forget to take your meds?!

Реме полностью ложится мне на грудь и почти не дышит. — Хватит…

Baby did you forget to take your meds?!

Что ты говоришь? Не слышу! Тебе же хорошо! Я знаю! Потому что мне тоже хорошо!

Baby did you forget to take your meds?!

— Остановись… Ноги… Пальцы на руках немеют… Подожди. Подожди! Не воспринимай секс как насилие. Я не причиняю боль. Ты не сопротивляешься и осознаёшь происходящее. Два голоса. Нас двое. Говорят быстро. Впереди ленточка финиша. Я успеваю вытащить и кончаю на асфальт. Ты не грязный, я сделал всё в лучшем виде. — Всё, — хлопнув по плечу и поцеловав в щёку, подтягиваю на него трусы. — Мой сладкий принц. Спиной ко мне, лицом к стене. Не двигается. Суть быстрого секса в ощущениях: у нас нет времени, но огромное желание, нас могут увидеть и услышать. У нас нет времени, поэтому в отведённые минуты отдаёмся по полной. — Здорово-здорово, — отхожу, застёгивая джинсы. — Надеюсь, тебе понравилась не только песня. Я задохнулся, вспотел, но доволен и удовлетворён. Пять минут. Пять чёртовых минут тяжело уделить Мишель! Жалко?! Просто лежи и разреши взять то, что принадлежит твоему мужу двадцать лет! Почему это сложно сделать?! Три месяца! Три блядских месяца без поцелуев, без объятий, без добрых слов, без минета, без секса! Ты наплевала на меня?! Я тебе больше не нужен?.. Я — человек, Мишель, твой муж. Почему ты меня разлюбила? Облокачиваюсь на противоположную от Реме стену. Ты очень классный. Было потрясающе. Спасибо. В голове страшная мысль: я трахнул мужчину, потому что жена не даёт. Я изменил с красивым мужчиной, которого знаю несколько недель. — Намекаешь застегнуть твой ремень? Повернись лицом. Почему не двигаешься? Александр Реме неожиданно падает. Падение схоже с лопнувшим воздушным шариком. Почему? Я не проколол тебя, был аккуратен. Колени сгибаются, тело опускается на сложенные ноги и заваливается вправо. — Сандро… — переворачиваю на спину: глаза закрыты, шея расслаблена. — Сандро… — проверяю пульс: замедленный. — Сандро! Что с тобой?! Ответь! В отключке. Без сознания. Срочно на свет. Чёрт! Вытащить под фонари мужика с расстёгнутыми брюками! Кое-как привожу Реме в порядок. — Сандро. Не реагирует. Сука. Сука. Сука. Влип. «Скорую»! Шарю по карманам — ключи от квартиры. Блять! Забыл телефон! На экране телефона Реме фотография Магдалены и клавиатура для ввода пароля. Блять, я никогда в жизни так не нервничал. Он не тяжёлый, но расслабленный. Закидываю на себя руку и подхватываю под талию. Ноги не двигаются. Если поставить в полный рост, Реме рухнет. Стопы вывернуты, руки ватные, голова болтается. Вверх по ступенькам к подъездной двери. Оглядываюсь — почему, когда нужно, нет никого на улице?! Где подростки с колонкой?! Где гуляющие по Парижу?! Почему мне никто не поможет? Вызываю лифт. — Потерпи. Потерпи. Я тебя не брошу. Пожалуйста, быстрее. Почему лифт всегда на последнем этаже?! Пожалуйста, пускай в многоквартирном доме никого не будет. Пожалуйста, пускай никто не видит, как Люк Ольмедо затаскивает в квартиру мужчину. Нажимаю на пятый этаж. Реме висит на мне. Тяжело. Сколько весишь? Не больше семидесяти. Ты очень тяжёлый из-за расслабленных мышц. Какого чёрта раскачался?! В подобные моменты, в моменты стыда, думаешь, что соседи подглядывают в глазки. Зайдя в квартиру, замечаю телефон на обувнице. Сука! Зато леденец взял! Кладу Реме на пол в коридоре. Пульс замедленный. Грудь не двигается. Прикладываюсь ухом к носу — слабое дыхание. — Сандро, — дёргаю за рубашку на груди. Ты приехал показать, как сидит купленная мной рубашка, а я тебя убил. Звоню в «скорую» и иду на кухню за стаканом воды. — Оставайтесь на линии. Вас соединят с диспетчером, — говорит механический голос. Реме лежит в коридоре на спине: татуированная рука вытянута в сторону, другая вдоль туловища, положение тела скрюченное, ноги поджаты, голова набок, глаза закрыты. — Оставайтесь на линии. Вас соединят с диспетчером. Все занятые?! Плююсь водой на Реме. Ноль реакции. — Не шути со мной. Не смешно. Решил посмеяться надо мной? — сдерживаю слёзы. — Я не понимаю, что с тобой, и мне страшно. Знаю одно: в этом моя вина. Меня связывают с диспетчером. — Тут… человеку стало плохо… — сижу на полу, — он шёл по улице и упал. Ран нет, пульс очень слабый, дыхания почти нет. Он… без сознания. Помогите… я не знаю, что делать… Реме открывает глаза. Что-то изменилось во взгляде. Голубой цвет холодный. — Не надо… «скорую»… — Сандро? — Месье, назовите адрес, — просит диспетчер. — Не надо «скорую», — голос низкий и стучащий. — Положи трубку. Она… не поможет… — Месье, где Вы находитесь? Завершаю звонок. — Что мне сделать? — Отвези… меня… домой. — Как?.. В твоём состоянии! Куда тебе домой?! Тебе нужно в больницу! — Ключи в левом кармане пиджака. Ты знаешь… где вилла. — С ума сошёл?! Я не поведу Мерседес! — Пожалуйста, отвези меня домой. — Я не умею водить машину… Сдал на права в восемнадцать и больше не садился за руль. Меня остановит первый же патрульный! — Не бойся… я помогу. Вместе справимся. Лицо мокрое от воды, белое и старое. Я убираю прилипшие волосы со лба и зачёсываю волосы назад. — Что произошло? Что с тобой? — Парализовало… Не чувствую тела ниже шеи. «Медленнее» «Хватит» «Остановись» «Ноги» «Пальцы на руках немеют» «Помоги ему. Никто, кроме тебя, не поможет ему», — бархатный голос в голове. Я тихо плачу: — Умоляю, прости. Почти полночь. Жена с сыном гуляют по Парижу. Из-за меня пострадал человек. Не хочу портить вечер Мишель и Онри. Не оставляю записки на столе, не пишу сообщение. — У меня нет навигатора в телефоне, — приподняв голову Реме, пою из стакана. — В моём есть. — Дать какую-нибудь таблетку? Например, «Аспирин». — Нет. Лекарства дома. — Если я поцарапаю машину, отдам все тройки. — Из диплома? — Ты не представляешь, насколько их много. Несу Реме на руках, как в романтических фильмах. Ему не больно, несмотря на сгиб моего локтя под лопатками. Он ничего не чувствует. Лицо — маска. Открываю Мерседес, еле-еле усаживаю Реме на пассажирское. Господи, как страшно. Вставляю ключ в зажигание. — Стоп. Сначала подготовимся. Вытащи мой телефон. Пароль: 0708. Найди навигатор и забей адрес виллы. — Напомни номер дома. — Сорок четвёртый. От «моё местоположение» до «Ле-Везине 44» почти час. — Ставь телефон в держатель. Пристегни меня, — сидит полубоком. Голова повёрнута ко мне, а тело смотрит на руль, руки на коленках ладошками вверх, стопы вывернуты на коврике. Тянусь за своим ремнём. — Стоп. Проверь сиденье. Тебе удобно? Можешь отодвинуться или придвинуться. — Нет, нормально. — Зеркала. Видно? Смотрю в боковые — ни хера не видно, сзади дорога. — Пристёгивайся. Нельзя ехать непристёгнутым. Хватаюсь за ключи: — Уже можно? — Заводи. Мотор рычит, я готов жать педаль газа. — Ручник. Блять. Снимаю с ручника. — Это «автомат». Снимаешь с «паркинга» и не трогаешь коробку передач. Обе руки положи на руль. — Где ты был, когда я учился в автошколе? — На парах в институте. Левую ногу на приступок, забудь о ней. На педали нажимаешь правой. Газ и тормоз. — Газ справа, тормоз посередине? — Не будь тормозом. Включи фары и газуй. Переключаю на «драйв», давлю на педаль. Отъезжаем от обочины. — Не нервничай. Я с тобой. У тебя хорошо получается. Расслабься. Мерседес чувствует твоё напряжение. — Лучше скажи, как себя чувствуешь? В полночь дороги почти пустые. Я смотрю вперёд, напрочь забывая о зеркалах. — Не чувствую себя. — Зачем ты приехал?! — Я же сказал, соскучился. — На вилле Адора? — Да. — Блять… — Боишься её? — С учётом того, что я тебя трахнул? Да! Я очень боюсь твою жену! Перед выходом из квартиры брюки пришлось заново застегнуть. Визуально ничто не говорит, что Реме трахнули. Нет подозрительных следов, за исключением пыли от асфальта и бетонной стены. Реме упал — ко мне какие претензии? — Она тебе понравится. — Почему же она тебе не нравится? — поворачиваю лицо. — Смотри на дорогу. Имей в виду, вторую аварию я не переживу. — К слову о ней, мы ещё поговорим. — Извини, это старая история, последствия которой ты наблюдаешь. — Подобное часто происходит? — Чаще, чем хотелось бы. — Я покалечил тебя… — накрывают слёзы, — я тебя… ты стал таким из-за моих действий… — Успокойся. Во мне есть воля ходить и двигать телом. Это не окончательная парализация. Ещё не окончательная. На багровом Мерседесе в район дорогих вилл я везу парализованного Принца Розеток Самое страшное — повороты. Если по прямой ехать несложно, то в Ле-Везине сплошные косые. Я заезжаю по дорожке на участок и заглушаю двигатель. — Молодчина. Справился. Водить машину легче, чем завязывать галстуки. Руки трясутся на руле. Как смотреть в глаза Адоре? — Месье Реме, — подходит охранник, — Вы не будете загонять в гараж? — Это уже не твоя забота, — говорит мне. Выхожу из Мерседеса: — Месье Реме стало плохо. Срочно нужна помощь. — Жан, — охранник заглядывает в салон, — отнеси меня и пропусти доктора Ольмедо на виллу. — Будет сделано, месье Реме. Жан несёт Реме на руках, я иду сзади. Свалить, на хрен, отсюда? Нет. Хлопаю по щекам, обретаю самообладание. Помогаю, открывая дверь. — Мадам Реме, — зовёт Жан, — месье Реме прибыл. У него приступ. Из кухни выходит женщина. Почему она не спит? Ждёт мужа? Чёрный скользящий халат и босые ноги. Брюнетка без седины в волосах и косметики. Карие глаза чернее, чем у Магдалены. Идеальные черты лица. Тонкие, естественные брови, полные губы с ложбинкой, как у мужа. Лоб высокий из-за причёски. Стройная, среднего роста, но ниже меня. Адора Реме восхитительна. Обжигающий огонь под домашним халатом. На фотографии я видел одного человека, в реальности предстал совершенно другой. Адору сопровождает Геббельс. Почуяв запах хозяина, он подбегает к Жану. — В спальню, — Адора указывает на комнату у лестницы и убегает на второй этаж. — Вы нашли Сандро? — Да, мадам. Извините, я вёл машину Вашего мужа. — Как Вас зовут? — голос доносится из другого конца виллы. Громогласная и весьма быстрая мадам. — Доктор Ольмедо! Я остаюсь в холле. Уйти сейчас? Это означает скрыться, избежать наказания. Я полностью принимаю случившееся и готов к расправе. Адора бежит по лестнице вниз, сжимая кулак. Без маникюра. Без педикюра. Настоящая. — Доктор Ольмедо, располагайтесь в гостиной. Ага, меня не выгоняют. В светлой комнате трое и собака. — Загони машину в гараж. — Слушаюсь, месье Реме, — Жан выходит из спальни и прикрывает дверь. Мне сказали ждать в гостиной, но я подглядываю в щель. — Сколько обезболивающих вколол? — Утром и днём. Вечером не болело. Реме лежит на боку и на животе спиной ко мне. Адора раскрывает шприц, приспускает с мужа брюки и трусы. Геббельс облизывает руку Реме. — Сейчас спина болит? — укол в ягодицу. — Пока не могу сказать. — Делать второй? — Нет. Достаточно одного. Она раздевает его. Снимает пиджак, ковыряется в пуговицах рубашки. Я разуваюсь в холле. Вместо дивана в гостиной сажусь за длинный стол в столовой. В час ночи я не дома. В час ночи я не с женой в кровати, а на дорогой вилле. — Чай или покрепче? — Адора присоединяется через несколько минут. — Чай, если можно. Она ставит чайник и вытаскивает из ящика целлофановый пакет: — Спасибо, доктор Ольмедо. Я всегда боялась, что подобное произойдёт за пределами виллы, — прячет лицо, возможно, слёзы. — Как он? — Сандро дома, это главное. Две кружки и пакет с печеньем. — Шоколадное, — Адора двигает угощение. — Сандро любит шоколадные печенья. Глядя ей в глаза, я осознаю, что она старше, чем кажется. Александру — пятьдесят четыре, Адоре ближе к шестидесяти. — Адора Реме, — протягивает руку. — Люк Ольмедо, — отвечаю на рукопожатие. Час назад я трахнул твоего мужа, приятно познакомиться. — Вы — психиатр, к которому ходят Делия и Сандро? — Он самый. Мадам Реме… — Адора. — Как он? — спрашиваю тихо. — Лежит. Это ему пока и остаётся делать. — Он… пойдёт? — Как миленький, — отпивает чай. — Где вы пересеклись? А вот теперь полёт фантазии. — Месье Реме приехал поговорить о… в общем… мы договорились встретиться в центре Парижа. Вчера на сеансе я затронул одну тему, тему аварии… Ваш муж отказался обсуждать, но сегодня передумал. — Сандро ни с кем не обсуждает аварию, — угрожающий взгляд. Я влип. — Быть может, потому, что она связана с Авиньоном? — спрашиваю наугад. Вдруг Адора расскажет мне чуть больше? — Об этом событии из ныне живущих людей знаю только я. — Об аварии или Авиньоне? — Возможно, они связаны, доктор Ольмедо. Адора знает всё об Александре. — Мне — пятьдесят девять. Я встретила Сандро в далёком 1989-м. Ему было двадцать шесть. Молоденький, щупленький, задумчивый. Бледнокожий в костюме. Он сразу мне понравился. Я спросила: «Откуда ты?» Сандро ответил: «Из вечной меланхолии». Вскоре мы поженились, но муж не выбрался из меланхолии. Он мечтал о ребёнке, о девочке, и я родила ему дочь. Когда Делия была маленькой, депрессия ушла, но стоило Делии стать подростком, как апатия вернулась. Я делала всё, чтобы Сандро меня полюбил, но он не полюбил. Я знаю о нём всё, доктор Ольмедо. Я приняла его таким и полюбила. Как же ты не знаешь о насилии над дочерью? Он был панком: красил глаза и играл на гитаре. Разве рокерам свойственна меланхолия? В 80-е играли грустные песни? В какой момент он застегнул все пуговицы на рубашке? — Вы сказали, он был в костюме, когда впервые увидели его. — Серый старенький костюмчик и белая рубашка, короткие взъерошенные волосы и голубые глаза, большие нос и уши, лёгкая щетина вокруг рта. Таким я его запомнила. Миловидный — это про Сандро. Он приехал в Испанию, в городок на скалах, по работе. Александр не влюбился в Адору, встретил подругу, которая выслушала его и поняла. — Что Вы ему вкололи? — Нейропротектор. Кровообращение, мозговая активность, воспаление, гипоксия. — Вкалываете каждый раз при параличе? — Трёхмесячный курс Сандро не подходит. — Почему? — Боли. Обезболивающее с препаратом, повышающим кровообращение, остановят сердце. — Что за обезболивающее? Адора молчит, запивает чаем печенье с шоколадом. Наркотик. Вот о каких уколах говорили Магдалена в спальне с жёлтым диваном. Кокаин повышает настроение, героин приносит эйфорию, метамфетамин стимулирует психику, морфий снижает болевые ощущения. — Давно месье Реме на наркотиках? — Давно, доктор Ольмедо. — Адора, неужели нет другого варианта? — Мы испробовали всё. Здоровым Сандро не будет. Почему я не могу хотя бы облегчить ему жизнь? — Наркотики снижают страдания, но параллельно убивают. — Тело мужа давно умерло, разум ещё цепляется за тоненькие ниточки реальности. Допивая чай, я вспоминаю, что денег с собой нет, а банковская карточка не прикреплена к айфону. Как домой добираться? — Спасибо, доктор Ольмедо, что не бросили моего мужа в беде. Перед глазами подворотня и падающий на асфальт Реме. — Извините, Адора, Вы не могли бы… — Вызвать такси? Понимающая женщина. — Я верну деньги. — Вы вернули Сандро домой живым, — она печатает в приложении мой адрес. — А можно… — В туалет? — К месье Реме. Геббельс на подушке, мордочка на плече хозяина. Реме под одеялом на животе лицом к двери. — Как ты? — прикрываю дверь. — Приемлемо, — хрипит из-за положения лёжа. — Твой медбрат? — присаживаюсь на край кровати. — Он всегда так делает, когда я болею. Мне становится легче рядом с ним. Я иначе воспринимаю маленькую собачку. Геббельс не противный и не злой, в чёрном чихуахуа больше человечности, чем в людях. В крошечном животном много трепета и сострадания. — Когда встанешь? — Надеюсь, завтра. — Как пройдёт ночь? — Я не засну, — глаза закрываются, — не смогу, но не убегу от боли. — А мне кажется, ты очень хочешь спать. — Действие лекарства. Когда окрепнут мышцы, когда вернётся чувствительность, сон уйдёт, но ноги не пойдут. Согнутая в локте рука неприкрыта. Плечевой сустав и выглядывающий из-под одеяла бок. Провожу от подмышки до поясницы. Реме тёплый. — Оставайся на ночь. Уже поздно. Спальня с жёлтым диваном в твоём распоряжении. — Адора вызвала такси. Я пришёл попрощаться. — Не говори так. Звучит убийственно. — Я пришёл проведать тебя и сказать, что уезжаю. Зачем перебираю пальцы? Зачем держу за руку, если он не чувствует? — Это приятно, — следит за моими действиями. — Так я тебе и поверил. Мы говорим шёпотом. Мы прячемся от Адоры. Мы — любовники в доме женатого мужчины. — Мне понравилось, — говорит тише. — Я не сказал тебе этого, но знай, мне понравилось. — Больше не притронусь к тебе. — Твои прикосновения меня не убивают. — А что? Улыбка говорит, что он хочет почувствовать мои пальцы, но пустой взгляд твердит, что пока невозможно. — Однажды я упаду и больше никогда не встану. Однажды я перестану быть наркоманом. Шаги в коридоре. Пока есть время, целую на прощание в губы. Дверь в спальню открывается, я отпускаю руку. — Доктор Ольмедо, такси приехало. Говорю губами: «Пока». Реме на секунды закрывает глаза. — До встречи на сеансе. — Непременно, доктор Ольмедо. Адора надевает тапочки и выходит со мной на улицу. Такси ожидает у ворот. — Извините, мадам, что нам пришлось познакомиться при неприятных обстоятельствах. — Доктор Ольмедо, — хватает за запястье, — помогите Сандро разобраться в себе. — Помогите ему, мадам Реме. В такси достаю телефон из куртки: ни сообщений, ни пропущенных. Начало третьего ночи. Я никому не нужен в мире. Их поглотили музыка и голые мужчины. Скорее всего, она вернётся домой к утру. Звоню первый раз — не берёт. Перезваниваю после нескольких минут — не берёт. Звоню Томасино — берёт, но я сбрасываю. Звоню третий раз. — Алло? — женский голос под аплодисментами и мужскими криками. — Ты сказала ему мой адрес! — водитель смотрит в зеркало заднего вида. — Ты специально подбросила меня, чтобы сообщить ему адрес! Знаешь, что, блять, произошло?! Какого хера скрыла правду?! Ты задумала убить его морально, но не намекнула мне на нечто хуже смерти! Ебучие видео, где ты сосёшься и дрочишь! Что же ты не сняла, как вкалываешь ему наркотики?! Почему не установила камеры по всей вилле и не показала, как он мучается по ночам, не находя себе покоя?! Хочешь, чтобы он тебя трахнул?! Хочешь убить его тем самым! — от ненависти сжимаю подголовник, от злобы плююсь на коврик. — Доктор Ольмедо, я не говорила Сандро Ваш адрес, — испуганный голос Магдалены. — Он не знает, что я Вас подвозила. Просматриваю журнал вызовов: нет пропущенных. На главном экране нет уведомлений. В Инстаграмме пять новых фотографий Онри: в новой форме, с друзьями, гуляет с матерью по вечернему Парижу. Мишель и Онри у входа в катакомбы. Их двое, я не нужен им. Выключаю телефон. Ты объехал остановку и помчался прочь. Я разговаривал с Момо и не видел, что ты продолжил слежку. Запомнил подъезд, приехал, когда нуждался в моём понимании. Меня встречает пустая квартира с разобранной кроватью и синей тройкой на вешалке. Я не засыпаю, как и Реме на Ле-Везине с Геббельсом на плече.