Argo

— Это Магдалену вытащили на сцену и заставили поучаствовать в номере, — Томасино листает фотографии на айфоне, лёжа грудью на столе, — а это я трусь задницей о статного красавчика-корейца. — Томасино, тебя не смущает пациент на диване? У меня приём. В кабинете, помимо психиатров, старушка с альцгеймером. Вчера к ней заходила сестра, умершая много лет назад, а на прошлой неделе не приехали лифтёры, чтобы освободить её друга — он улетел из подъезда в другую страну. Старушка что-то видит в кабинете, чего не видим мы с Томасино. — Она словила приход, ей хорошо, — перелистывает фотографию. — А вот это… — Расскажи вкратце, как прошло. — Я закинулся пятью коктейлями и мне поплохело. Заблевал и женский, и мужской туалеты. Вообще не стыдно! Полегчало. Магдалена, если и блевала, не призналась. Уехали оттуда в четыре часа. — Как ты вышел сегодня на работу? — Утром забежал в МакДак, затарился Биг Маками. Говно заедается говном. Одна булочка с картошкой ждут меня на обед. — А головка как? — Ты про какую? — Томасино ухмыляется. — Которая, надеюсь, вчера не побывала в мужских ручонках. — «Аспирин» в сумке. — Что с пациентами? Какого хрена ты тусуешься у меня?! — Перерыв. Пациенты приходят раз в несколько часов. — Тебе не стыдно в таком виде показываться перед детьми? Томасино хорошо одет, но чемоданы под глазами и странный запах изо рта… Сладковатый парфюм не перебивает аромат перегара. — Будда не отшлёпает за булки с котлетами? — Я и не такое жрал с бодуна. В выходные побольше почитаю мантр. Кстати, чего звонил ночью? — Проверял, жив ли! Трубку взял — значит, жив! — А-а-а, — Томасино косится на пациентку, та не замечает нас, — Магдалене тоже кто-то звонил, наверное, папочка. Она не писала, не звонила. Я наорал на неё просто так, потому что перенервничал. Периодически проверяю приложение — спальня с жёлтым диваном пустует. Мишель и Онри вернулись под утро. Я спал, но услышал, как открылась дверь. Жена и сын не догадались, что в квартире был посторонний мужчина. Как он? Прошёл паралич? Номер телефона есть, а смысл звонить? Проходит среда. Проходит четверг. Настаёт пятница. Третий день я не вижу Реме. Третий день я не слышу Реме. О Магдалене не думаю. Забыл? Между пациентами перерыв в три часа. Успею? Сегодня очень жарко, светлый костюм подходит солнечному дню. С двумя бумажными еду на такси в район дорогих вилл. Решил не брать мороженое, оно растает, как лёд в стаканах с Пепси. А вдруг он уже встал и поехал на работу? Вдруг на вилле нет Адоры и Магдалены? Ладно, передам гостинцы охраннику. Сюрприз? Да. Сюрпризы делают те, кто влюблён. На подъездной дорожке Жан: — Доктор Ольмедо? — улыбается. Я тому виной или пакеты с логотипом? — Уже узнаёте меня? — Хорошего человека грех не узнать. — Хозяева дома? — киваю на виллу. — Мадам и месье. Ага, Магдалены нет. У Жана приподнятое настроение, возможно из-за того, что Реме идёт на поправку? — Я привёз кое-что Вашему начальнику. Не пропустите на пару минут? Жан шире улыбается: — Месье Реме обрадуется подаркам. Нажимаю на кнопку носом. Дверь открывает Адора в белом платье рубашечного типа: круглый воротничок, возбуждающее декольте, рукава закатаны до локтей. На ногах бежевые босоножки на плоской подошве, причёска, как в ту ночь — безукоризненная, серебряный кулон под ключицами. — Мы ничего не заказывали, — посмеиваясь, переводит взгляд на пакеты. — Мне показалось, что ему понравится. Простите, я бестактно поступил, приехав без разрешения. — Он обрадуется Вам, доктор Ольмедо, — пропускает на виллу. — Сандро там же, где в прошлый раз. До сих пор не встаёт? Я разуваюсь. — О-о, не стоило. — Я всегда разуваюсь в чужих домах. — Поставить что-нибудь в холодильник? — Не хватало, чтобы Ваш муж простудился. — Не буду отвлекать, — дотрагивается до плеча. — Вам нужно поговорить. — Адора, меня вытащат покурить или нет?! Жан! Где Жан?! — доносится из открытой спальни. — Клод! Позови Клода или сама неси! — голос хороший: громкий и сильный. Подглядываю за ним. Реме сидит на кровати: ноги накрыты одеялом, под спиной стопка подушек. Ворчливый дед. — Жан, Клод. Где Ван и Дамм? Он поворачивается на мой голос, морщит лоб и закрывает глаза с улыбкой. Ждал и дождался. — Появятся, когда я уволю первых двух. Проходи, — говорит тише. Оставляю пакеты у входа, надеюсь, не протечёт. Реме кусает губы, глядя на меня в песочной тройке и белой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. — Я не слишком красив? — шёпотом. — Разрешишь присесть? — Полосатые носки вместо галстука? Если бы не мадам на кухне, я бы позволил тебе прилечь, а пока садись. Геббельс лежит между ног Реме мордой на паху. Белая футболка с квадратной картинкой Ланы Дель Рей «Born to die». — Слушаешь Ланочку? — My pussy tastes like Pepsi cola. Мы смеёмся. — Как ты? — Медбрат справляется с работой, — кивает на Геббельса. — Сторожит самое ценное? — Да, мои яички в безопасности. — Ты уж определись: киска или яички. Он наклоняет голову вбок — мы оба хотим поцеловаться. — Почему шумишь? Почему ругаешься на Адору? — Ты не куришь, тебе не понять. Как только я захотел срать, меня тут же понесли в туалет. Сигаретку никто не засунет в рот. Я бы не прочь тебе засунуть в рот… — Ты сказал, что пойдёшь на следующий день, а продолжаешь валяться. — Не всё в моих силах. Ждёшь сеанса? — Конечно! Я не привык терять пациентов на ровном месте. Говоря о сеансах, где твоя дочь? — Поехала в бутик за платьем. Свадьба через две недели. Дэниэл купил смокинг, — кривится, — отвратный, для Делии мог бы придумать получше. Свадьба через две недели. У нас мало времени. — Тебе нужно быстрее выздороветь, если хочешь… — двигаю бровями. — У парализованных работают члены. Я не против убедиться, но боюсь, Геббельс меня тяпнет. — Ты приехал так? — резковато спрашивает. — Что не нравится? — осматриваю вытянутые руки. — Даже сморщенный апельсинчик не привёз! — Ну, апельсины не привёз, ты прав, — забираю из коридора пакеты, — зато купил кое-что другое. Реме раскрывает рот в удивлении и округляет глаза. С чем приезжать к такому мужчине, как Реме? — Не знаю, что ты предпочитаешь. Наггетсы, наггетсы, наггетсы, Роял де Люкс, Биг Мак, Макчикен, ещё Макчикен, — кидаю на ноги, — картошка, картошка, а к ней, — сыплю горсть на Лану, — кетчуп, барбекю, коктейльный, карри и острый, — достаю коробку из второго пакета: — Хэппи Мил: чизбургер, водичка, детское питание и… — Морковные кружочки? — вопрос с надеждой. — Они самые. — А пирожок взял? — А как думаешь? — Возьми, пожалуйста. Кладу на плечи два вишнёвых пирожка, как погоны, другие два оставляю у Геббельса. — А попить? Маленькой бутылочки минеральной воды мне мало. Держу подставку с напитками. — Бургер Кинг?! Ты заехал в Бургер Кинг?! — В Макдоналдсе нет Пепси, — просунув трубочку, подаю стакан. Реме наклоняет голову и отпивает. — Спасибо. — И всё? Я так-то мог и апельсинчиков простых привезти. — Но не привёз, — оторвавшись спиной от подушек, берёт коробку с де Люксом. — Де Люксов мог бы взять и побольше, я люблю их, — принимается есть. Геббельс мнёт яйца Реме в ожидании, что ему достанется хотя бы выпавший салат. — Ты двигаешься! — шиплю. — Нет, не совсем, — вытаскивает помидор, — не хожу. — Но руки-то двигаются! — Да, я хватаю и щупаю, — в подтверждение притягивает за лицо для поцелуя. Кетчуп, майонез и сыр. — Если бы не твоя семья, я бы женился на тебе после такого. Опускаю взгляд на живот: — Я когда-нибудь увижу тебя без рубашек, майек и футболок? — Любопытно? — просовывает ладонь под расстёгнутые пуговицы. — Ты знаешь о волосатой груди, а я не представляю, что ты скрываешь. — У меня неплохая фигура. Геббельс жрёт Роял де Люкс. — Сандро, он ест твою булку. Услышав шаги в коридоре, отхожу от кровати. — Ты же не собираешься сожрать за раз всё, что привёз доктор Ольмедо? — Адора, у меня праздник! — И Геббельс тебе помогает? Сандро, у кое-кого проблемы со стулом, забыл? Реме краснеет от стыда: — В следующий раз ты понесёшь меня в туалет. Где охранники? — тянется к шее. Я не понимаю, чего он хочет. — Доктор Ольмедо, отнесите бедного парализованного покурить. — Доктор Ольмедо в гостях! Не приплетай его к своим прихотям! — Это не прихоть, — подзывает рукой, часто моргая, — пускай доктор видит, как тут обращаются с больным! — Я не подниму Вас, — мотаю головой. — Вы тяжёлый из-за расслабленных мышц. — Я напрягусь, чтобы Вам было полегче. Геббельс рычит, пока я поднимаю Реме. Левой рукой держу под коленками, правую прижимаю к лопаткам. — Адора, открой дверь на задний двор. Доктор Ольмедо, нагнитесь. «Куда я тебе нагнусь?! — кричу глазами. — «Пиджак на спине разорвётся!» Сейчас он легче, потому что держится за шею. Я Мишель не носил на руках за всю совместную жизнь. Реме кладёт на живот коробочку наггетсов с соусом барбекю. — Водичку ещё, — забирает с тумбочки стакан Пепси. — Адора, где мои сигареты? Опять спрятала?! Геббельс, пойдём курить. Может, поменять деятельность? Носильщик парализованных. Тяжёлая работёнка для моего возраста. Адора вытаскивает из кухонного ящика пачку сигарет с зажигалкой и засовывает мне в карман пиджака. Мы выходим на задний двор с Геббельсом. Шагаю в носках по деревянному покрытию. — На шезлонг посадить? — Нет, на диван за столик. Реме ставит на поверхность закуску и стакан. Я сажаю его на диван. — Буду признателен, если ты подтянешь на мне штаны. Левая штанина серых спортивок сползла. Подтягиваю, наклонив Реме вбок. Занимаю место в кресле-качалке. — Ты же двигаешь руками! — озаряет. — Соскучился по твоим прикосновениям. Впервые вижу, как он подкуривает. Тонкая палочка элегантна в мужественных руках. Зажав зубами сигарету, Реме открывает соус. Плеск воды — Геббельс прыгнул в бассейн. — Тебе придётся его оттуда вытаскивать, — долго затягивается и долго не выпускает дым. — Извини, ты не куришь, тебе неприятно моё общество? — Нет, нормально. Не выдыхай на меня. Адора против курения? — Курит хлеще меня! Я вообще в семье меньше всех курю. Она переживает за моё дыхание. — И за кишечник, по видимости. — Давай не будем об этом? — кивает на наггетсы. Я обмакиваю один в соус. — Неужели у тебя нет кресла? — Для парализованных? — Ага, как в «Intouchables». — Я замучаюсь нажимать подбородком на рычаг. Потом шея заболит. Эти, — поворачивается на Клода на склоне, — здоровяки в состоянии меня таскать, а Адоре я не позволяю. У Реме нет кресла потому, что он не готов в него садится. — Ты сказал, что пойдёшь на следующий день, — отпиваю из стакана. Реме долго затягивается и гоняет дым во рту: — Всё не так оптимистично, как я себе рисую. Сначала оживает верхняя часть туловища, затем — нижняя. Не переживай, в понедельник пойду. — А работа? — Больничный. Мне позволительно. Адора тоже взяла отгулы. — Ты принимал сегодня наркотики? — Нет, — тушит сигарету в пепельнице и прячет глаза. Принимал. Макает наггетс в соус. Принимал и ни раз. Хорошо тут. Сидишь и покачиваешься. Вода приносит ветерок, светит солнышко, пахнет кустарниками. Так бы и сидел. — Если переживаешь за меня, можешь звонить. Дать номер? Поболтаем перед сном. Я знаю, что и с кем ты делаешь перед сном. — Дистанция. Доктор не созванивается с пациентами в нерабочее время. — Угу, он приезжает к ним домой. — Как и пациенты, — подмигиваю. — Хорошо держишься, — он улыбается, жуя третий наггетс. — О чём ты? — Взял мой номер у Момо и не звонишь. Что останавливает? — Пытал её? — Я неглупый человек, доктор Ольмедо, и за всю жизнь не пытал людей, физически точно, — скулёж. Реме оборачивается. — Иди вытаскивай его, а то он там помрёт. — Я не притронусь к Геббельсу. — Ты — добряк и не оставишь в беде нуждающегося. Твою мать. Геббельс барахтается у бортика. Опускаюсь на корточки и протягиваю руки: — Только не кусай меня. Мокрый комок с выпученными глазами смотрит на меня. — На шезлонг сушится. Я не собираюсь слушать вылизывание в кровати. Геббельс вытирается мордой об обивку. — Ты доел? — Реме поднимает пустую коробку. — Отнести обратно? — Выкурим ещё по сигаретке? Адора насыпает мне несколько пакетов с печеньем, конфетами, вафлями и вручает банки с испанским чаем. По дороге в клинику я осознаю, что в Ле-Везине чувствую себя лучше, чем в квартире на пятом этаже. На сорок четвёртой вилле мне рады, а дома моему приходу никто не удивляется. В выходные я с семьёй. Онри и Мишель что-то обсуждают за столом. Не понимаю, о чём они говорят. — Сдал сессию? — спрашиваю сына. — Половину. — Как это — половину? — Неделя прошла, ещё одна впереди. — Как успехи? — Нормально, пап. Что мне у него спросить? О чём поговорить? Вечером заглядываю в приложение. Спальня с жёлтым диваном пустует. — Делия, дай сигарету! — Реме, оказывается, умеет орать на весь дом. — В комнате нельзя курить, — голос Магдалены, вероятно, из соседней спальни. Двери открыты, слышимость превосходная. — Никто не выносит меня на улицу! Значит, я буду курить в кровати! — Не хватало, чтобы ты спалил дом! — Адора. — Вы курите, а мне нельзя?! Я тоже хочу курить! В воскресенье Реме не ходит. Кладу руку на Мишель. — Люк, отстань, — она накрывается с головой и отворачивается. Такие дела. В понедельник я жду, но он не приезжает. Во вторник, впервые за долгое время, мне хочется набрать ему. Не осмеливаюсь. Обеденный перерыв. Еда Мишель, от которой уже тошнит. Я про еду… В кабинет заходит мужчина с тремя пакетами. Он хорошо выглядит, не болезненно. Сиреневый костюм и чёрная футболка, мои любимые очки. — Шеф задерживался, я подгонял его, как мог, но опоздал, — ставит на стол контейнер за контейнером: — Холодный салат, горячий салат, стейк, медальон, сладкий десерт и кислый. Что любишь? Я взял всё. — Ты… — шокированный откатываюсь в кресле, — ты заказал это в ресторане? — Да. Тебе не нравится задерживаться с обеденного перерыва. Что ешь? — заглядывает в мой контейнер. — Ризотто с тефтелями? — Рис, не ризотто. — А это я, — снимает очки, — прямоходящий, а не лежащий. — Выздоровел? — Иди сюда, — протягивает руку. — Я не буду вытаскивать тебя оттуда, обойди стол и подойди ко мне. — Ты с ума сошёл?! Сколько денег потратил? — Зачем считаешь мои деньги? — накрывает поцелуем, о котором я мечтал в выходные. — Я твои не считаю. Ты потратил на Макдоналдс, я — на тебя. — Не говори, что сожрал в один день. — Десерт оставил на следующий. Особый десерт привёз тебе. Оглядываю открытые контейнеры с тортом и пирожным. — Нет, не то. Сюда смотри. Реме встаёт передо мной, широко расставив ноги, и задирает футболку до груди. Раз, два, три, четыре. Россыпь родинок. Он приспускает ремень и напрягает мышцы. Становится жарко. Мне становится жарко. — Трогать нельзя, — останавливает голосом протянутую руку, — разрешено смотреть. — Серьёзно? — Абсолютно. Кубики не выпирают слишком сильно, они плоские и очерченные. Под футболкой узкая талия и торчащие кости. Рельефный. Белая кожа обтягивает рёбра, но Реме не выглядит тощим. Жилистый, поджарый. — Перестань, — усмехаюсь, — я хочу потрогать. Он успевает опустить футболку, а я не успеваю дотронуться голого тела, когда прижимаю Реме. — Ты хотел увидеть, — держа за затылок, целует в угол рта, — увидел, потрогать — это уже другая история. Прошу секретаршу никого не пускать в кабинет, Томасино в том числе. Мы в креслах друг напротив друга едим со стола ресторанные блюда и запиваем кофе из аппарата. — Магдалена купила платье? Не выбираем, кто и что ест, воруем из контейнеров, передавая из рук в руки вилку. — Да, очень приличное. Она не стала выпендриваться и выбрала обыкновенное белое без кружева и рюш. Я знаю дочь, Делия любит простоту. Брюнетке подойдёт белое платье. Тёмно-русому подходит сиреневый костюм. — А ты? Ты будешь на свадьбе? — Не знаю, это сложно. Как прийти на свадьбу девушки, с которой недавно переспал? — Уверен в прощальном сексе? Магдалена не дала согласия. — Поговори с ней. Осталось совсем немного времени. Убеди её. Зачем убеждать, если Магдалена и так хочет потрахаться с папочкой? — Она прекратила сеансы. — Делия приедет на неделе. Пожалуйста, поговори с ней. — Что даст тебе её согласие? Ну потрахаетесь вы, а дальше? — Каждый человек о чём-то мечтает. Может моя мечта сбыться? — Тебе понравится, ты захочешь повторить. В этот раз не будешь ждать двадцать лет. — Нет, — он перестаёт есть и откидывается на спинку кресла, — этот раз точно последний. — Отпускаешь дочь с Дэниэлом в другую страну? Реме переводит взгляд на пираний и акулу: — Переспи со мной. — Что?! — сок от жирного стейка капает на пол. — Проведи со мной время. Проведи со мной ночь. Несколько ночей. Я не против. — Снова трахнуть и тем самым парализовать? Реме вытирает рот и нос тыльной стороной ладони: — Я вколю обезболивающее. — Ещё чего не хватало! Ты отключишься! — Тогда ты не причинишь мне боль, а я не отключусь. Наркотик действует иначе. Поверь, под наркотиками я смогу. — Сможешь не подохнуть подо мной! — говорю ему в лицо. — Доверься. Мне нужен секс, тебе — я. — Твои кубики недостаточно меня возбудили, — верчу в воздухе вилкой, намекая на живот под футболкой. — Визуально. Как насчёт тактильности? — Для тебя всё это так просто. Ты спокойно не ночуешь дома, спокойно шастаешь по Парижу. А я? Что мне сказать жене? «Дорогая, я поехал в отель трахать Принца Розеток». Нормально? — Зачем отель? Квартира Делии свободна. — Шутишь? Трахать тебя на кровати твоей дочери? — Можно не на кровати, там есть диванчик. Я смотрю на него, как на дурака. — С местом проблем нет. Решение зависит от твоих желаний. Есть две вещи, которые я хочу, — это секс и Александр Реме. — Сегодня, Луис. В ступоре взираю на Реме: — Как ты меня назвал?.. — Луис. — Я — Люк! Какой я тебе Луис?! — «Л. Ольмедо» — написано на табличке твоего кабинета. На бумагах, которые я подписывал, заключая договор, написано: «Доктор Л. Ольмедо». Я думал, ты — Луис. Хуюис. — О каком сексе идёт речь, если ты имени моего не знаешь? — Зато я знаю другое. Ты очень привлекательный и сексуальный. Ты сильный и страстный, — наклоняется. — Люк Ольмедо. — Считаешь, моё мнение изменится? Заглаживаешь вину? — У меня свои методы, которые тебе, — кивает на разведённые ноги, — кажется, понравились. — Тот минет ничего не значил! — Но ты не прочь повторить, да? — накрывает рукой колено. — А подворотня? Было здорово, согласись. С учётом того, что у меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди, насколько я обосрался со страху?! — Мне нужно подумать, Сандро. Реме уезжает без слов, без касаний, без поцелуев. Я доедаю закуски и основные блюда, делюсь десертами с Томасино и секретаршей. Я думаю и додумываюсь до другого. Она подходит спустя пять длинных гудков. — Я выполнил Вашу просьбу. — Мне жаль, что Вы увидели его беспомощным, — безэмоциональный голос. — Почему не сказали? — На первом сеансе? На втором? В какой момент я должна была сказать о состоянии Сандро? Для Вас он — ублюдок, а ублюдки не страдают. — Ублюдки насилуют таких, как Вы, мадемуазель Соваж. — Вы встали на его сторону, доктор Ольмедо. — С Вами всё ясно. Я намерен разобрать Сандро по полочкам. — Он расскажет об аварии, но знайте, что это ложь. — Сандро всем лжёт? — Только не маме. — Но об изнасиловании вы оба промолчали. — Я желаю Вам удачи, доктор Ольмедо. Возможно, Вы станете тем человеком, кому раскроется Сандро Реме. Я принимаю решение к шести часам. — Слушаю, — ровный голос по телефону. — Я согласен. Отмазка для жены: «Иду в бар с Томасино. Может, ещё куда заглянем. Не жди меня и засыпай с Онри». Мишель не отвечает. Около восьми вечера нет багрового Мерседеса на парковке. Передумал? Машина припаркована у торца, из окон её не видно. Фонарь освещает встречающего меня мужчину. Белые брюки и рубашка из заплаток. Навыпуск, три верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны на три четверти. Розовая и синяя клетки, голубые полосы, однотонный персиковый. Лёгкий, свежий, летний, свободный. — Ты поведёшь? Я недовольно вскидываю брови, Реме изгибает правую. — Шучу. Извини. Не забудь пристегнуться. Он дожидается, пока я защёлкну ремень безопасности, и целует в щёку: — Открой бардачок. Пачка сигарет, ампулы, шприцы в упаковках. Морфий. — Они останутся здесь. — Закинулся заранее? Я не ненавижу наркоманов. Презираю их. Наркотики у меня ассоциируются с травкой и «герычем». Вы начинаете и знаете, что не остановитесь. Вы сами виноваты в зависимостях. Морфий — не героин. Зависимость есть зависимость. — Разве важно, что было «до»? Гораздо интереснее, что будет «после». Нет ничего более чувственного, чем мужская рука, выворачивающая руль налево для глубокого разворота. Мерседес едет быстро и бесшумно. Меня увозят далеко-далеко на юг Парижа, где расположены современные малоэтажки. Подземная парковка и зеркальный лифт на третий этаж. Стоит нам войти в квартиру, свет повсюду включается. — Проходи. Располагайся. Чувствуй себя как дома. Зачем незамужней девушке трёхкомнатная квартира? Огромная светлая гостиная соединена с небольшой кухней и столовой. Стеклянные двери на террасу. — Можешь выйти. Ходи по всей квартире. — Твой или её выбор? — Я нашёл этот вариант и предложил Делии. Она согласилась. Светлый цвет увеличивает пространство. Бежевые диваны и стулья, коричневые столики и тумбы. Дорогие апартаменты схожи с многозвёздочными отелями. — Есть душ и ванна, — Реме смачивает в раковине одноразовое полотенце. Светлый мрамор, умный унитаз и спрятанные полки, на потолке светящиеся фонарики. Реме садится на банкетку в коридоре. Протирает обувь. — Зачем ты это делаешь? — Старая привычка. Всегда, приходя домой, чищу подошвы. Здесь холодно. Здесь никого нет. Здесь не живут. Жилище холодной королевы, переехавшей в район дорогих вилл. — Сначала ужинаешь или моешься? — Ужинаю. — Не тошнит с полным желудком? — Нет, я нормально себя чувствую. — Как ты смотришь на то, чтобы сходить в ванну сейчас? — Хочешь присоединиться? Как тогда, с Магдаленой. — Я принимаю душ перед сном. Избежим очереди. — Я могу воспользоваться ванной, а ты — душевой кабиной. — Предпочитаю одиночество. — Хорошо. Понял. Он заканчивает с ботинками и остаётся сидеть на банкетке с грязным полотенцем: — Сменная одежда и полотенце в шкафчике, гель и шампунь на полке. — Твоей дочери? Не отвечает. Уходит на кухню. — А ты чем займёшься? — Ужином. Серые спортивные штаны, бледно-жёлтая футболка. Вещи Реме. Трусы не привёз? Разобравшись в кранах, быстро ополаскиваюсь в ванне. Не люблю душевые кабины. Чистый, свежий и новый выхожу в тёмный коридор. Свет горит в спальне и на кухне. Тарт с помидорами и сыром, паста с креветками и бутылка вина. Пахнет вкусно. Пахнет готовкой от плиты. Реме переодет в шорты с пальмами и серую футболку с синими рукавами. — Садись, — разливает вино по бокалам. — Сам приготовил? — Да. А я рассчитывал на доставку из ресторана. — Ты умеешь готовить? — Да. Что такое? — Я не умею, — стыдно. — Всякое бывает, — добрая улыбка. — Дома готовит Адора или ты? — Когда как. Мне не сложно накормить семью. Бургеры же Делии делал. Точно… точно. — Хочешь что-то другое? — растерянный Реме сидит напротив меня. — Нет-нет! Просто… просто это необычно. У Мишель другая забота: поставить тарелку и посыпать солью мозг, что я в очередной раз не сходил с ней за продуктами. Вино сладкое, хлеб хрустящий, паста сочная. Лучший ресторан в моей жизни. — Магдалена не наведается к нам? — Она сюда не приезжает с тех пор, как переехала на виллу. — Вдруг ей что-то понадобится? А тут мы… без трусов. — Делия не приедет. — Предупредил Адору, что ночуешь не дома? — Она знает, что я с тобой. Кусок в горло не лезет. — В смысле «знает»? — В смысле, секса. Отставляю тарелку и с гневом смотрю на Реме: — Ты сказал ей, что я тебе вдул?! — Адора — умная женщина. Зачем ехать к мужчине поздно ночью? Обычный мужчина не отвезёт полумёртвого домой. Отлично! Адора на второй встрече знала, что я пёр её муженька! — Всё нормально, — он берёт меня за руку. — Я не скрываю ориентацию от жены. Его порция в два раза меньше моей, вино он почти не пьёт. — Почему так мало ешь? — Это не тема для разговора за столом. — Кишечник? — Это не тема, — стыд в голубых глазах. Удивительно, но Реме не пользуется посудомоечной машиной, моет тарелки и бокалы в раковине. — Кровать двуспальная, в гостиной диван. Мы оба сомневаемся и даём друг другу время на раздумья. — Кровать. Это же ничего не значит, верно? Два человека могут просто заснуть. — Разберёшь? — вытирает руки полотенцем. — Покрывало положи на пуфик. Я покурю и схожу в душ. — Да… да, хорошо, как скажешь. Я не очень комфортно чувствую себя в чужих домах и квартирах. Спальня квадратная: белые панели на стенах, дверь на террасу, мягкий коврик. Две подушки и одно одеяло. Плазму боюсь включать, мало ли куда нажму. Потолочный свет погашен, прикроватные светильники горят оранжевым. Вода шумит, Реме пошёл в ванную. Небольшое зеркальце на футуристическом столике. Этого хотел? Квартира и желанный мужчина. Ты понимаешь, к чему вы идёте? Понимаешь, на что согласился? В подворотне моральные вопросы не ставили мои действия под сомнения. Тогда было дикое желание, красивый мужчина приехал его удовлетворить. Что сейчас не так? «Подумай хорошенько. Это твой шанс, Ольмедо», — говорит бархатный голос в голове. — О чём ты? «Есть два предложения и один выбор». — Он не я. Он не такой, как я. Он не откажется. «Играет ли секс роль?» — Я приехал сюда ради секса! «Нет. Ты приехал ради другого». — Авиньон? Авария? — разговариваю с отражением в зеркале. «Секс будет в любом случае. Не сомневайся». — Не я должен сомневаться, а он. «Но сомневаешься сейчас ты, Люк». — Что мне делать? Фабрис, скажи, что делать?! Включить мозги или член?! «Посмотри на свой телефон». Голос смолкает. Он ушёл. Он давно ушёл от меня. На экране пусто. Мишель не ответила. Время 22:54. Реме за стеклянной дверцей душевой лицом ко мне. — Прости. Прости, — закрываю глаза ладонью. — В туалет. Винишко. Умная машина сама сливает. С закрытыми глазами мою руки и разворачиваюсь на выход. Боком друг к другу. Он голый, я в одежде. Нас разделяет стекло. Он чуть выше меня из-за приступка. Реме упирается в стену вытянутыми руками. Вода льётся на голову и плечи, капли стекают по правой стороне туловища. Посмотреть бы на его лицо, понять, почему в глазах столько немой боли, но я отвлекаюсь на выступ в области лопаток. Это не горб, маленькая припухлость для горба. Это смещение. Реме задирает голову, выпячивая кадык. Я выхожу. Под спиной подушка, под ногами одеяло. — Ты спишь в одежде? — Реме в футболке и боксерах, мокрые волосы в разные стороны. — В трусах, но я… слегка волосатенький. — Длина такая же, как под носом? — На груди волосы не такие шикарные, как в усах. — Презервативы в тумбочке. Хочешь без них, там же лубрикант. — А ты как хочешь? — Мне всё равно, — не сняв футболку, ложится на кровать. Смотрит в потолок. Реме закрывает глаза, дважды моргает под сомкнутыми веками и резко открывает. — Спина заболела? — У тебя эрекция. Скрещенными ляжками и оттянутыми штанами не скрыть явной проблемы, с которой я лежу пару минут. На сгибе татуированной руки не видно следов. — Дай правую руку. На сгибе правой руки тоже не видно следов. — Куда колешь наркотики? — Редко под коленки, чаще в паховые складки. Я ношу футболки и рубашки с коротким рукавом, не колю в открытые части тела, — жмурясь, приподнимается и стягивает футболку. Увидел ли я что-то? Выступ. Реме ложится поперёк и свешивается плечами с кровати. Раз, два, три, четыре. Можно дотронуться. Можно провести пальцем по кубикам. Мелкие родинки по всему телу, белая кожа. Грудные кости под ключицами торчат. Завидую Реме — он гладкий. Шея каменная. Напряжён. Такое положение смягчает боль? Подсаживаюсь к нему: — Сходить в машину за обезболивающим? — Разденься до трусов, — голос хриплый из-за свешенной головы. — Мы теряем время. — Сандро, ты моего прикосновения не выдержишь! — Я обещал без наркотиков, — проводит рукой по футболке. — Надеюсь, не умру от увиденной красоты. — Нет… — Люк. Я остаюсь в боксерах. Поправляю прижатый член и приглаживаю волосы на груди. — Мужественно. Не люблю, когда у мужчины волосы на плечах и спине. — У тебя было много партнёров? — Партнёров по сексу достаточно. — А по-другому? — Один-единственный. — Где он сейчас? — Далеко. Где твой мужчина? — Далеко. — Я женился на Адоре, потому что она мне понравилась. Она красивая, но выбрал я её за объятие. Адора спросила меня: «Откуда ты?», и я ответил: «Из вечной меланхолии». Знаешь, что она сделала? Обняла. Без вопросов. Незнакомка опустила мою голову на плечо и обняла. Каждый наш секс — испытание. Она купила для меня игрушки, я отказался. Адора не смеет удовлетворять мои особые потребности. Требуется много времени, чтобы я возбудился. Мы живём сексуальной жизнью, дважды в неделю — это правда. Мне стыдно, что она меня любит, а я не могу её полюбить в ответ. С Делией иначе. Никогда не думал, что во мне проснутся чувства к дочери. Я не насиловал её, Люк. Детская любовь — она другая, она не покрыта чернотой. Реме протягивает руку, я соединяю наши ладони. — Поцелуй, — побуждает к действию. Нависаю. Реме кладёт меня на себя и целует. — Я больше люблю целоваться, чем заниматься сексом. Я не занимался любовью тысячу раз, но это не мешает нам быть в одной постели, — голова дёргается, шея затекает. Он с хрипами перемещается на подушку. Я вытаскиваю из-под него одеяло и накрываю. Реме лежит на левом боку. Нижняя часть туловища скрыта. Хочется отвести взгляд от его спины. — Почему люди до сих пор любят Принцессу Ди? — Она была доброй, искренней. — Диана никогда не хотела стать королевой. Мы оба смотрим на корону, что украшает мизинец. Принц Розеток никогда не станет Королём. — Морфий снижает боли. Боль уходит, и на её место приходят слёзы. Я вкалываю наркотик, а после пла́чу. Ночью в спальнях с меня сыплется не колючая шерсть, а слёзы. Никого не удивляет приглушённый плач. Реме открыт и доступен. Я не желаю его в сексуальном плане. Моя цель — выслушать. — Я хотел стать детским писателем. Мечтательность и знание физики соединились в нечто неоднозначное, но безумно увлекательное. Что ты помнишь из физики, Люк? — «Е равно эм цэ квадрат». Понятия не имею, что это означает, — я сижу рядом с ним, опираясь на руку за его спиной. — Телевизор — это город, где живут крошечные человечки. Кинескоп — это небо. Драгоценное небо из золота, палладия, серебра и платины. Красивое небо. Люминофор — это радуга, цвета там красный, синий и зелёный. Общий анод — это солнце. Многочисленные детали — домики, магазинчики. Иконоскоп — это церковь. Проводки — люди. Целый мир. Представляешь? Мир, который я описываю на бумаге. Что мы делаем со сломанным телевизором? Выкидываем. Мы выкидываем не механизм, а заводящих этот механизм человечков. — Когда-нибудь боялся ехать в лифте? — Да, в старых домах. — Люк, кто поднимает и опускает лифт? — Маленькие люди? — Они живут в шахте. Не спят, не едят, не пьют воду. Не опускают тросы. Они небольшого роста, но с сильными руками. Их ладони в мозолях. Каждый день новые порезы. Когда мы застреваем в лифте, значит, человечек отпустил трос — он погиб. Это вымысел, глупость, но такой потрясающий. — Видел высоковольтные линии? — Конечно. — Это гиганты, держащие на плечах провода. Пока они стоят, свет в наших домах горит. Я отвожу взгляд и представляю наш мир другим. Кто-то фантазирует, замещая одних людей на других, а Реме преображает сложные механизмы и процессы в живых существ. — Я мечтал стать детским писателем. Писал в стол. Один человек знал о моей тайне. Поощрял меня. Он сказал: «Сандро, это твоё призвание, в этом твоя жизнь», а я ответил, что моя писанина никому не нужна. Этот человек не понимал физику, но благодаря вымыслу понял. — Почему ты забросил? — Жофрей сказал, что я занимаюсь ерундой. Реме — не писатели, не выдумщики. Реме расчётливые, прямые и острые, как чертежи. Реме печатные, клише. «Фантазия разыгралась, Александр? — спросил Жофрей. — Создай механизм, новую энергию». Я… я не хотел быть физиком, хотел творить. Меня не поняли. Перемещаю взгляд с лица на плечевой сустав, засматриваюсь на торчащие позвонки. Грубые рубцы, деформированная кожа, углубления и пластины. Убрав одеяло, накрываю ладонью поясницу. Реме холодный. — Скажи, что произошло. — Жофрей выгнал меня за порог замка и встал в раскрытых дверях. Он сказал: «Сделай выбор, Александр. Либо ты сейчас уходишь навсегда, либо остаёшься и становишься тем, кем я захочу». Почему в тот момент не шёл дождь? Атмосфера запоминающаяся. Я заплакал и отступил от отца. Это был последний раз, когда я видел его лицо. Александр Реме сделал выбор. — Серебристый Опель Сенатор 1978-о года выпуска. Водитель за рулём, я за ним. Мы не пристёгнуты. Ровная дорога. По встречке чёрный Додж Чарджер третьего поколения 72-о года, — Реме закрывает глаза, слёзы текут. — Почти лоб в лоб. Удар приходится в водителя. Я на задних сиденьях, на полу. Водительское кресло вонзается в спину, я засыпаю. Авария произошла в два часа дня, в больнице я оказался в одиннадцать вечера. Это называется компрессионный перелом позвоночника, перелом грудного отдела. Самое ужасное — это то, что пострадал спинной мозг. Мне диагностировали оскольчатый перелом, который привёл к развитию невралгии. Компрессия — это сдавливание. Отломанные кусочки позвонков давят на спинной мозг. Я болен хронически, периодически меня парализует. Под кожей месиво из костей. Острые края и осколки вдоль позвоночника. Реме собирали по кусочкам. — Мне было шестнадцать. Я убежал, но не уехал. Несколько месяцев пролежал в больнице, а после меня вернули в замок. Люк, я не покинул Авиньон, не стал писателем. Я стал Реме, таким же, какие были до неудачника-Сандро. Год полного паралича. Прислуга меня мыла, мыла подо мной. Кормили с ложки, ничего не лезло. Я всегда был худым, щуплым, но за год превратился в скелет, обтянутый кожей. — Такого нет в твоей биографии. — Такое не напишут, — он переворачивается на спину и скрывает последствия своего выбора. — А что родители? — Мать плакала у кровати. Жофрей не заходил. Бродил по коридору рядом с моей комнатой, но не заходил. Жофрей Реме винил себя, именно отец поставил ребёнка перед выбором. Я долгое время считал Александра холодным, но ледяным, покрытым шипами, оказался Жофрей Реме. — Что было дальше? — Паралич отступил, но не боли. Я встал с кровати, застегнул все пуговицы на рубашке и стал тем, кем не хотел быть: Александром Реме. Авария произошла в 1979-м, Жофрей умер через год. — Ты застал смерть отца? — Я поехал учиться в Париж. Как только Авиньон остался позади, мой отец умер. Разрыв нерва в голове. — Ты связываешь два события? — О чём думал отец целый год? О чём думал, когда я уехал? Видимо, о чём-то важном, раз мозг не выдержал потока мыслей. — Твоя мать умерла от инсульта. — Видимо, её тоже терзали воспоминания. — В чём ты винишь её? — Она выбрала мужа, а не сына. Реме накрывает мою ладонь на животе. — Когда ты сделал татуировки? — После рождения Делии. Девочки любят яркие цвета, а не чёрные. — Ты не смог простить мать, не заговорил с ней после произошедшего. — Дело не в травме, Люк, а в отношении. Меня не любили родители. — Ты снёс Авиньон, чтобы забыть? — Чтобы не вспоминать, чтобы не возвращаться к воспоминаниям. Я забрал из замка одну вещь. Она стоит у меня в кабинете. Это те воспоминания, к которым я хочу возвращаться. Там я настоящий: мечтательный, лиричный и романтичный. Задумчиво смотрю на него. — Сундук со сказками. «Это забавно. Вам понравится». Он не стал писателем. Он остался Принцем навсегда. Склоняюсь и целую в губы. Реме обнимает за плечи и прижимается. — Тебе больше нравится целоваться, чем заниматься любовью. — Будь сверху или сбоку. Только не отпускай меня. — Давай без резинки и смазки? Клянусь, в этот раз совершенно по-другому. Корона ошпаривает холодом волосы на груди. Снимаю с Реме боксеры и переворачиваю на бок. Он умоляет не выходить. Плачет. Целует лицо. Обнимает. Его не любили, и сейчас ему необходима любовь. Я засыпаю у него на плече. «Он, как и ты, уже сделал выбор, Люк», — шепчет бархатный голос во сне.