Эгоист

      Сегодняшнее утро пророчило решение всех моих проблем. Не самостоятельно, конечно, а с помощью всемогущества и всесильности моего дорогого батюшки, естественно. Если меня сгоряча не прибьют. И вот стою, подпираю дверь святая святых — жду, когда всевершитель закончит разговаривать по телефону.       Отец ранним рейсом вернулся из командировки, а уже весь в делах, толком и не отдохнув с дороги. Из-за плотного графика мы почти не видимся, но меня это более чем устраивает. Главное, родитель не лезет ко мне с нравоучениями и хорошо обеспечивает. А больше мне от него ничего не нужно.       Наконец тягостное ожидание подошло к концу — краем уха уловил, как отец прощается с кем-то, а значит, нужно действовать, а то ещё полчаса простою впустую. Сглатываю от напряжения и костяшками правой руки пару раз стукаюсь в центр вычурной филенки, обозначая просьбу о высокой аудиенции.       — Да-да! — голос звучит устало и слегка раздраженно. Открываю дверь и захожу.       — А, Марк, солнце, это ты! — мне на удивление рады. Отец — среднего роста, подтянутый, худощавый — подымается из-за стола. Мама порой умиленно твердит, что я «весь в отца, весь-весь». Надеюсь, к его годам моя грива не поредеет как у него, хватит и того, что ненавистной темно-русой масти я обязан именно папиным генам. — Проходи, рад тебя видеть! Как ты, все хорошо?       Умное, угластое, широкоскулое лицо озаряется искренней улыбкой. Синеватые тени под глазами сразу выдают, насколько смертельно он вымотался, хотя старается этого не показывать. Держит фасон. Подходит, по-взрослому пожимает руку и тут же, забывшись, сгребает меня в объятия. Как в детстве.       — Пап, слушай, я это… Сильно накосячил, — вдыхаю родной запах и винюсь сразу без экивоков и лишних реверансов. Все как оно есть, разве что взгляд от пола оторвать не могу — стыдно.       Объятия разжимаются, тепло тает. Меня легонько встряхивают и отстраняют. Внимательный взгляд замечает и мгновенно запылавшие уши, и искусанные губы, и трусливые глаза, которые зеркало души. Душонки враля и ссыкленыша, по мнению Дегтева. Отец явно ждет объяснений. Типа «сказал А, говори и Б». Слушать он умеет, этого не отнять.       — Понимаешь… Математик у нас принципиальный. Нет, ничего такого — сам виноват, признаю. Ленился, подзапустил материал, думал, как обычно подмажу, пообещаю все нагнать… Проскочу, в общем. Ан нет, нашла коса на камень — Платон Сергеевич, оказывается, взяток не берет. Ни в какую. Так орал… Думал, кранты — или зашибет, или заяву накатает за оскорбление его чести и достоинства. Короче, я круто попал, пап, — переминаюсь с ноги на ногу, ладони холодеют, а отец молчит и смотрит на меня непонятно. — Пап, ну прости! Да-да, свалял дурака! Помоги, а?! Ну не пересдать мне сейчас своими силами, понимаешь? А значит всё, «хвост», недопуск к лекциям, «доска позора» у деканата… — покаянно вздыхаю и тут же приглушенно ойкаю, когда резец цепляет незажившую ранку. — Весь авторитет к чертям, бать, будто я последний лох какой-то! Неудачник…       Отец молчит. Укоризненно вздыхает и снова усаживается в рабочее кресло. Я же продолжаю стоять в ожидании приговора. Вернее, смиренно, слово за словом, вымаливаю помилование. Позорище.       — Помоги, пожалуйста! Обещаю, на этот раз я действительно впрягусь в учебу. Прямо со следующего семестра. На каникулах найду репетитора и засяду за эту долбаную математику! С нуля начну, с самых азов, будь она неладна! Просто… В самом начале пару важных лекций пропустил, третью недопонял, а потом пошло-поехало, покатилось как снежный ком, — я оправдывался и нагло давил на жалость — если отец не вмешается, всё — конец. Если он не поможет, то не поможет никто и ничто.       — Я тебя услышал, Марк, — строгий голос, сухой тон, желваки на скулах… — Но учти, сын — это первый и последний раз, когда я влезаю в твою университетскую жизнь. Я хочу… — длинные пальцы выбивают дробь по столешнице, а брови сходятся у переносицы, — нет, мне необходимо, чтобы ты вырос самостоятельным и ответственным мужиком, а не тряпкой, что ноет и прячется за спиной у папочки! Усвоил? Или и это для тебя высшая математика?       — Понял, исправлюсь, — теперь в комплекте к ушам пылает ещё и шея. Неловко подсовываю всемилостивцу зачетку и нервно улыбаюсь. — Спасибо большое, пап, я у тебя в долгу.       Решив больше не испытывать судьбу, скомкано прощаюсь и выметаюсь в коридор. Оттуда бодро чешу на второй этаж, к себе. И вдруг вижу: кое-кто, замерев в коленно-локтевой, приник к моей двери — явно пытается шпионить. Подкрадываюсь и заряжаю по наглой жопе мягкий пендаль. Матвейка едва не целуется с полом, но отменная вестибулярка справляется с вызовом и приятель остается стоять раком.       — Сдурел, что ли? А если б я нос сломал? — возникает спалившийся слухач, а я просто угораю с него.       — А хули уши греешь под дверью? А если б я там, скажем, дрочил?       — Ммм, да-а-а… Ну тогда я б присоединился, — Матвей распрямляется и, закусив губу, окидывает меня оценивающим взглядом. Как потенциальную цыпочку.       — А в глаз? — даю понять, что не расположен к легкому трепу — приваливаюсь к стене и принимаю закрытую позу: ноги крест-накрест, руки сложены на груди.       — Да, блин! Шуток не понимаешь? Ты трубу не берешь со вчерашнего — я взволновался вот и решил наведаться в гости. Ты ж так ничего и не рассказал по поводу Платона Сергеевича.       При упоминании имени-отчества математика у меня екает внизу живота.       — Да че говорить-то, — пожимаю плечами и открываю дверь. Картинным жестом приглашаю Матвея проследовать внутрь. — Пришел, перетерли по-деловому, я пообещал, что начну учиться, а он взял двадцатку.       Я нагло врал, но это была вынужденная мера — нельзя, чтобы он знал про мой конфуз с математиком.       — Двадцатку? Ты ебнулся, Марк? — мой лоб накрывает чужая ладонь — так приятель проверяет, нет ли у меня жара или мозговой горячки.       — Это лучше, чем остаться с «хвостом» на Новый год, — скидываю руку и плюхаюсь на кровать.       — Можно? — Матвей красноречиво тычет пальцем в сторону компа. Вернее, новенького компьютерного кресла.       — Располагайся. Чего, сэр, желает хавать? — но приятелю не до еды — он радостно осваивает навороченного эргономичного монстра — качается, подкручивает регуляторы, пробует колесики на тихоходность и маневренность. Я щелкаю пальцами, привлекая внимание. — Эй, приём, отвлекись на секунду. Можно попросить Роберту че-нить сготовить.       — А? А, да, было бы круто, спасибо. У меня с утра крошки во рту не было, — Матвей, блаженно раскинув руки, кружится на кресле, как на аттракционе.       — Окей, я скоро. Только не наблюй мне тут, космонавт!       — Да мне нечем, говорю ж, живот к спине прилип, — индифферентно откликается Тюша. Но это я слышу уже фоном, спускаясь по лестнице вниз.       Стоило переступить порог кухни и начать подлизываться насчет легкого питательного перекуса, как по ушам вдаряют характерные порнушные стоны, и я, как ужаленный, мчу обратно. Блядь! У меня ж отец дома! На хуя?! Да еще через колонки!       — Выруби на хрен, козел! — ору, залетая внутрь берлоги.       В два шага нависаю над диверсантом и вжимаю палец на регулятор громкости. Колонки послушно понижают уровень густоты и сочности мужских стонов. Как только взбесившиеся децибелы падают до приемлемого, отвешиваю шутнику леща.       — Совсем охуел?! Смотреть порнуху у меня дома, да ещё врубив колонки на полную!       — Марк, — приятель смеется и потирает затылок, — вообще-то это твоя порнуха…       Я удивленно пялюсь в монитор, глаза грозят вывалиться из орбит. В браузере действительно отображается вкладка с PornHub, которая, видимо, открылась автоматом, стоило Матвею подключить комп к кабельной сети.       — Хей, блонди, я, конечно, подозревал, что ты любишь пожестче, но чтобы та-а-ак… — приятель манерно тянет последнее слово, выгибает брови и тычет пальцем в экран. — Ты только глянь на пацанчика! Как он заходится — ему явно не в кайф, что его пялит толпа черных! И вообще, ты чо, по негритосикам?       Да что за утро сегодня! Я снова весь красный, как помидор — ещё немного и дым пойдет! Правда, последнее обвинение слишком серьезно и требует безотлагательного пояснения. И черт с ним, со смущением.       — Да при чем тут это! Просто у них хер больше вот и всё. Любуюсь, понял? И вообще, вырубай давай, мне как бы стыдно, что ты смотришь мою порнуху и обсираешь ее. Ощущения, будто копаешься в моем грязном белье!       — Ой, да ладно! Стесняешься, как целка… Дай досмотрю!       — Ты еще подрочи!       — А можно? — Матвей сделал щенячьи глазки — ну чисто трехлетка, выпрашивающий у родаков бесполезную безделку.       — Нельзя, дебил! Отец дома, а ты тут яйца мнешь! — обломав другу кайф, я распластался звездой на своем законном двуспальном ложе.       — Ладно-ладно, понял, — Матвей взгрустнул, — выключаю…       Пошлые стоны и смачные шлепки плотью о плоть окончательно стихли, а я облегченно выдохнул.       Далее время промчалось очень быстро. Мы поиграли в «плойку», поели вкуснятины от Роберты, поболтали о всякой херне — от учебы до самого личного. Матвей, например, похвастал, что замутил с какой-то милахой с кафедры архитектуры, а я посетовал, что у меня почти голяк, не считая нескольких честных девах «перекати-поле».       — И че, тебе никто не нравится с нашего потока или вообще с универа? — продолжал допытываться Матвей, уже выходя на улицу.       — Тюш, не заебывай, — я показательно закатил глаза и громко вздохнул, — у меня слишком высокие требования.       — Как, неужели даже я, сэр, уже не подхожу под ваши высокие стандарты?       Приятель дурашливо облапил мое полупопие. Че с дурака взять? Остается только игнорировать — быстрее уймется. Достал сигареты, вытянул одну, подкурил и намекающе ткнул открытой пачкой в бок Матвею.       — А если серьезно… Теперь предпочитаю постарше и построже, так, чтоб прям по струнке ходить, — выдохнул сигаретный дым и продолжил, — голая механика мне неинтересна, нужно, чтоб секс звенел и искрил у меня в голове.       Матвей призадумался и спародировал кролика с мема «Like a boss». Прям один в один.       — Откуда такие кинки? — спросил друг, глядя в конец улицы.       — Кабы знать, — правдиво ответил я и затушил бычок о подошву ботинка. — Может, потому что всю жизнь мне все позволяли. Типа не знал запретов, вот и мечтается прочувствовать на себе хоть какие-то рамки свободы…       Со стороны перекрестка подкатило желтое такси. Приятель наскоро попрощался и занырнул на заднее сиденье приятно пахнущего салона. Мои последние откровения он никак не прокомментировал — то ли похер, то ли не услышал. Ну и ладно.       Помахав вслед, я уж было хотел вернуться в дом, как увидел подъехавшую отцовскую машину и решил его подождать. Надо же, мы так круто посидели с Матвеем, что я даже не заметил, что отец куда-то уезжал.       — Марк! — меня окликнули через опущенное стекло. — На, и спрячь, чтоб мама не видела.       В протянутую руку легла синяя книжечка — ну чисто святая скрижаль с ветхозаветными заповедями. Внутренне трепеща, пролистнул до четвертой страницы, и увидел заветное: «Математика. Хорошо. Дёгтев П.С.» и… тадам!.. витиеватая подпись! Я не верил глазам — йу-ху, моему счастью нет предела!       На эмоциях расцеловал отца и вприпрыжку умчался в дом. На сегодня все цели достигнуты! Теперь в душ и спать, а завтра по магазинам — выбирать родным и друзьям подарки на Новый год.

***

      — Алло, Марк! До тебя хрен дозвонишься!       — Хули тебе надо в 9 утра? Совсем больной, Матвей? — язык еле ворочается спросонья.       — Только что звонил Платон Сергеевич, требует тебя к себе, видимо, по поводу экзамена.       От изумления сон как рукой сняло. Выпучив глаза, вскочил с постели. Живот сладко скрутило от страха, как на американских горках.       — Что? Дегтев? Откуда у него твой номер?       — Марк, ты дебил или еще не проснулся? Я как бы староста нашей группы! А ты как бы официально мой заместитель, если помнишь, конечно. Или мозги сделали ручкой в алкогольном угаре?       — Да, точно, прости. Сплю на ходу.       — Короче, ноги в руки и в универ. Платон Сергеевич сказал явиться до обеда и… А, да, еще велел взять с собой зачетку!       — Ага, бегу! Давай, пока! — сбросил вызов и, зажав телефон в руке, заметался по комнате, залипнув взглядом на яркой заставке. Руки трясутся, сердце в глотке, ноги ровно кисель.       Черт, чего он меня дернул? По поводу какого такого экзамена? Папа же утряс все с ректором и мне проставили за экзамен «хорошо». Неужели Дегтев об этом узнал? Че-е-ерт, что делать? Позвонить отцу? Нет, слишком по-детски, я и так его сильно напряг с этой математикой. Выбора нет, нужно ехать.       На часах почти одиннадцать — уже десять минут мнусь у кабинета Платона Сергеевича и ссыкую зайти. Меня кидает то в жар, то в холод, ладони потеют — жуть. По-простецки вытираю о себя, а они опять мокрющие. Вот засада!       Сверлю дверь взглядом, в надежде, что это поможет решить мои траблы. Мои метания обрывает открывшаяся дверь — из адского логова выплывает Анна Владимировна. Дверь настежь, так что я моментом пересекаюсь взглядом с Платоном Сергеевичем, сидящим за письменным столом. Сердце бухнулось в пятки, захотелось превратиться в комарика и забиться куда-нибудь подальше. А лучше вовсе смыться за тридевять земель.       — Анна Владимировна, — окликает математик, она томно оборачивается, — будьте добры, пригласите ко мне Марка, пожалуйста, а то он, видимо, заждался, пока мы чаевничали.       Что? Чаи? Платон Сергеевич мутит с Анной Владимировной? Или они реально просто чай пили?       — Хорошо. Платон Сергеевич, как только просмотрите диссертацию, скиньте исправления мне на почту. Еще раз спасибо за помощь, я у вас в долгу! — кураторша переводит взгляд на меня и улыбается: — Здравствуй, Марк! Проходи, тебя ждут.       Она уходит, вернее, почти исчезает, а я стою как вкопанный и будто под гипнозом пялюсь в глаза Платону Сергеевичу. Черт, похоже, мне не хватит смелости войти в клетку к этому монстру.       — Марк! — резкий окрик ударяет по ушам.       — А? — выпадаю из транса.       — Бэ! Не создавай сквозняк — простыну, счет за лечение пришлю тебе!       Поняв намек, еле-еле, точно на эшафот, меленьким приставным шагом, едва не по стеночке, пробираюсь в кабинет, нарочно оттягивая время. Пытаюсь мягко притворить за собой дверь, но она, зараза, — видно из-за приоткрытой форточки — оглушительно хлопает, точно зубья капкана.       — Ого, вот это настрой! — комментирует моё фиаско порождение бездны. — Осмелел, как погляжу? — в голосе чувствуется неприкрытый наезд в мой адрес.       — Никак нет! — оправдываюсь, выставляя ладони вперед, будто сдаваясь на его милость. — Это сквозняк, простите, я не хотел хлопать!       Подхожу ближе и почти сразу проваливаюсь-лечу в ледяную пропасть его глаз… Брр, не, лучше глядеть в пол, тем более ламинат тут такой красивый — смотрел бы и смотрел… На что угодно, только бы не поднимать взгляд на Дегтева. Правда, наряду с ужасом, в животе словно начинают порхать бабочки. Точно я влюбился в свою погибель и не знаю, чего ждать: взаимности или смертной муки.       — Раз нет, давай сюда зачетку, хочу кое-что проверить, — голос строгий, звучный, выверенный — ни единой запинки, идеальная дикция.       Он протягивает ладонь, наблюдая за мной как кот за мышью. Может, притвориться, что забыл? Не, не прокатит. Стягиваю с плеча рюкзак и закапываюсь в нем с головой, хотя книжечка вот она, прямо наверху. Украдкой наблюдаю за Платоном Сергеевичем и понимаю, что время шуток кончилось — зверь на пределе терпения. Промедлю хоть секунду и с него станется вывернуть содержимое заплечника на пол и ткнуть меня носом в очевидное, снова выставив лжецом и ссыклом…       Вкладываю зачетку в руку Платона Сергеевича, мимолетно касаясь его кожи. Горячая… Не то что глаза — контраст просто убийственный. Отступаю на прежний рубеж, лишь бы соблюсти меж нами хоть видимость безопасной дистанции — это мне диктует животный страх и абсолютное превосходство противника.       Странно, еще недавно я фантазировал, как строгий препод выпорет меня на этом вот столе, а сейчас в голове пусто и хочется сбежать, потому что прекрасно понимаю, к чему все идет. Стыдно… Понимаю, что снова накосячил. Понимаю, что правда сейчас вскроется и его гнев обрушится на меня, погребет под собой. И я примерно могу оценить масштаб его гнева по сравнению с тем, что было в прошлый раз. Препод открыл зачетку и начал ее активно листать, а у меня засосало под ложечкой.       — Марк, — вкрадчивая нежность его голоса напоминает пение катаны.       — Д-да, Платон Сергеевич, — мямлю, не смея взглянуть ему в глаза — трусливо блуждаю взглядом по его одежде, рукам…       Скрипнул стул. Платон Сергеевич развернулся от меня к окну. Не торопясь поднялся, поправил ремень. Закрыл форточку и опустил жалюзи, отсекая путь неверному декабрьскому солнцу, погрузив кабинет в легкий полумрак. Как же душно! Разлитое в воздухе напряжение, кажется, можно пощупать руками — дискомфорт и аура недоброжелательности повсюду, к тому же теперь тут слишком темно для продуктивного диалога.       — Поверни, пожалуйста, защелку на два оборота.       — Ч-что? — я в непонятках, голос предательски дрожит и этого не скрыть.       — У тебя проблемы со слухом? — металла в его голосе столько, что я понимаю — всё, отказы не принимаются.       Закрываю дверь как велено, но поворачиваться к нему лицом не рискую. И так спиной чую, что он прожигает меня взглядом. Господи спаси, только бы не кинул в меня стулом за такое хамство.       Стою и не понимаю, что происходит. Зачем все это? В голове вертятся пошлые мыслишки, но это так пустое — в реальности математик не испытывает ко мне и грана симпатии, не то что в моих буйных стыдных фантазиях. Может, он просто хочет, чтоб его никто не отвлекал? Или запугивает? Если да, то у него прекрасно получается! Мне пиздец как страшно!       — Что, стыдно смотреть мне в глаза? — Платон Сергеевич вангует.       — Да.       — Тогда зачем это сделал, если стыдно? Или думал, я не замечу?       Молчу, сведя руки за спиной, мнусь с ноги на ногу — у меня нет ответов на его вопросы.       — Сам подкатил, как и ко мне, или через кого-то? — он продолжает допрос.       — Отец помог, — говорю максимально кратко, чтобы не рыть себе могилу, как в прошлый раз.       — Верно ли я понимаю, — размышляет голос за моей спиной, — логическую цепочку твоих умозаключений… Ты заявился ко мне, хотел купить…       — Не вас, а только оценку по вашему предмету, — вырвалось само собой, перебив препода.       — Молчать! — рявкает Платон Сергеевич, отчего кишки слипаются в холодный склизкий комок. — Никогда не смей перебивать меня, щенок!       Посыпались оскорбления, я зажмурился, сглотнув от дичайшего напряжения.       — Итак, продолжим: ты хотел меня купить, я — отказал. Тогда ты решил плюнуть мне в лицо вот этим!       — Ай! — макушку обожгло резкой болью — со стороны Платона Сергеевича прилетела моя же зачетка. Это ж нужно попасть прям уголочком! М-м-м, как больно! Я осторожно потер темечко ладонью, но так и не повернулся. Стоял молча, выслушивая преподавателя.       — Ткачев, ау! Как будешь платить за оценку? За чертово «хорошо», которое красуется в моей ведомости?!       — Я по-прежнему готов дать двадцатку, чтобы мы уладили этот вопрос, — немного осмелев, поворачиваюсь в сторону препода. — Обещаю, больше такого не повторится! Со следующего семестра я буду учиться сам! Правда, это не слова на ветер!       Осознав свои ошибки, и что их необходимо как-то исправить, падаю на колени перед Платоном Сергеевичем. Надеюсь хоть так унять его злость, — может, пожалеет, дебила, повинную-то голову и меч не сечет. Дегтев высится надо мной, слегка присев-опершись на письменный стол, смотрит сверху вниз и молчит. Видно, думает, что со мной делать.       — Дай-ка бумажник, — и снова в его голосе зловеще поет катана, от этой псевдонежности меня коробит и прошибает дрожь — где-то здесь подвох.       Помедлив, все-таки достаю из заднего кармана лопатник и протягиваю Платону Сергеевичу. Он вырывает его резко, грубо. И тут же начинает шерстить наличность, по-хозяйски уверенно и деловито, будто это его собственный кошелек.       — Хорошо, Ткачев, ты заплатишь мне за оценку двадцать тысяч, — озвучивает приговор математик — я едва не распахиваю рот от изумления: вот так просто?       Но то, что произошло дальше ввергает меня в эмоциональный шок: я слышу звук рвущейся бумаги. Машинально перевожу взгляд на Платона Сергеевича — монстр щерится и медленно, с наслаждением рвет пятитысячную! Зачем?!       — Но, — мы смотрим глаза в глаза, а его слова, похоже, вплавляются мне прямо в мозг, — я не сказал, как ты мне заплатишь.       Я ни черта не понимаю и просто тупо наблюдаю за тем, как банкнота превращается в мелкое конфетти в его больших ухоженных ладонях.       — Марк, будь хорошим мальчиком, — от ласковых слов кровь мгновенно приливает к паху, дурманя голову, — открой ротик.       Я точно в трансе, не думая, послушно открываю рот. Не слишком широко. В голове плывет, да так, что реальность смешивается с фантазией. Мне кажется, что я сейчас там, в мире, где выдуманный Платон Сергеевич просит меня открыть рот, только чтобы жестко оттрахать в глотку.       Но все пошло не по сценарию, не как в моих мокрых мечтах. Математик подцепил мой подбородок парой пальцев, приподнял и, протолкнув вглубь комочек цветной трухи, недавно бывший хрустящей пятитысячной купюрой.       — Раз твой язык, мальчик, настолько грязен, чтобы предложить мне деньги за оценку, то и эта бумажка, которую перелапала куча народа, будет там к месту.       Я же молчу и лишь оцепенело таращусь на этот сюр. А Платон Сергеевич старательно шурует у меня за щекой большим пальцем, проталкивая мои «сребреники» поглубже.       — Жуй! — хлесткого приказного тона немыслимо ослушаться, и я послушно начинаю работать челюстями. — Жуй и помни, что эти деньги трогали проститутки, бомжи, наркоманы и такие отбросы, как ты!       Меня жестко клинит. Понимаю, что Платон Сергеевич пытается меня проучить, унизить так, чтобы я больше в жизни не подумал покупать оценки, но он и понятия не имеет, что невольно исполняет мои самые потаенные фантазии. Даже нет, это куда лучше моих убогих бредней! То, что сейчас творит математик, мне бы и в голову не пришло! И как же это заводит… Чувствую, как твердеет член, и обреченно закрываю глаза. А в следующее мгновение кожу обжигает пощечина. Удар настолько силен, что голову ведет вбок, а из носа брызжет юшка. Ох, че-е-ерт…       — На меня смотреть! — рычит сквозь зубы монстр.       Платон Сергеевич в ярости. Глаза сужены, брови жестко сведены, на лбу залегли глубокие мимические морщины. Я сглатываю и слизываю кровь с губы. Поднимаю глаза на Дегтева, смотрю на моего идола со страстью и преданностью.       — Молодец. Это были первые пять тысяч, продолжим, — моя покорность его примиряет с несовершенством жизни. Сильные пальцы начинают методично кромсать следующую купюру, попутно поясняя мне «политику партии». — Знаешь, почему мне ничего за это не будет? Знаешь, почему ты никому не скажешь о сегодняшнем воспитательном моменте?       Выдерживает паузу, видимо, ожидая моего ответа, а не дождавшись, подходит, поддергивает брюки и приседает на корточки — чтобы быть вровень со мной, — и заполняет мой рот второй порцией грязных обрывков.       — А все потому, Ткачев, что мой начальник поставил свою закорючку в твоей зачетке, и если ты вдруг захочешь кому-то пожаловаться на мои педагогические методы, то вслед за мной полетит и сребролюбивый ректор, и ты сам, и твой пронырливый папаша.       Ох, Платон Сергеевич, знали б вы, насколько сейчас сильно ошибаетесь. Это не наказание, а лучший подарок на Рождество. Нет, вы не погибель, а самый-пресамый секси Санта-Клаус.       Он задумчиво растирает большим пальцем кровь, что стекает по моим губам, ищет в глазах страх и мольбы о прощении, но вот облом — там бушуют лишь похоть и желание. Бо̀льшего.       Черт, не могу долго смотреть на его лицо — смущенно перевожу взгляд ниже: руки, грудь, бедра. И представьте степень моего охуевания, когда я приметил приличных размеров бугор… Ох, черт! Да ему же в кайф меня дрючить! Легкий порыв ветра, и пощечина обжигает вторую щеку, выбивая из жарких мечтаний.       — Ах, — с моих губ слетает стон. Во рту ощущается железистый привкус — похоже, у меня разбита губа. В моих фантазиях рука у Платона Сергеевича была не такая тяжелая. Если прилетит еще парочка фирменных затрещин от математика, то точняк вырублюсь.       — Понял за что? — грубость из голоса ушла, но он все еще мной недоволен.       — Да, Платон Сергеевич, — голос звучит рвано и хрипло, порой сбиваясь на полустоны, будто я пробежал пятикилометровку на стадионе, — но когда вам снова захочется ударить меня по лицу… — намеренно делаю паузу, — позвольте мне сделать это самому.       Во взгляде Дегтева удивление и непонимание — он явно ждет продолжения.       — Не поймите меня превратно, но у вас очень тяжелая рука, — я снова опускаю взгляд на пах: критиковать Платона Сергеевича невыносимая мука, а вот любоваться его возбуждением куда приятнее, — ударите еще хоть раз, и придется шить морду лица.       — Аха-ах-аха!       Он звонко смеется — почти истерично. Никогда не видел его таким, его лицо будто смягчилось на пару минут. Успокоившись, согнал улыбку, нацепив привычную каменную гримасу.       — Ну и чего ждем? — скрещивает руки и смотрит на меня с интересом, будто пришел посмотреть выступление в цирке.       До меня с опозданием доходит, что опустил взгляд, когда просил его больше не бить меня. Выходит, он ждет, когда я отвешу себе пощёчину? Замахиваюсь, звук при соприкосновении моей ладони с щекой выходит на порядок звонче, чем это получалось у Платона Сергеевича — у него удары были всегда глухие.       Дегтев поднялся, видимо, затекли ноги сидеть на корточках. Ай, нет, ошибся — чтобы вынуть третью порцию грязных денег: вытащил из бумажника две купюры разом и, разорвав их на четыре части, передал мне.       — Давай-ка теперь сам.       Не смею ему отказать. Послушно беру обрывки, скатываю в шарики и сую в рот. Это последние, а значит, все, конец наказанию. На этот раз жуется трудно — на двойное количество бумаги не хватает слюны и проглотить никак не получается. Платон Сергеевич видит моё затруднение, но пока что просто стоит и наблюдает.       — Водички, малыш? — звучит как-то по-доброму. Мне протягивают неполную поллитровку минералки. «Малыш» в его исполнении звучит так пошло, что хочется кончить от одного этого слова.       Киваю и тянусь к руке Платона Сергеевича, а в следующую секунду, драгоценная влага оказывается у меня на голове. Вода стекает по волосам на лоб, ручейки бегут по переносице, губам и проникают за шиворот. Неважно. Приоткрываю рот и жадно слизываю капли с губ — наивный лошара, стоило догадаться, что и здесь будет подвох: пресловутые кнут и пряник. Меня затрясло. И не только от холода, но и от перевозбуждения, от всей этой дикой ситуации — хотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался.       Платон Сергеевич достает из нагрудного кармана белоснежный носовой платок, встряхивает, явно вознамерившись избавиться от моей крови на своих руках.       — Постойте! — мой вскрик встречают вопросительно вздернутой бровью. Я же решительно подползаю к Дегтеву. — Кровь плохо отстирывается, тем более с белых тканей. Просто позвольте…       Бережно обхватываю крупную ладонь своими. Кожа у него более грубая и сильно пересушена, видимо, из-за мела, которым он пользуется изо дня в день. На удивление, сопротивляться моему самоуправству никто и не думает. Вглядываюсь в слегка потемневшие глаза и, не увидев протеста, обхватываю губами большой палец, посасываю, имитируя поступательные движения, как при хорошем отсосе. Слышу тяжелый хрипловатый выдох — по спине победно маршируют легионы мурашек.       Тщательно вылизываю, убирая следы крови, перехожу на указательный палец, а потом на средний. Напоследок, всосав оба пальца в рот, всмотрелся Платону Сергеевичу в глаза: льда нет и в помине, напротив, в черных расширенных зрачках отплясывали джигу довольные чертенята. Мой математик тяжело дышал, грудь бурно вздымалась, губы вытянулись в тонкую полоску, не позволяя исторгнуть не то что стон, а хоть какой-то звук. Казалось, внутри идеального Платона Сергеевича боролись ангел и демон — я же сосал пальцы, пошло причмокивая, и ждал, кода дьявол нажмет на спусковой крючок.       Но этого не последовало — он молча высвободился и принялся вытирать руку платком. Неважно, все неважно. Вжимаюсь щекой в его промежность, вдыхая горьковато-свежий аромат, исходящий от ткани. Карты вскрыты, вот-вот наступит развязка. Внезапно широкая ладонь ложится мне на макушку. Пальцы ерошат волосы, перебирая мокрые пряди. Мурашки уже не маршируют, а пеленают меня в сладко-горькие сети. В который раз за сегодня? Так приятно и необычно после стольких унижений.       — Ох, Марк, — Платон Сергеевич глубоко вздохнул, — не такой реакции я ждал в ответ на свои действия. Ты болен, малыш.       В тишине бережно приподнимает мою голову и вытирает кровь. Эта необъяснимая нежность вперемешку с кусачими импульсами подзатихшей боли — и я снова во всеоружии. Так сказать, на взводе. Снова горю и пылаю желанием.       — Я тебя пытаюсь наказать, а у тебя стояк. Каменный. Вот что с тобой делать, а? — он разочарованно вздыхает и удаляется за письменный стол. Говорит так, будто стояк тут только у меня!       — Платон Сергеевич! — смущенно пытаюсь перевести тему. — Я, правда, начну учиться и стану самым лучшим на потоке! Выучу вашу математику от и до, обещаю! Зуб даю, ещё будете мной гордиться! — каждое слово дается с трудом, но я высказал все, что хотел.       — Не сомневаюсь, Марк, не сомневаюсь. А сейчас собирайся и проваливай. Я не хочу тебя видеть как минимум до следующего семестра.       Он снова холоден и закрыт, будто и не был возбужден. Даже не смотрит в мою сторону, зарывшись в свои чертовы бумажки. Мне немного обидно, ведь пару минут назад меж нами искрило, как бы намекая на нечто больше, чем просто будущие уроки.       Досадливо взглянув на Платона Сергеевича в последний раз, собираю вещички и выхожу, громко хлопнув дверью.