Эгоист

      «Парадокс логики или логический парадокс — это противоречие, имеющее статус логически корректного вывода и, вместе с тем, представляющее с собой рассуждение, приводящее к взаимно исключающим заключениям»       — Алло, Марк? — слышится голос друга на другом конце линии. — Ты как?       — Хули спрашивать? Сам не видел как я? Я, бля, опозорился на весь поток! — ору, пытаясь вылить на Матвея всю злость и обиду. — Как мне теперь вообще в универ ходить?       — Эй-эй, полегче, а я-то тут при чем?! Не хрен на меня срываться! — Матвей молниеносно врубает на полную защитную реакцию. — Ты, дебил, сам виноват! Начиная с момента, когда матюгнулся при Платоше и заканчивая подменой билета с той чокнутой ботаншей!       — Что? — удивленно переспрашиваю, сбавляя обороты. — Ты знаешь, что я поменялся билетом?       — Да об этом все знают! Весь поток! Разве что ленивый не заметил! Даже я, слепошарый, и то запалил вас с последнего ряда. А Платон Сергеевич же спецом предупредил, чтобы никто даже не пытался меняться заданиями. Ты чем слушал, дебил?       — Бля-я-я, — ударил себя ладонью по лбу, — и ты думаешь, он это просек?       — А ты считаешь его тупым идиотом, которого так легко обвести вокруг пальца?       — Логично… — подметил я достоверность риторического вопроса, залипая на кактус в желтеньком «позитивном» эко-горшке.       — Ну вот, теперь пожинайте плоды своего дебилизма, Марк Константинович! — с издевательски нравоучительным пафосом изрекает Матвей.       — А что мне еще оставалось? — чувствуя, что снова завожусь, подрываюсь с кровати. — Я ж ни хренища не знал, вообще!       — Так учить надо! Даже я хоть что-то да знаю и, в отличие от тебя, вытянул матан на трояк своими силами! Кстати, хвалюсь — я сдал!       — Ты реально сдал или троллишь меня сейчас? — голос дрогнул. Я до последнего надеялся, что приятель пошутил.       — Реально, Марк! У меня счастья полные штаны! Веришь, никогда ещё так не радовался тройбану!       — Завидую… — промямлил с явной обидой и досадой. — А мне как? Что посоветуешь?       — Хер его знает, попробуй выучить что-нибудь до завтра, может, хоть что-то напишешь, и Платон Сергеевич смилостивится над тобой.       — Ты угораешь, что ли? Как я выучу то, в чем вообще ни бум-бум? Тем более за сутки?       — Тогда попробуй подойти к Дёгтеву напрямую, объясни, мол, так и так, дурак, каюсь, хочу все исправить. Предложи взятку и пообещай, что со следующего семестра начнешь учиться, может, и прокатит.       — Ладно…       — Такс, хватит о плохом! — Матвей попытался поднять мне настроение. — Если уж сегодня ты точно не собираешься ничего учить, то, может, бухнём? Моих предков сегодня нет, и можем закатить вечеринку, оттянуться по полной!       — Не, я еще не отошел от твоей прошлой, когда ты уделал пунш, поэтому пас. Не обижайся, но у меня реально нет настроения. Лучше посижу дома, подеградирую.       — Без проблем, чувак.       — Ага, давай.       Я резко сбросил вызов, даже не дожидаясь ответного «давай». Пиздец. Получается, один я лох? Даже Матвей сдал, хотя он тоже дуб дубом, как и я. На душе было так погано, будто из меня сердце вытащили. Чем я хуже Матвея? Я чувствовал себя так, будто малышу зажали любимую вкусняшку.       Вал депрессивных мыслей обрушился на меня со всех сторон, загнав и без того вялое самоуважение куда-то ниже плинтуса. М-да, самоедство грызло меня не по-детски.       Решил бороться с горем дедовским способом, — залить, проще говоря, — а иначе сожру себя, изведу на нет. С этими мыслями и направился на первый этаж к мини-бару. Слава богу, родителей и Роберты не было дома. Особенно Роберты! А то она бы начала читать лекцию о том, что я еще слишком юн, чтоб так нажираться. Она вообще меня постоянно чему-то учит, как будто это она моя мать.       Взяв бутыль рома и полторашку колы, я вернулся к себе. Защелкнул замок на два оборота, чтоб никто не помешал моему грехопадению и скатился вниз, подперев спиной дверь. Прям чертово дежавю — ровно в такой же позе я сидел в коридоре, когда Платон Сергеевич меня с позором выставил с экзамена! Из глаз сами собой брызнули злые слезы. Слабак. Оценив уровень элитного алкоголя в бутылке, запрокинул голову и начал глушить неразбавленный ром. Горло сразу же приятно припекло и, шмыгнув носом, я достал телефон.       Ладно, возможно, математика не так уж и трудна, если даже Матвей вытянул ее на трояк. Открыв Ютуб, я вбил в поисковик сакраментальное: «производные для чайников с нуля». Полистав ленту вверх-вниз, нашел самый короткий ролик с многообещающим названием «Математика без хуйни» — да уж, ёмко, усмехнулся и решительно вжал значок воспроизведения.       — Всем привет! На связи канал «Математика без хуйни» и то, что в универе вам объясняют хуй знает как, я расскажу простыми словами, почти на пальцах… — бодренько залопотал дядька из видео.       С первых же секунд меня пробило на ржач. Не, а че, я как представил, если б и наш идеальный Платон Сергеевич всё объяснял вот такими фразочками… Короче, как картинка в голове сложилась так и загоготал, едва не сложившись напополам.       — Все производные берутся по формулам, таблицу с которыми можно спиздить с любого сайта, их там до хуя, — продолжал хохмить математик с Ютуба. — А я начну с самой ходовой — с формулы от степенной функции.       Экран заполнило клетчатое поле, по которому поползли какие-то палочки, скобочки и иксы.       — Короче, вот этот штрих, — курсор услужливо подсветил палочку над скобкой, — это знак производной. При этом показатель выносится вперед и понижается на единицу.       На этом этапе я вжал паузу и пару раз отхлебнул из горла, правда теперь запил ром колой. Чуток взбодрившись, решил начать проговаривать материал вслух, чтобы как-то систематизировать мысли.       — Так-с, стопэ-э-э, — небольшая пауза, чувствую, мозги усиленно шуршат. — А что такое, собственно, степенная функция? Фу-у-ункци-и-и-и-я-я-я, — нараспев произнес дурацкое слово, испоганившее мне жизнь. Шарики и ролики почти дымились, припоминая, где я слышал эту мерзость… Вроде в школе, а да, точняк, мы ещё графики разные ебучие рисовали и все такое прочее. Мозги зашуршали активнее, выкапывая из недр памяти отрывочные сведения.       — А что такое показатель и знак производной? — продолжил я размышлять. — Что это такое, бля, вообще — производная? Зачем она нужна?! — я злобно щерился на экран телефона и почти орал. — Что за энки и откуда они взялись?! На экзамене энок не было!       Последнее я уже орал в полную силу, злоба захлестывала с головой. Плохая идея пытаться что-то учить по интернету. Заблокировав телефон, кинул его в сторону кровати. Мимо. Верткая зараза, немного не долетев, тюкнулась об угол прикроватной тумбочки и срикошетила под кровать.       — Ну и пох, если раздолбал — железный повод купить новый!       Взболтал алкоголь, глотнул ещё, выпучил глаза, закашлялся — как назло попало не в то горло. Потом тепло поползло по пищеводу вниз, мир немного поплыл, и мне вроде чуток полегчало. Попустило. Я малость расслабился. Может, из-за рома, а может, из-за того, что проорался и насопливился. Вспомнил, что сегодня ничего не жрал, кроме омлета на завтрак. Повел головой влево, потом вправо. Реальность залагала, перед глазами плыло, объекты двоились-троились, короче, система подгружалась с перебоями. Координация вконец разладилась и я, полностью дезориентированный, завалился на пол, свернувшись калачиком.       — Похуй, завтра подойду к Дёгтеву и куплю его с потрохами. Терять-то уже нечего… — глаза закрывались, язык заплетался.       На том и отрубился, провалившись в затяжной кошмар с участием иксов, игреков и скобочек.

***

      — Двадцать тысяч за тройку, мне больше не нужно, — бросаю вслед Платону Сергеевичу.       Он даже не оборачивается, а меня трусит от страха. Я вдруг понимаю, что каждым словом делаю только хуже — будто медленно закапываю себя.       — Можешь ими подтереться, Марк.       Меня прошибает точно током. Равнодушный тон ранит сильнее, чем стылый лед в его глазах. А ещё… меня душит изумление. Не взял… В ушах звенит, вижу, как Дёгтев покидает кабинет. Дверь закрывается. Надо же. Не хлопнул, а просто тихо-спокойно прикрыл до характерного мягкого щелчка.       Кстати, именно этот звук выводит меня из транса. А потом, будто на повторе, мозги снова клинит. По телу маршируют мурашки, меня знобит. Сознание угасает, я падаю на колени, будто перед могилой самого дорогого мне человека.       Накатывает мучительная стыдная тошнота. Черт-черт-черт! Да как так?! Всю жизнь я откупался деньгами, покупал, что хотел, кого хотел и когда хотел. Считал, что в этом мире я царь и бог, считал себя выше и лучше остальных, ведь бабла у меня побольше, чем у прочих.       Большинство преподавателей в универе распрекрасно знали, кто я и кто мой отец. Знали, что Ткачёв готов покупать оценки. Да большая часть предметов в этом семестре так и куплена! Многие, даже не думая, за какой-то пятак выводили в зачетке или ведомости «отлично», а этот… Я ж предложил двадцать тысяч. Двадцать… Разве мало?       «Можешь ими подтереться, Марк» — снова и снова его слова бьют наотмашь. Эхо в голове отдается набатом. Сколько же надменности и презрения…       Противный ком подкатывает к горлу, лоб стискивает стальной обруч. Я зажимаю рот ладонями, лишь бы не наблевать прямо здесь, в кабинете Платона Сергеевича.       Черт, да со мной даже отец никогда так не поступал! Сроду со мной никто так не говорил, никто не смел унижать, низводить до уровня плесени. Какого хрена! Как он смеет!       Мой мир будто перевернулся, будто меня сломали, бросили и растоптали. Кое-как поднявшись, я ломанулся в туалет — по пути то ли толкнув, то ли сбив кого-то, похрен. Еле успел. Хлипкая дверка хлопнула, а меня вывернуло. Наизнанку. Насухую. Стою, вцепившись в унитаз, будто тот моя последняя надежда и смотрю на грязный слив.       «До чего ж ты докатился, Марк?»       Когда немного попускает, вытираю лицо и руки платком. Выкидываю в переполненную мусорку. Обессиленно приваливаюсь спиной к перегородке и достаю наушники. Будто в трансе включаю «Положение» от Скриптонит в Slow-версии и зацикливаю трек. Достаю сигарету, подкуриваю и закрываю глаза. Вдох и выдох. Но спокойствия нет, трусит еще сильнее.       «Ты не только ссыкло, но еще и лжец», — слова Дёгтева мучают, не отпускают.       Голос обволакивает мозг. Ввинчивается, проникает все глубже. Обезоруживает в своей равнодушной ледяной настойчивости, не дает сопротивляться. Да что за черт?!       Когда руки более-менее перестают трястись, ставлю трек на паузу и звоню водителю.       — Артем Романович, заберите меня, пожалуйста, из университета как можно скорее, — говорю до противного тихо и медленно. Только б не разрыдаться — это было бы совсем дно.       — Пожалуйста?! — наш водитель изумлен не на шутку. — Марк, это волшебное слово я слышал от тебя последний раз, когда ты еще под стол пешком ходил.       Артем Романович смеется, по-доброму подкалывает, а у меня нет сил отвечать. И вообще жить. Просто стою молча и слушаю. Глаза щиплет, щекам мокро.       — Алло! Марк Константинович? С вами все хорошо? — теперь в голосе слышится неподдельное волнение, будто наконец-то он почуял неладное.       — Мне очень плохо, забери меня, пожалуйста…       Не дожидаясь ответа, сбрасываю вызов. Дисплей усеивают частые крупные кляксы. Горячие. Соленые.       Как там говорят? Больше поплачешь, меньше поссышь…

***

      Не помню, как добрался из университета до дома, не помню, как меня забрал водитель, все как в тумане, осознание безопасности пришло лишь когда закрылся у себя в комнате изнутри. Да, я дома…       Не сказать, что я в тоске-печали или злобе, нет, все ощущается как-то иначе. Все эмоции смешались, не осознаю, где плохие, а где хорошие — все уныло-серое. Вибрация телефона в джинсах вырывает из пучины мыслей. На автомате вытягиваю и пялюсь на дисплей — Матвей. На хрен! Не хочу с ним говорить, точнее, проблема не в нем: я сейчас вообще ни с кем не хочу говорить.       Сбрасываю звонок и, зажав боковую кнопку, выключаю на фиг. Швыряю айфон на кровать — в отличие от вчерашнего, этот полет прошел для дорогущей техники безаварийно.       Замираю столбом посреди комнаты и банально не знаю, что делать.       — Чет, я запутался, — сокрушенно почесываю затылок, констатируя вслух очевидное. Обвожу комнату загнанным взглядом, будто пытаясь отыскать где-то тут спасательный круг.       Взгляд невольно цепляет самую верхнюю полку над компьютерным столом, где пылится всякое барахло, которым я очень редко пользуюсь: диски с играми на PS (им лет сто, наверное), медали и кубки за школьную спортивку, пара каких-то книг и несколько настолок. Среди прочего находится и доска садху. Да-да, та самая, с гвоздями, для особо продвинутых садистов, а если по-научному, то доска для медитации.       Глядя на нее, вспоминаю самую первую практику в этом деле. Я тогда даже с инструктором не смог простоять трех минут и забил на нее хер. Было так больно, что я искренне не понимал, в чем прикол. Помню слова сенсея: «Ты пришел сюда не с тем настроем, мальчик. Вставая на гвозди нужно думать не о том, как тебе больно, а о том, что ты хочешь в себе изменить. Ибо боль — это великая сила, которая помогает обрести себя».       — Что ж, может сейчас мой настрой наконец-то верный? — меня снова пробивает на стремные беседы с «умным человеком». Уже патология? Или ещё лечится?       Встаю на стул и достаю из завала доску. Провожу по ней рукой. Дебил как он есть! Потревоженная пыль злорадно забивается в нос, и я оглушительно чихаю, едва не наворачиваясь с высоты. От греха, осторожненько, слезаю вниз, сажусь на стул и залипаю на хищно поблескивающих гвоздях. Итак, настрой…       — Я хочу разобраться в себе и разложить все эмоции по полочкам, — говорю четко, целенаправленно, безэмоционально, будто гвозди — живой человек, который меня поймет.       Вспоминаю, что дома могу быть не только я, а еще мама и Роберта, поэтому включаю с ноута музыку. Повышаю громкость, чтоб ни моих диалогов с самим с собой, ни ещё чего (если вдруг!) не было слышно за пределами моей берлоги. Любимый фонк проходится аккордами по барабанным перепонкам, и я подрасслабляюсь. Делаю глубокий вдох, будто это последний глоток воздуха и… На медленном выдохе начинаю гвоздевую экзекуцию, все еще держась за стол одной рукой.       — Ох, че-е-ерт…       Сотня острейших чертовых иголок впивается в ступни, пытаясь их проткнуть. Напиться кровушки. Больно так, что хочется орать, и я, сцепив зубы, зажмуриваюсь что есть сил.       — Бля-я-ять!       Не выдерживаю и все-таки начинаю скулить. Потом вскрикиваю. Раз-другой. Болевой порог никудышный. Невообразимо больно, но я все еще держусь, пытаясь заткнуть подленькое малодушное желание послать все к чертям и перестать себя мучить.       На лбу выступает холодная испарина. Зубы скрипят так, что страшно. И всё же я пересиливаю себя. Выпрямляюсь и стою. Спустя пару минут боль понемногу отступает, на время пряча клыки, а я начинаю ощущать нечто схожее с электрическими импульсами, прошивающими меня от ступней до колен, потом к паху и выше, вкручиваясь, ввинчиваясь в плоть и нервные окончания тонкими голодными спиральками. Такое чувство, что меня остервенело рвут на кусочки. Заживо.       Но я терплю. Скрежещу зубами, дрожу, но терплю. Понемногу начинаю абстрагироваться от внешнего мира, громкая музыка вводит в транс — ощущения точно обкурился травки. Сейчас мир сузился до доски, музыки и Платона Сергеевича в моих бредовых мыслях. Меня знобит. Перед мысленным взором снова мелькают события сегодняшнего дня. Снова и снова.       Закрываю глаза и вспоминаю Дегтева. Как он орал на меня, нависнув над столом, как отвердели-посуровели черты лица, как заходили желваки… Как загорелись лютой ненавистью льдистые глаза… Я охнул. Неожиданно боль переросла в приятное возбуждение, мозг переклинило. Я раскинул руки в стороны, точно в полете, а потом, не утерпев, начал поглаживать грудь сквозь рубашку, по телу побежали щекотные мурашки. Мне вдруг захотелось почувствовать больше боли, больше!       Покачиваясь из стороны в сторону, я намеренно менял центр тяжести, увеличивая давление…       — Да-а-а…       Я уже откровенно стонал. Рука с груди перешла на живот, а вторая переместилась выше, к шее. Запрокинув голову, расширил поле для маневра. Ладонь легла на кадык. Сжала, перекрывая кислород — в голове замельтешили блядские картинки. Фантазии. Интересно, а что если б Платон Сергеевич озлился до полного попрания рамок приличий? Что если б вышел из-за стола, ухватил за грудки и приложил меня о стену со всей дури… Так, чтоб дух вон. Ел бы меня своим злющим ледяным взглядом. Ловил судорожные вдохи, смотрел глаза в глаза, видя, как я задыхаюсь, жадно открываю рот в поисках глотка воздуха.       Член встал, я был возбужден до предела. Убрал ладонь и жадно втянул в себя воздух, все еще не открывая глаз. Картинки становились все пошлее: вот математик ведет рукой от шеи, выше, к лицу; вот замахивается и отвешивает пощечину за то, что хотел его купить.       Вдруг мне нестерпимо захотелось прочувствовать эти фантазии здесь и сейчас. Поднял руку и со всей силы хлестанул по лицу — кожу обожгло болью. Щека загорелась, глаза вмиг стали мокрыми, а изо рта вырвался сладострастный стон. Ударил снова, и еще — остановился лишь когда понял, что сердце колотится в горле, а сам я на пределе сил.       — Ах, Платон Сергеевич, — сорвалось на выдохе уже почти родное имя-отчество.       В этот момент я был готов озолотить нашего математика, отвалить любую сумму, лишь бы это он душил и хлестал меня по щекам. Да что там, я готов был принять от него любое унижение — более того, жаждал этого.       Опустил руки и сжал бедра до синяков через ткань джинсов. Ох, черт! Как бы мне хотелось, чтобы Платон Сергеевич отшлепал меня за плохое поведение, выпорол указкой прямо на столе, да так, чтобы я не смог сидеть на его лекциях. Брендовые шмотки вдруг сделались грубыми, тесными и ненужными. Хотелось избавиться от них, содрав всё до последней нитки… Но рано, а потому сдаю назад, ведь мысленно я все еще в кабинете своего личного дьявола.       У него такой властный голос, холодная манера держаться, и вообще он весь такой идеальный. Так и представляю, как он вкладывает мне два пальца в рот, проталкивает глубже, в самую глотку, упиваясь, насыщаясь моей беспомощностью и слезами, что катятся по щекам.       Облизываю пальцы и пытаюсь следовать безумной фантазии, а другой ладонью накрываю пах поверх джинсов и безжалостно стискиваю. Как только горло судорожно сжимается вокруг пальцев, меня накрывает, и я кончаю. Меня сокрушает оргазм такой силы, что, покачнувшись, схожу с доски и, как подкошенный, бухаюсь на колени.       В голове штормит, в глазах темно, но мне хорошо как никогда.       — Пиздец, вот я больной, — едва кое-как собрав мозги в кучку, произношу вслух приговор и устало распластываюсь морской звездой на холодном полу.       Парадокс, блин. По ходу, я сломал свою логику: еще вчера был готов уничтожить Платона Сергеевича, а сегодня откровенно дрочу на него же.       Улыбаюсь. Что ж, зато медитация удалась на все сто — простоял без малого сорок минут.