Argo

— Подъём! — слышу его голос. — Подъём! — чувствую его руки. Часто ли вы после пробуждения видите над собой мужчину в одних трусах? Я нечасто. Почему так хочется спать? — Который час? — протираю глаза. — Семь утра. — Семь утра?! Я встаю в полдевятого! — Сегодня немножко пораньше, — Реме спрыгивает с кровати. — Вставай. Утро должно начинаться бодренько. — Нет, Сандро! Только не утренний секс! — в меня летят мои трусы. — На пробежечку! — Какая, на хрен, пробежечка?! Я не занимаюсь спортом! — Я тоже, но по утрам бегаю и порой занимаюсь йогой. — Вот иди… и бегай по коврикам для йоги, — прячусь под одеялом. — Э-э, нет, так не пойдёт, — стащив с меня одеяло, кидает его на пол. — Сначала пробежка, потом душ и умывание, затем завтрак, и я везу тебя на работу. — Можно сразу приступить к чистке зубов и завтраку? Мне не нужно мыться! — Залезешь потным в костюм? — Как мне бегать в тройке и ботинках?! Реме выходит из комнаты и возвращается с пакетом: — Сорок второй? — Размер ноги? Одна стопа сорок один с половиной, вторая — сорок два. — Бегать нормально, — бросает в меня пакет с найками. — Ты серьёзно? — Надевай спортивки, футболку, обувайся. — Я сделаю один круг вокруг дома — этой мой максимум. Откуда у тебя кроссовки? — Лежали в багажнике. — Лежали, или ты заранее взял? — Ты проснулся? — улыбка с прищуром. — Нет, — отвечаю сердито. — Сейчас проснёшься. Просыпаюсь окончательно после десятиминутного минета. Два чудака: один в шортах с пальмами и футболке с синими рукавами, другой в серых спортивках и бледно-жёлтой футболке. Реме в разноцветных найках, я в чёрных с белой подошвой. — Ты приезжал ремонтировать кондиционер в скейтерах. — Да, они мне нравятся. Руки согнуты в локтях. Урок физкультуры? Мы и ста метров не пробежали, а я уже задыхаюсь. — Но ты в них не бегаешь. — Нет. Ровная подошва удобна для педалей в машине. — Почему в спортивном зале на вилле нет беговой дорожки и велосипеда? — Беговых дорожек я боюсь — боюсь оступиться и пройтись носом по ленте, на велосипеде неудобно — спина наклонена вперёд. С учётом того, что Реме курит, держится он хорошо. У меня в боку колет. Мы пробежали только один круг. — Давай ещё один? — хитрая улыбка заставляет согласиться. Голубоглазый волк вернулся. — Мы в девять должны выехать. — Успеваем. Сейчас половина восьмого. Так что? — А что у нас на завтрак? — Яйца Бенедикт будешь? — Тебе моих мало? — Люблю работать ртом, а с тобой работать — одно удовольствие. Мне и так жарко, а тут комплименты! Интересно, пробегающие мимо девушки и женщины смотрят на меня или на Реме? Глазки строят обоим. Ютимся в душе: кого-то трогают за задницу, кого-то… в общем, за другое место. Меня не смущает спина, действия и поцелуи. Я не становлюсь Магдаленой в зелёной кабинке и не боюсь Реме. Хочу взять его по-быстрому, но голод останавливает. Бекон, яйца, булочки и Голландский соус. Кружка ароматного кофе. Вещи с пробежки в стиральной машине, цветные найки сушатся на террасе. На мне серые брюки в клетку, на Реме — белые, оба с голыми торсами. — Погладить тебе рубашку? Мишель не задаёт подобных вопросов. — Нет, она нормальная. — Смотри, мне не сложно. Утюг имеется. Бекон не солёный, яйцо-пашот идеальное. — Ты вчера затарил холодильник? — Да, после твоего звонка поехал с работы на виллу за вещами и в магазин за продуктами. — Предлагаешь задержаться здесь на недельку? — Мне встретить тебя после работы? — серьёзный и заботливый тон. — Тебе мало одной ночи? — показываю на пустую тарелку. — Решил завлечь меня яйцами какого-то «левого» Бенедикта? — Какой-то Люк Ольмедо завлёк меня своими яйцами. Извини, — скрывает смешок за глотком кофе, — шутки ниже шеи. Имей в виду, если хочешь провести время вместе, я не против. — Давай… посмотрим по обстоятельствам? Солнце только взошло, а ты уже мечтаешь о закате. Реме моет посуду, заправляет кровать, собирает контейнер на обед — оставшаяся порция пасты с креветками и горстка печенья с шоколадом. Самым удивительным оказывается галстук. — Морской узел вяжешь? Мы в коридоре полностью одетые, но я без галстука. — Подожди, я на третьем этапе. Вроде, получается. Руки не трясутся и не потеют от волнения. Реме передо мной спокоен и заинтересован результатом. — Всё взял? Ничего не забыл? Проверяю телефон: ни пропущенных, ни сообщений. — Получилось! — поворачивает меня к зеркалу. — Ну как? Синий в белую полоску галстук превосходно завязал. Я убираю половину широкого края под жилетку и застёгиваю пиджак. — Поздравляю, — хлопаю в ладони. — Ещё один плюс от наших встреч. Реме довозит до клиники, не заезжая на парковку: — Позвони, как надумаешь. Давно меня не целовали, провожая на работу. Давно меня не целовали взасос. Сегодня среда. Остаётся мало времени. В кресле напротив девушка. Волосы собраны в пучок, белое платье с птичками или цветочками — девчачий принт. Вырез? Декольте? Как назвать то, что я вижу? Открытость. Верх груди, ложбинка. Магдалена не соблазняет нарочно, так получается. Рукава до половины плеча, а-ля фонарики. Я ни черта не разбираюсь в фасонах, строениях и видах платьев, потому что Мишель носит летом джинсы и футболки. Когда Магдалена зашла в кабинет, правая нога вылезла через высокую прорезь. Загорелая кожа. С маленькой грудью наряд выглядел бы смешно, но с третьим размером — сексапильно. — Вы хотели поговорить со мной на сеансе. — Вы узнали об аварии, доктор Ольмедо? — Сейчас я не хочу говорить о Вашем отце. Дело не в сексе. Речь не о мужчине, а о женщине. — О чём предлагаете? — Я готов поддержать Вас в беседе, — жестом прошу начать первой, но она не начинает. — Помочь? Не можете определиться с темой? — Почему Вы говорите со мной таким тоном? — Я разобрался в Вашем отце, мадемуазель Соваж, но о Вас мне ничего неизвестно. — Магдалена Реме. Двадцать семь лет. Работаю в косметической компании пять лет, три года занимаю пост директора по производству. Во мне течёт французская и испанская кровь. Помолвлена с Дэниэлом Соваж, инженером-конструктором в машиностроительной компании Канады. Через полторы недели у нас свадьба в Париже, торжество пройдёт в «Кателане», в Булонском лесу. Вы не приглашены, доктор Ольмедо. Сейчас она похожа на отца на первых сеансах. — Сколько у Вас было мужчин? — Не отвечаю на интимные вопросы. — Я не спрашиваю о сексе. Я спрашиваю о мужчинах. — Трое. — В какие периоды жизни? — В старших классах, в университете, Дэниэл. — А женщин? — Одна. В восьмом классе. Моя подруга. Я проверяла ориентацию. Мне не понравилось. — Ориентация или секс с девушкой? — До секса не дошли. Целовались и трогали друг друга. — Таким образом Вы проверяли свои чувства к Александру? — Кажется, доктор Ольмедо не хотел говорить о моём отце. — О нём — да. Мы говорим о Вас. Мадемуазель Реме… — Соваж, — строго исправляет. — Мадемуазель Реме, — настаиваю, — он играл Вам на гитаре? Глаза Магдалены становятся чернее. Она поворачивает голову на аквариум. Что он тебе играл? — Я всегда знала, что Сандро умный. Он владеет несколькими языками. Я всегда знала, что он не такой, как другие отцы. Красивый, с татуировками, с проколами в ушах. Под костюмами спрятана истинная натура. На вилле нет музыкальных инструментов и никогда не было. Гитары стояли в загородном поместье. Акустическая Овация Ди Меола чёрного цвета и электро Казино Гибсон 97-о года… розовая. Я мечтала на ней научиться играть, и Сандро научил. Взгляд прикован к пираньям и пятнистой акуле, телом Магдалена в кресле, но воспоминания в другом месте. — 2002-й год. Мне — двенадцать, ему нет и сорока. Бывало, мы целовались, бывало, я прижималась к нему. От его прикосновений и объятий мне всегда было хорошо. Тогда я уже знала, что такое секс, что между мной и Сандро был секс. Это 2002-й год, загородное поместье под Парижем, вечер, начало лета. Пришли гости — наши соседи. Взрослые выпили и попросили Сандро сыграть на гитаре. Мы сидели в гостиной. Я не слушала разговоры, я смотрела на Сандро в ожидании. Он взял чёрную Овацию и, глядя на меня, заиграл. «Sù confessa amore mio…» — протягивает на безупречном итальянском слегка хрипловатым голосом. Пять человек в большой гостиной. Пьяненькие женщины, подпившие мужчины и маленькая девочка. Думаю, Реме не перебрал с алкоголем. Думаю, он вообще не злоупотребляет. Спирт не смешивают с наркотиками. Лето. Тепло. Горит свет. Все на диване. Реме в рубашке с коротким рукавом берёт чёрную гитару. Он играет, потому что его попросили, но поет дочери, потому что любит её. Это Адриано Челентано «Confessa». В то время она только вышла. В то время её ещё не забыли.

sᴜ ᴄᴏɴꜰᴇssᴀ ᴀᴍᴏʀᴇ ᴍɪᴏɪᴏ

ɴᴏɴ sᴏɴᴏ ᴘɪù ɪʟ sᴏʟᴏ

ʟ'ᴜɴɪᴄᴏʜᴀɪ ɴᴀsᴄᴏsᴛᴏ ɴᴇʟ ᴄᴜᴏʀᴇ ᴛᴜᴏᴜɴᴀ

sᴛᴏʀɪᴀ ɪʀʀɪɴᴜɴᴄɪᴀʙɪʟᴇ

Его тембр идеально подходит композиции. Реме, не Адриано. Пятнадцать лет назад твои связки были недостаточно прокурены. Пальцы помнят положение струн, поэтому ты не подглядываешь, не отрываешь взгляда от дочери. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. — Я не понимала, что говорит Сандро, но мне нравилось, я заслушивалась. В двенадцать лет чувства не такие, как в семь. Его любовь, поцелуи и объятия превратились в песню, как мне казалось, самую красивую и печальную на свете. В тот день я прошептала ему перед сном, что хочу выучить итальянский, потому что он не сказал, о чём именно пел. — Вы потом поняли, что хотел сказать отец? — «Sono il dolce con fondo amaro che non mangi più»: я — сладость с горьким послевкусием, которую ты больше не хочешь. Она выбрала мораль вместо сладости. Она любила его и любит до сих пор, но он — её отец. — Как Вы получили шрам? — В четыре года. Уговорила Сандро отвести меня погладить соседскую собаку, ротвейлера. Перейдя на чужой участок, я отпустила папину руку и побежала. Собака набросилась. Обошлось одним укусом и пятью швами. Помню, как плакала у папы на руках, а он успокаивал. Это те соседи, которые пришли в гости через восемь лет. Тогда он был папой, а через три года стал Сандро. Магдалена отводит взгляд от аквариума, когда я обхожу стол. Она сидит передо мной, или я стою перед ней. — Свадьба через полторы недели, Делия, — совершенно другой тон, не как в начале сеанса, а как в начале терапии. — Я разобрался. Знаю об аварии и Авиньоне. Я знаю Александра. Всё, что я услышал от него, — ложь. Это наш последний индивидуальный сеанс. Вы сказали, что посчитали нужным. Я принял решение за двоих: закат на следующей неделе. Вы готовы? Она сжимает сумочку. Она не готова. — Да. В конце мне хочется её обнять. Другой возможности не будет, а в присутствии Реме я не смогу этого сделать. — Мужчина или женщина, доктор Ольмедо? — Магдалена смотрит снизу вверх, не убирая ладоней со спины. — Нет виноватых, оба виновны. Запись сеанса. «Ты готова заняться любовью с отцом? Готова разорвать связь, которую удерживают двое? Готова отпустить самую сильную любовь? Он больше тебе не споёт, Магдалена». Обедая приготовленной мужчиной пастой с креветками, делаю звонок. — Слушаю тебя, — мой номер сохранён в контакты. — Заедешь за мной вечером? Вместо жены я выбираю мужчину. — Кальцоне, — на тарелке огромный пирог в форме полумесяца. — Ты и печёшь?! — Я люблю готовить. Спортивная одежда выстирана, высушена, поглажена. Тройка, которую я ношу два дня, в стиральной машине. Реме привёз мне чёрный костюм и белую рубашку. Пиджак плохо сидит на спине, брюки в самый раз. «Ты не пойдёшь на работу третий день в одном и том же». С чёрными низом надену клетчато-серый верх. Реме не спрашивает про мою семью, я — про его. — Мяса внутри нет? — ковыряюсь в итальянском пироге. — Брокколи, шпинат, моцарелла и специи. Порой вегетарианские блюда сытнее мясных. И вкуснее. Или это Реме вкусно готовит? — Завтра опять пробежечка с утра? — Да, подкачаем твои ноги. Мне нравится, как напрягаются ягодицы, когда ты входишь. — Мне нравится… — Знаю, — смущённо улыбается. Вместе идём мыться: Реме в душевую кабину, я в ванну. Удобно мыться вдвоём в одной комнате. — Принц Розеток не подкинет гель для тела? — Может, тебе и спину потереть? — перебрасывает маленькую бутылку. — О-о, было бы отлично, — выдавливаю белую жидкость на мочалку. — Тебя долго ждать? — Когда волосы на груди и животе намокают, выглядишь сексуальнее. Мы занимаемся любовью в третий раз. Без наркотиков и контрацептивов, без смазки и слёз. Он лежит на боку и животе, когда я вхожу сзади. Порой он хватается за подушку, сильно сминая наволочку. Чаще я целую в щёку, иногда в плечо, держа за талию и накрывая пальцами пресс и поясницу. — Как ты находишь мужчин? Он лежит у меня на груди: — Гей-клубы. Одеваюсь попроще и выхожу на поиски. — У меня друг надевает всё лучшее и выходит на поиски. В каждом гей-клубе Парижа отметился. — С длинными волосами и в авиаторах? — Ага. Ты ему приглянулся. — Не мой типаж. Пассив и пассив не найдут общий язык в постели. — Ты не пробовал с мужчиной по-другому? — Активная фаза? Нет. Я занимаю одну сторону. — Сегодня приезжала Магдалена. — О чём говорила? — О шраме. Это правда? — Я никогда так быстро не гнал машину. До больницы далеко, крови на Делии много. Она боялась смотреть на себя в зеркало, а я до сих пор целую её в шрам. Соседи оплатили лечение. Усыпили собаку? Нет. Я не настолько жестокий человек. — Каким ты был в молодости? Как выглядел панк Сандро? — Я носил белые майки и кожанки, любил гавайские рубашки, укладывал волосы назад. Помнишь, как выглядит Делия с зализанными волосами? — Да, ей очень идёт. — Я делал так же, только длина моих была короче и цвет светлее. После школы доставал из портфеля карандаш и красил веки. Зеркальце носил, как девочка. Все одноклассницы знали, что у меня всегда есть зеркало. Друг проколол мне уши. Крови было… Я дёргался и орал, как ненормальный, но, на удивление, быстро зажило. — Серьги-кольца? — Мужских тогда не было, только женственные пусеты. Кольца в ушах — это классика, а классика не умирает. — Как родители реагировали на образ сына архитектора и скульптора? — На торжественных встречах и обедах я надевал рубашку с пиджаком на майку, кожанку прятал глубоко в шкаф. Серьги снимал, глаза умывал. Панк исчезал на несколько часов и возвращался со звуком гитарных рифов. — Ты — самоучка? — Да. Однажды увидел гитару в магазине и захотел такую же. Купить — не проблема, проблема — купить для пыли. — Отцу и матери не нравилась игра на гитаре? — Им ничего не нравилось во мне. Я вылезаю из-под Реме и стягиваю с него одеяло. — Второй заход? — Хочу кое-что сделать. Во время секса у Реме не возникает полная эрекция. Член твердеет, но для проникновения недостаточно. Мы практически одинаковые: длина, толщина, цвет головки. Я не измеряю линейкой, но визуально чуть больше ладони. И не изогнутый! И этим членом Реме насиловал дочь. А кто изогнул члены мужикам? Что за женщина поиздевалась над мужским полом? — Что ты делаешь? — он смотрит на мою руку на бедре. Паховые складки тёмного цвета, как у меня — это нормально. Яркие вены и тонкие проколы — это уже ненормально. Место укола через несколько дней заживает. У Реме не заживает, потому что уколы постоянные. — Ты делаешь первоклассный минет, мне не к чему придраться, но я тоже кое-что умею, — мастурбирую. — Эй-эй, ты же актив, — убирает руку. — Откуда оральное желание? — Иногда мы тянет в рот разные вещи. От влажных губ спускаюсь на шею. Справа. Слева. Перемещаюсь на грудь. Правая. Ложбинка. Левая. Реме обвивает ногами талию, я обвожу контур тела. Целую в межрёберные мышцы, останавливаю взгляд на прессе. — Умеешь делать минет? — недоверие и интерес в голосе. — Ты не предполагаешь, насколько шикарный я — мастер минета. Держись крепче, розеточник. — Держаться за матрас? — Предупреждаю и настаиваю. Обещаю, простыни станут совсем мятыми. — На ком тренировался? Провожу языком от низа живота, от лобка до верхних кубиков: — У меня был лучший тренажёр на свете. Помню, как пихал в рот здоровенное бревно. Забавно было. Было здорово. Было давно. Реме любит минет. Кто не любит? Нет, существуют мужчины, презирающие подобные ласки, но их крайне мало. От чего человек подо мной получает удовольствие: от меня или моего горла? Представляет дочь или видит мужчину? Головка маленькая, если заглотнуть глубже, рвотные позывы не возникают. Мой первый минет за последние шесть лет. Краем глаза замечаю, как короткие ногти буквально разрывают простыню. Мне приятно слышать углублённое дыхание и ощущать волнение под лицом. Реме долго не может кончить. Следовало походить к специалисту или попить таблеточки. Что я чувствую в конце? Ничего. По консистенции: как будто разбавленный желток. Сперма Реме безвкусная. — Ни один мужчина мне такого не делал. Я обмазываю член оставшейся спермой со слюнями: — Было недурно? — Мастер минета? — тёплая рука с холодной короной на мизинце гладит по груди, задевая сосок. — Мне достался идеальный мужчина. Он кладёт меня на встречный поцелуй и переворачивает на спину. Физически Реме не больно, а дураку-Ольмедо хочется плакать, потому что всё это — ложь. Две ночи в квартире на пятом этаже нет хозяина. Мишель не удивляется чужим рубашке и брюкам. Мишель не разговаривает. Беспокоилась, что я голодаю на работе? Нет. Она считает, что в моей жизни появился второй Фабрис. Я огорчу тебя, дорогая, но это не Фаб. Я огорчу себя, но… это не Фаб. Мы с мадам Ольмедо продолжаем спать спиной друг к другу. В пятницу иду на работу без обеда. В клинику приезжает Реме. Вместо сеанса, вместо положенного часового перерыва, мы трахаемся на столе. В выходные Мишель хлопочет по дому, Онри работает, а вечерами сидит за компьютером. В воскресенье пишу Реме об индивидуальном сеансе. Секса не будет — мы оба это понимаем. Моя особая тройка на вешалке. Свадьба Магдалены Реме и Дэниэла Соваж назначена на субботу. В пятницу девичник, куда я не приглашён, о котором мне все уши прожужжал Томасино — единственный мужчина в окружении мадам, хотя мужского в нём только половой орган, которым он не пользуется. Реме приезжает в три часа. Его немного смущает, что кресло, которое он обычно занимает — левое от меня, стоит под окном. Мы будем вспоминать. Его немного смущает, что второе кресло — правое от меня, стоит спинкой к аквариуму. Мы будем вспоминать. На Реме серые брюки, сине-зелёный пиджак в клетку, коричневые оксфорды и белая рубашка, застёгнутая под горло. Реме разглядывает меня: — Интересный цвет. — Моя любимая тройка. Я редко её ношу. — Она чёрная или зелёная? — Чёрная с зелёным отливом и зелёная с чёрным отливом. — Тебе очень идёт. — Присаживайся, — приглашаю в кресло под окном. Не расстегнув пуговицу пиджака, он садится с ровной спиной, брюки задираются, показывая тёмные носки. Я занимаю кресло напротив. Между нами светлый пол и ложь. Минуту мы молчим. Молчание прерывает Л. Ольмедо. Тот самый, чьё имя выбито на табличке белой двери. — Я знаю правду об Александре Реме. Он очень красив и богат. Он — инвалид и наркоман. Он безумно любит дочь Делию. В шестнадцать лет с ним случилось несчастье. Я думаю, настоящая трагедия произошла с другим человеком. Обещай, что не заплачешь. — Это невозможно, — глаза — мутное стекло. Ровная спина ломается — не расслабится в кресле. — Я хочу услышать историю Сандро Реме. — «Как тебя зовут?» — говорит детским голосом. — «Александр», — нормальный тембр, но немного тоньше, чем сейчас. — «Алекс?» «Нет, я не Алекс, не люблю, когда меня называют Алексом». «А как тогда? Всегда Александр? Это длинно. Может, Лекс?» «Звучит по-дурацки». «Сандр?» «Слишком грубо». «Сандро?» «Так лучше. Да, мне нравится». «А я — Пьер». «Я знаю». Два мальчика. — В шестом классе в нашу школу пришёл новый ученик. Пьер Беар. Он приехал с родителями из Гренобля. Семья обеспеченная, но не богатая, как остальные семьи Авиньона, не богатая, как семья Реме. Темноволосый мальчик небольшого роста с длинным носом и карими глазами. Он любил поэзию, любил читать. Он протирал подошву обуви, когда приходил в замок Реме. Он играл на арфе. Знаешь, как сложно настраивать арфу? Нет, я не знаю. — Мы сидели в разных рядах, а после школы гуляли. У мальчиков первый поцелуй с девочками, у меня — с Пьером. Нам было по тринадцать лет. Он купил мне первую гитару. Мне. Сыну богатых родителей. Подарок на четырнадцатилетие. Наш первый раз произошёл в спортивном зале закрытой школы, в запертой на ключ комнате с инвентарём, когда мы оба сбежали из дома, когда нам было по четырнадцать, — ладони на коленях, глаза прикованы ко мне. — Он сказал: «Не смотри, что я маленького роста. Я сильный. Я защищу тебя, Сандро, что бы ни случилось. Я буду твоим защитником». Нам всё так же по четырнадцать.

ᴊᴜsᴛ ʟᴏᴏᴋɪɴɢ ꜰᴏʀ ᴀ ᴘʀᴏᴛᴇᴄᴛᴏʀ

ɢᴏᴅ ɴᴇᴠᴇʀ ʀᴇᴀᴄʜᴇᴅ ᴏᴜᴛ ɪɴ ᴛɪᴍᴇ

ᴛʜᴇʀᴇ's ʟᴏᴠᴇ ᴛʜᴀᴛ ɪs ᴀ sᴀᴠɪᴏᴜʀ

ʙᴜᴛ ᴛʜᴀᴛ ᴀɪɴ'ᴛ ɴᴏ ʟᴏᴠᴇ ᴏꜰ ᴍɪɴᴇ

ᴍʏ ʟᴏᴠᴇ ɪᴛ ᴋɪʟʟs ᴍᴇ sʟᴏᴡʟʏ

sʟᴏᴡʟʏ ɪ ᴄᴏᴜʟᴅ ᴅɪᴇ

— Ему нравились причёска и подведённые глаза, а мне — его игра на арфе. В руках маленького человечка громадный инструмент оживал. Я играл ему на гитаре по вечерам, а он писал ноты. В школе мы были дуэтом. Он проколол мне уши иглой. Прислуга в замке Реме начала шептаться. Мальчик ходит к мальчику. Зачем? Никто не знал, что мы делали в моей комнате. Мы не занимались сексом. Никогда. Мы не занимались сексом ни в замке Реме, ни в поместье Беар. Я читал Пьеру свои сказки, а он меня слушал. Жофрей однажды увидел, как я смотрюсь в зеркало, как приглаживаю брюки на ягодицах. На следующий день Жофрей выставил меня за порог замка. Перед этим он сломал гитару, подаренную Пьером, порвал кожанку, вырвал из ушей серьги, растоптал карандаши для век. Отец не принял сына-гея. — Он сказал: «Либо ты сейчас уходишь навсегда, либо остаёшься и становишься тем, кем я захочу. Мой сын — не гей. Мой сын — будущий физик, а не писатель сказок». Знаешь, что сделала мать? Она взяла отца за руку и сказала: «Александр, тебе помогут. Мы наймём специалистов, которые за деньги научат тебя гетеросексуальности». Я ответил, что я — Сандро и больше не переступлю порог Авиньона. Он ушёл. Он убежал. — Я не умел водить, но у одного человека машина была. Без паспортов, без вещей. Пустые. Мы сели в серебристый Опель Сенатор 1978-о года выпуска. Водитель за рулём, я сзади. Проехали несколько километров. Он сказал: «Чёрный Додж Чарджер едет навстречу». Он сказал: «Сандро, это твой отец, его машина». Бежать некуда. Я не хотел бежать. Водитель сказал: «Пригнись. Спрячься. Мы проедем. Мы вырвемся. Он не увидит тебя в салоне. Я обещал защитить тебя». Я знаю, кто был за рулём. Я знаю, с кем бежал Сандро. — Я лёг на пол, поджав ноги: грудью к задним, спиной к водительскому. Он сказал: «Всё хорошо. Он проедет мимо… он… Чарджер разгоняется…» — Реме смолкает, не моргает. — Почему водитель не свернул? Не ушёл от встречной машины? — Потому что Жофрей бы понял, что я в салоне. Отец едет остановить Опель. Отец едет за мной, но меня нет в серебристом Сенаторе. Я догадывался, что две машины не разъедутся. Я знал, что они не остановятся. Водитель всё понимал, потому что видел приближение. Что до меня? В носу запах сидений и резинового коврика, в ушах голос: «Сандро… я сумею тебя защитить». Удар. Адская боль в спине. Меня сжимают сиденья. Я не слышу голос водителя. Я в сознании, почти не дышу, но понимаю, что нахожусь в машине. Дверца открывается, кто-то подходит к Опелю, через пару секунд дверь снова хлопает, и другой автомобиль уезжает. Я запомнил время: два часа дня. «Пожалуйста, дай мне умереть. Пожалуйста, сделай так, чтобы меня не нашли», — я молился, а потом заснул и подумал, что умер. Его нашли и увезли в больницу. — Я очнулся в палате. Тела не ощущал. Металлический аппарат от шеи до бёдер. Потом был Авиньон. Когда Фабрис рассказывал свою историю, он бродил по кабинету, не находя места. Эмоциональные люди не проживают боль без действия. Что до Реме? Боюсь представить, какие муки он испытывает внутри себя. — Белая кровать. У меня не было белого постельного белья. Они поменяли постельное бельё. Металлический аппарат сняли, но пластины в спине оставили. Каждый день капельницы с раствором, каждый день одни и те же люди. Я лежал на левом боку лицом к открытой двери и плакал. Я знаю, что он стоял за стеной. Жофрей бродил по коридору, когда дверь в комнату была закрыта. Знаешь, — Реме опускает голову, — что делала моя мать? Она плакала, а когда не плакала, говорила: «Ты, Александр, главное — не терпи. Не зови прислугу, когда хочешь в туалет. Ты делай прям так. Писай… — губы дрожат, как у ребёнка перед истерикой, — под себя и не только писай. Люди получают за работу деньги». И я делал это… — ставит локоть на подлокотник и закрывает рот пальцами. — Чужие люди ухаживали за мной: мыли, кормили, массажировали, а родная мать не притрагивалась. Она сидела на краю кровати и плакала, глядя на меня. А потом, — поставив второй локоть, скрещивает кисти над бёдрами, — потом… меня стали лечить от другого. Похожие на учительниц женщины показывали картинки и включали фильмы эротического содержания, через пару недель уроки начали посещать молоденькие девушки. Догадываешься, что они делали? Учили гетеросексуальности. — Они всегда были голыми. Одна ласкала себе грудь, сжимала соски так сильно, что те сразу твердели, другая мастурбировала, третья использовала секс-игрушки. Я своими глазами видел, как насаживаются на резиновый член. Самой ужасной пыткой была четвёртая девушка — она ласкала меня. Член у парализованного работает — по себе знаю. О чём люди думают? Как можно нуждаться в деньгах, чтобы творить такие вещи? Мне мастурбировали, и я плакал. Мне делали минет, и я плакал. Мать думала, что это от удовольствия. Да-да, Клоди Реме присутствовала. Хотелось умереть, когда рот сменился промежностью. Комната с белой кроватью и хрустальной люстрой. Шестнадцатилетний подросток — худой, парализованный — сексуальный объект. Комната, где он учился, играл на гитаре, красил глаза и придумывал сказки, стала борделем. Родители делали из гея натурала. Они убивали сына, добивали мёртвого. Дверь была закрыта, по коридору ходил отец. Он слышал женские стоны и считал, что терапия идёт на пользу. Реме смотрит на руки. Всё это время он смотрит на себя. Ненавидит себя. — Мои конечности стали оживать. Я скрыл этот факт, потому что меня бы заставили трогать доступных девушек. В один день я сел на кровати и попросил одежду. Мне было семнадцать. Прошёл год. Я оделся и сказал, что уезжаю в Париж на учёбу. Он уехал со сломанными позвоночником и душой. Он не стал гетеросексуалом. — Можешь плакать. — Не буду, — голова опущена. Прости. — Кто был за рулём серебристого Опеля? В этот момент я раздавливаю твоё сердце. — Он мечтал стать поваром, — я закрываю глаза от осознания. — Любил возиться с тестом и придумывать соуса. Он сказал однажды: «Я открою ресторан, Сандро, и стану шефом, но меня никто не узнает, потому что я буду готовить с обычными поварами. Я не погонюсь за Мишленом, главное — ты приходи в мой ресторан, самая дорогая награда — это ты». Он родился 15-о июня, я — на следующий день, он в одном городе, я в другом. Мы встретились в Авиньоне, там же и остались. Я хотел жениться на нём. Мы занимались любовью тысячу раз и никогда не притворялись. Я не покинул, Авиньон, доктор Ольмедо. Я остался там, в серебристом Опеле Сенаторе. За рулём сидел Пьер. Темноволосый мальчик был единственным, кто поддерживал Сандро во всём. Сандро Реме мечтал стать детским писателем, Пьер Беар мечтал, чтобы его парень стал Королём. — Откуда у тебя корона на мизинце? — Пьер подарил на пятнадцатилетие. Я подарил ему такое же. Они не стали Королями. Они остались Принцами. Реме закрывает пальцами губы, сдерживая рыдание, глаза залиты слезами. — Почему ты плачешь? — Последний разговор с матерью состоялся перед моим отъездом. Она рассказала правду. Отец захотел избавиться от Пьера, заметив отъезжающий от поместья Беар Опель. Чарджер поехал другим путём. Жофрей обнаружил мёртвого водителя и скрылся. Родители Пьера забили тревогу из-за исчезновения сына. Нашли разбитую машину с трупом и живым. Реме поняли, что натворили. Беар не увидели останки сына, им вручили урну с песком. Я не утрирую, в урне действительно был песок, — рука у рта трясётся, как у больного Паркинсоном. — Жофрей Реме отвёз на прицепе Опель на утилизацию. Нет… не говори этого… — Он остался… там… искорёженную машину сдавили под прессом. Металл соединился с человеческой кровью и плотью. Мадам и месье Беар получили урну с обыкновенным песком. Их сын сидел за рулём. Пассажира в машине к тому времени уже не было. Пьер Беар остался в серебристом Опеле Сенаторе 1978-о года выпуска. Кровь не капает с плотно сжатого металлического блока. Реме поднимается с неестественно опущенными руками вдоль туловища.

ʏᴏᴜʀ ʙʀᴏᴀᴅ sʜᴏᴜʟᴅᴇʀs, ᴍʏ ᴡᴇᴛ ᴛᴇᴀʀs

ʏᴏᴜ'ʀᴇ ᴀʟɪᴠᴇ ᴀɴᴅ ɪ'ᴍ sᴛɪʟʟ ʜᴇʀᴇ

ᴀs sᴏᴍᴇ ʜᴀʟꜰ-ʜᴜᴍᴀɴ ᴄʀᴇᴀᴛᴜʀᴇ ᴛʜɪɴɢ

ᴄᴀɴ ʏᴏᴜ ʙʀɪɴɢ ʟɪꜰᴇ ᴛᴏ ᴀɴʏᴛʜɪɴɢ? ᴏᴏʜ

(«ᴛᴀᴋᴇ ᴛʜɪs ᴛᴏ ᴍᴀᴋᴇ ʏᴏᴜ ʙᴇᴛᴛᴇʀ

ᴛʜᴏᴜɢʜ ᴇᴠᴇɴᴛᴜᴀʟʟʏ ʏᴏᴜ'ʟʟ ᴅɪᴇ»)

— Прости, — делаю шаг навстречу. Реме падает лицом на плечо. — Прости, но мы были обязаны затронуть эту тему. — Он умер… — ревёт навзрыд. Мои объятия не успокаивают. — Люк, он умер из-за меня… — Нет. Ты не виноват. — Я должен был убежать один… но… я не мог его оставить… я слишком сильно его любил. Утыкаюсь носом в шею без парфюма, поднимаю ладони на затылок. Ничто не удержит горе, сокрушение и обиду. Чувствую сердцебиение Реме. Он жив, но мыслями мёртв. — Я тут, и я с тобой. Ты высказался и разобрался в себе. Реме требуется несколько минут, чтобы успокоиться. Настоящий Сандро показал лицо. Он садится обратно в кресло, не отпуская моей руки. — Расскажи об эксперименте. Я встаю на место Реме. Последний раз я видел его в кабинете. На нём была чёрная тройка, расстёгнутая до груди белая рубашка, цепь на брюках, цепь под шеей, коричневые броги. Он стоял лицом к окну. Я вижу его сидящим на подоконнике. «Чего ты на меня смотришь?» — спрашивает приятным тембром, не скрывая улыбки. «Вижу тебя», — отвечаю мысленно. Вновь перед Александром Реме псих. «Расскажи ему. Говори, что вздумается. Говори, что не сказал мне. Я хочу послушать». В центре кабинета моя история. — Это было желание. Дикое, еле сдерживаемое, сладко пахнущее. Грейпфрут, имбирь, кедр, лаванда и ветивер. На этом месте, — стучу мыском, — я влюбился. С каждым последующим днём желание уходило на задний план. Достаточно его увидеть, его услышать. Поцелуй — награда, ласковое обращение — самый необычный жест нежности. Всю жизнь я считал себя активом, но хотел отдаться только ему. Фабрис на подоконнике смотрит с умилением. — Это заставляло меня фантазировать и мечтать. Это сводило с ума. Разве можно испытывать сильные и одновременно запрещённые чувства? Разве можно так сильно желать мужчину в сексуальном плане? — только я его вижу на подоконнике, только он смотрит на меня. — Он умер. В другой стране. Я знаю правду. Его убили. В этот момент пришла любовь. Я полюбил тебя, когда тебя не стало. «Знаю, котик». Мои слёзы убивают его. Мои слёзы заставляют его грустить на подоконнике. — Как выглядит Ваш мужчина? — интересуется Реме. — Метр девяносто? — спрашиваю у Фабриса, тот кивает. — Да, почти два метра красоты и больше сотни килограммов мышц, — улыбаюсь. — Брюнет в прошлом, в настоящем седоволосый с выбритыми висками. Безумно карие глаза. Левое ухо проколото. Цепь на шее, — накрываю галстук, — шея огромная, широкая, как голова. Мышцы — мясо под одеждой, во рту мясо с кровью — его любимое блюдо. Пицца пепперони и Стеклянная Пирамида, розовые очки и биты. Его тело и женщины. Как полюбить мужчину, когда всю жизнь любил женщин? И я полюбил тебя. И я люблю тебя до сих пор. «Ко-тик», — Фабрис закрывает глаза. — Он был старше, гораздо старше меня. Он купил Роллс-Ройс под потолком. Он ненавидел моих рыбок и короткие носочки. Он подарил мне каланхоэ, — перевожу взгляд на белые полки, — который каждый год возрождается. Все те дни проносятся в голове. События, фразы, костюмы. Как будто это было недавно, но, увы, прошло шесть лет. — Я каждый год езжу к тебе на могилу, — говорю Фабрису. — В день, когда мы занимались любовью. В день, когда простились. Тысяча раз — ничто по сравнению с одним разом. — Кого Вы видите, доктор Ольмедо? — спрашивает Реме. — Его. — Почему Вы его видите? — Ты должен был увидеться с дочерью. Она отомстила за тебя. Она отдала жизнь за тебя. Ты должен быть сейчас на причале с Элли. Ты наконец должен быть счастлив. Но ты сейчас сидишь на подоконнике в моём кабинете. Я до безумия любил тебя и, кажется, стал безумцем. Я должен тебя отпустить, но я хочу слышать бархатный голос, прокуренный красным «Мальборо», и видеть бездонные глаза. Ты стал пятнистой акулой, опасной и непредсказуемой, я поселил тебя в аквариуме. Наш эксперимент провалился, потому что я больше не могу до тебя дотронуться, но наша любовь не была несчастной. — Как его звали? — спрашивает Реме. Его звали Фабрис. — Достаточно вопросов. Подоконник пустой. Глаза под очками в слезах. — Спасибо за сеанс, доктор Ольмедо, — Реме жмёт руку. — Сегодня нам нужно побыть со своими мыслями наедине. Запись сеанса. «Он умер в Авиньоне в возрасте шестнадцати лет. Серебристый Опель Сенатор стал могилой для голубоглазого волчонка и кареглазого ворона. Два Принца, не убежавшие от короля».