Эгоист

      Я, как в жопу ужаленный, вылетаю за дверь, на прощание со всей дури шарахнув ею о косяк.       — Пидарас! — ору во всю глотку, забив хер на потенциальное присутствие на этаже не только студентов — привычных к такому лексикону, — но и преподов.       Насупившись, пытаюсь прикрыть рюкзаком каменный стояк, насколько это вообще возможно, и целенаправленно держу курс на уборную. Черт, как же неудобно! Побыстрее бы избавиться от напряжения, а то член, кажется, уже готов прорвать тесные джинсы, да и плотная ткань неприятно натирает нежные места при ходьбе.       — Вот же ублюдок! — психую и со свистом хлопаю дверью сортира.       Подхожу к единственному умывальнику, который за полдня уже успели испоганить всякой мерзостью, включаю воду, умываюсь. Черт! Сопатка и нижняя губа так щиплют, что поднимаю взгляд на зеркало, с целью оценить масштаб катастрофы. Щеки пламенеют, в ноздрях темнеет сукровица, а уголок губы — куда прилетел второй фирменный Дегтева, — все еще украшен бисерной алой россыпью. Язык сам собой выстреливает, слизывая соленые капли. Ранку саднит, шиплю от боли. Зрачки огромные, их чернота почти поглотила зеленую радужку — видок такой, будто ширнулся чем…       Глубоко вдыхаю и… медленно выдыхаю. И еще раз, пытаясь угомонить сердце, которое готово выскочить из груди. Закрываю глаза — думая, что так будет попроще. Зря! В памяти тут же всплывают недавние сцены: вот Платон Сергеевич смотрит на меня сверху вниз помутневшим взглядом, тяжело дышит, глядя, как я облизываю его пальцы, стонет пошло, хрипло… Сука! Этот блядский звук залип словно на повторе, зациклился, будто программный код поразил вирус и теперь на репите вечно будет кружить один и тот же секси-трек.       Хотя, может, это все лажа? Туфта? Просто накрутил себя? Вдруг Дегтев и возбужден-то не был… а бугор — просто складки или на зависть щедрая мужская оснастка? Тогда карты складываются, с чего он меня выставил на таких спокойных щах.       Понимаю, что делаю себе только хуже всеми этими флешбэками и размышлениями, потому закрываюсь в самой дальней кабинке с надписью «Для персонала». Что ж, делать нечего, буду спасаться старым проверенным способом — святой дрочкой. Скидываю рюкзак на пол, вжимаюсь спиной в холодную стену, вжикаю молнией — темная джинса расходится, выпуская на волю истомившийся член.       Только я собрался насладиться рукоблудием, как туалетную тишину взорвал бесцеремонный коридорный шум — кто-то вошел внутрь, мерзко скрежетнув дверными петлями, клацнула щеколда, превращая общественный нужник в некое подобие приватной зоны… Может, уборщица? А что, время послеобеденное, наверно, самый раз для санобработки, у них же все по графику — видел на входе.       Я притих, слышу — недалеко хлопнули дверцей кабинки… и ещё, и снова, и ещё ближе… Тут до меня наконец доходит, что осторожный некто проверяет один ли он. Черт, черт, черт! Очередь доходит до моего убежища, ручка агрессивно дергается, меня прошибает пот, от страха прихлопываю рот ладонью, давлю всхлип и рваное, чахоточное дыхание. Ещё не хватало, чтоб какая-нибудь старая карга спалила меня со стояком! Распустит потом сплетню, что я-де малолетний извращенец! По другую сторону постояли-подумали, ручку снова дернули, но уже как-то без азарта — видимо, решив, что служебку предусмотрительно заперли на сервис-ключ. Шаги проследовали в соседнюю со мной кабинку. Уфф! Я почти расслабился, как вдруг… Услышал то, что повергло меня в шок!       — Черт! — человек, которого до сего момента я ошибочно принимал за клинера, дал о себе знать, вмазав по перегородке кулаком так, что та жалобно завибрировала.       Я обмер, бездумно пялясь выпученными глазищами в никуда. Мозг с трудом складывал «пазл» — неизвестным перестраховщиком оказался мой Платон Сергеевич! Ноги похолодели и налились тяжестью, живот свело, как только мозг — пусть и с запозданием — расшифровал аудиосигналы из-за хлипкой преграды. Вот зазвенела ременная пряжка, деликатно тенькнула молния на брюках, зашуршала ткань и…       — А-а-ах!       Стон… Черт возьми, откровенный протяжный мужской стон! И близко не такой, что математик позволил себе в кабинете. Нет, там были даже не цветочки а, так сказать, бледный пробник, демоверсия. Сложив в уме два и два, до моего спутанного сознания дошла полная картинка происходящего — мой идеальный, непрошибаемый Платон Сергеевич — дрочит!       Так вот зачем он проверял кабинки и закрыл входную щеколду! Хотел уединиться… А тут, собственно, я уже в засаде…       Руки затряслись, голова в огне, кружится. Обессиленно сползаю на пол, только б Платон Сергеевич ненароком не услышал.       Эти хлюпающие звуки и похабные горячие стоны… Они заполняют все пространство, ширятся, становятся все громче и жарче. Математик мастурбирует рьяно и грубо, не церемонясь, явно пытаясь быстрее достичь разрядки.       — А-а-ах, Ма-а-арк, — придушенный стон сменяется рычащим животным всхлипом, — черт тебя побери!       Что? Марк? Я, что ли? Он дрочит на меня или это из-за того, что произошло в его кабинете? Неважно! Крышу окончательно сносит, член встает по стойке смирно. Я тоже начинаю остервенело дрочить, стараясь попадать в такт, что задает Платон Сергеевич. Че-е-ерт!       В голове куча вопросов без ответов. Если я его так завел, хули он меня выгнал? Почему не выеб прям там, на чертовом столе, если видел как мне хуево? Ох, Платон Сергеевич, нам же обоим сейчас так плохо… А могло быть так офигительно хорошо, если б вы меня не послали… Я ж не смог бы вам отказать, сделал бы все, о чем бы вы меня ни попросили! О господи, Платон Сергеевич, ну за что вы так со мной?!       Слишком быстрый темп… Прихватываю зубами ладонь, — чтоб не проронить ни звука — боль немного отрезвляет… А вот мой математик на сей счет не заморачивается — надрывный, полный похоти и сладострастия протяжный низкий стон пронзает меня насквозь, оглушает и лишает остатков воли. Да так, что бурно кончаю себе в кулак.       От сокрушительного оргазма темнеет в глазах, по вискам бежит пот, в ушах звенит и я выпадаю из реала… Из-за чего не сразу понимаю, что Платон Сергеевич тоже отстрелялся и теперь моет руки.       Во дает! У меня ноги как вата, а он прям красавчик! Как он так быстро в себя-то пришел? Видать, возраст и мастерство сказываются, которое не пропьешь… Слышу, как звякает защелка, и он выходит. Быстрые, стремительные шаги стихают вдали. Глубоко выдыхаю и пялюсь в потолок — теперь можно дышать полной грудью, не боясь, что спалюсь.       Что сказать? Это полный пиздец, товарищи…

***

      — Алло, привет! Я тут… Где-где, здесь, придурок… Выходи давай! — на улице дубняк, стоять невозможно, так и пляшу с айфоном у уха, переступая с ноги на ногу от холода.       — Че? Марк, ты уже? Бля-я-я, я только хотел подрочить! — приятель в своем репертуаре. — Чего срочное или, может, обождешь пока передерну, а?       — Бля, совсем охренел?! У меня ща яйца отмерзнут, какой обожди?! Открывай, давай, педрила! — ору в голос, возмущенный донельзя. Эт да, чужой кайф обломать — святое дело.       — Ладно-ладно, не заводись… — в ухо несутся гудки — звонок сброшен.       Я глянул на мигнувший дисплей, подметив, что батарея снова разряжена. Сука, ебаный айфон — как зима, так жрет не в себя! Навороченный гаджет, будто разобидевшись на такое техническое святотатство, надрывно пискнул и отключился. Да что за нах! Матюгнувшись и закатив глаза к небу, я сунул бесполезный пластик в карман куртки.       Брр, как же холодно… Нужно было одеться потеплее, а я как обычно: толстовка да джинсовка на рыбьем меху. Еще и штанцы по такой-то погоде подстреленные натянул, вот где, спрашивается, были мои мозги?       Высокая калитка приоткрылась, и моему взору предстал Матвей в одних темных труселях и тапках на босу ногу.       — Ты чего, сдурел, голяком выперся? — протискиваюсь мимо и тычу пальцем в его шикарные шесть кубиков.       — Так я ж быро: туда и обратно… Стопэ-э-э, — нотки радости из голоса пропадают, приятель обшаривает меня подозрительным взглядом, — тебя че, побили? — осторожно обхватывает мою моську ладонями и бесцеремонно вертит влево-вправо, осматривая наведенную математиком «красоту».       — Эй, харэ. И вообще это долгая история… Давай потом и не дави, лады? — нахохлившись, недовольно бурчу, уворачиваясь от его рук. — Выпить чего есть?       — Оке-е-ей, как скажешь… Выпить-то? Ну есть пара пузырей твоего любимого рома, еще с прошлой тусы остались. Ладно, бегом-бегом, а то рили холодрыга! — друг картинным жестом приглашает меня внутрь и я бегом скачу к крыльцу.       — А что это у тебя? — лязгает калитка, меня нагоняют в два счета, и приметливый приятель кивает на яркую пачку у меня под мышкой. Молча отмахиваюсь. Заходим в дом, Матвей отбивает клавишу настенного бра, и прихожую заливает приглушенный «теплый» свет. — «Роллтон», че ли? — Матвейка заливисто хохочет.       — Ага, так сильно захотелось бички, что не удержался, — его смех заражает. Скидываю с себя куртку, стаскиваю обувь. Ежусь и тру ладони, чтоб согреться. — Прям как в детстве, помнишь? Заварим или так погрызем?       — Что за вопрос? Сухпаем, конечно! — Матвей озорно подмигивает. — А потом на пару пойдем лечить гастрит, — теперь приятель показушно вздыхает, — ничего-то в этой жизни не меняется.       Мы меняем дислокацию, перемещаясь из коридора на просторную кухню. Я вальяжно плюхаюсь в коричневое бесформенное кресло, приткнутое в самом углу возле холодоса. Матвей нагибается к нижним ящикам, выпятив беззащитный тыл, и чем-то звенит в поисках Бакарди.       — Тебе спайсд или темный? — его слова просвистывают мимо, так как мои бедные мозги заняты иным: оценивают степень совершенства его ягодиц.       — Эй, але-е-е! — друг, не выдержав игнора, поворачивает голову, продолжая загибаться буквой «зю», — я с кем тут разговариваю? Марик, еще раз: пряный или блэк?       — Пряный, — отвожу взгляд, облизываю пересохшие губы. Осознав, что позорно спалился, вымещаю злость на ни в чем не повинной вермишели. Стискиваю-проминаю пачку до хруста, и снова, и снова, превращая содержимое в бесформенное крошево.       — Чем тебя так мой жопень впечатлил, а? Так пялился, думал, сожрешь! — Матвей выпрямляется, поигрывает бутылкой, глядит с прищуром, явно надеясь меня смутить.       — Ну-у-у, — тяну время и закатываю глаза. — А неча труселями трясти! — и тут же закрепляю наездом: — Хули, рассекаешь передо мной почти неглиже? На что мне ещё залипать, по-твоему? На холодос? — приятель пучит глаза и неверяще мотает головой. Я же вхожу в роль и начинаю нести откровенную пургу, имитируя беспредельное восхищение белой эмалированной громадиной. — Ох, бля-я-я, слуша-а-ай, какой он ахуенный! Всю жизнь о таком мечтал!       Обнимаю технику, насколько это возможно, и смачно засасываю приборную панель, украдкой отслеживая реакцию Матвея.       — Ах-ах, дурень, лучше б ты меня так облизывал! — он заливается смехом, выставляя на стол ром, пару бокалов и глубокую тарелку. — Эй, кончай его лапать, измусолил всего. Мать мне голову открутит, если не отмою твои слюни и пальцы, и вообще, пиздуй сюда.       Он садится на край стола, закидывая ногу на ногу, и разливает нежно-медовый нектар по хрустальным емкостям. А я снова залипаю — ноги у Матвея шикардос. Приятель помешан на тренировках с железом, так что ходилки выглядят и стройными, и сильными, и рельефными в нужных местах.       Отлипаю от рассматривания идеально проработанных мышц и нехотя встаю с нагретого кресла. Усаживаюсь рядом с Тюшей на мягкий стул: на столе, как он, сидеть не хочется — задница в блин превратится.       — Ну, с чего начнешь сказочку? — мне толкают бокал с ромом.       — Долго рассказывать, да и ссыкотно, если честно. Ещё назовешь психом или вовсе не поверишь, — переламываю первую бичку — со вкусом курицы — и высыпаю труху в глубокую тарелку.       — А ты давай… — Матвей неопределенно крутит рукой в воздухе, — завуалируй. — Потом по-деловому рвет пакетик с приправой и присыпает ею горочку вермишели, — А ещё лучше по самым вешкам пройдись, без подробностей.       — Что ж… — откидываюсь назад, свожу руки за спиной и в который раз ищу ответ на потолке. — Ммм, по ходу, я круто помешался на одном чувачке…       — Кх-кхм, фрр… Что? — Матвей давится ромом, заходясь в кашле. Из его бокала плеснуло через край, залив матовую столешницу. — Чего-чего?! В кого это ты там втюрился?!       Забив на этикет, ставлю локти на стол и, подперев подбородок, ловлю флешбэки отголосков сегодняшнего безумия, попутно пытаясь подобрать слова, чтобы членораздельно их описать.       — Ну, не прям втюрился, конечно… Но, да, как его вижу, время останавливается, а сердце ухает в пятки, — констатирую с грустью и вздыхаю. — Причем, знакомы мы давно, но переклинило меня почему-то именно сейчас.       — Ого! — друг явно не ожидает такой развязки, буравит меня взглядом, ожидая продолжения истории. — Ну а кто он вообще? Я его знаю?       — Прости, не могу сказать, — говорю медленно, мысленно прокручивая фразы по нескольку раз, боясь сболтнуть лишку. — Нуу… Он старше, лет на десять примерно. И рядом с ним я чувствую себя по-особенному, словно всю жизнь ждал именно его, — беру бокал, качаю янтарную жидкость, вдыхаю аромат, вглядываюсь в глубину, в тщетной надежде увидеть там свое отражение. — Короче, все ахуенно сложно, Матвей.       — А побил тебя кто? — смоляные пряди падают на лоб, приятель небрежно зачесывает их назад и продолжает допрос, не забывая лопать ядреный сухпай.       — Он и побил, — для храбрости жахаю изрядное количество рома, морщусь — горло жжет не по-детски. Спохватываюсь, видя очумелые глаза напротив: — Нет! Ничего такого! — глаза у приятеля становятся ещё шире. — Все было, так сказать, по обоюдному согласию.       — И как давно ты полюбил хард в койке?       Я тянусь к тарелке с бичкой, загребаю горсть макаронной трухи — координация швах! — и по пути ко рту просыпаю часть её на стол.       — Знаешь, относительно недавно, — тщательно пережевываю хрустящее крошево, что дает пару секунд форы на формулировку ответа. — Пробовал стоять на садху?       — Угу, давно ещё… — Матвей морщит лоб, вспоминая. — Классе в девятом, что ли. Не зашло — больнючая, зараза! — приятель откручивает крышку и разливает по новой. — Ты к чему спросил-то?       — Ну, мне тоже раньше не вставляло. А недавно достал, постоял минут сорок… И кончил, — моё откровение звучит как приговор — так что я не свожу внимательно взгляда с Матвея.       Его лицо вытягивается от удивления, глаза по пятаку, широкие соболиные брови собираются складочками — он явно пытается сложить в голове картинку. Осознать, насколько это вообще реально. И терпит крах…       — Да ты стебешься, Марк! — у него почти истерика, все логи битые, шарики конфликтуют с роликами.       — Неа, правда, причем даже без рук, — эта фраза его добивает. Матвей зависает, буравя стол нечитаемым взглядом.       Пока его мозги делают попытку перезагрузиться, подгребаю к себе тарелку с роллтоном и, послюнявив палец, начинаю возить по дну, подбирая остатки пиршества.       — То есть ты у нас, — Тюша очухивается от ступора и пытается выстроить логическую цепочку, — теперь типа мазохист? А твой новый кавалер — садист, что ли?       — До конца не проверял, но… — вдумчиво слизываю остатки гастроужаса с пальцев, — похоже на то. Это я про себя, если что, — приятель недоверчиво качает головой. — А вот у моего кавалера, как ты выразился, обнаружился настоящий талант к доминированию.       Залпом допиваю остатки рома и прикрываю веки, погружаясь в себя. Бережно смакую-перебираю воспоминания: сильные красивые руки Платона Сергеевича, его властный голос и сладкие умопомрачительные стоны.       — Ты больной, Марик, — немного помолчав, сочувственно выдыхает друг.       — Угу, вот и он так сказал. Так что, Тюш, я просто конченый придурок.

***

      Сознание начинает мутнеть — коварный ром сделал свое дело, и я блаженно расслабился. Действительность сузилась до бутылки на столе, Матвея и философских разговоров о бытие, любви и сексе. Не знаю, сколько мы вот так просидели, но когда подо мной промялась мягкая кроватка Матвея, было уже далеко за полночь.       — Можно, я у тебя останусь, а? — пытаюсь говорить внятно и связно, а получается кое-как: язык заплетается, в голове все путается. — Я ж до дома даже на такси не доеду…       — Конечно, не парься, — Матвей усаживается на кровать. — Когда мы только сели, я уже понял, что ты будешь в дрободан. — Его голос, в отличие от моего, звучит отчетливо, видимо, выпил совсем чуть, лишь создавая видимость для компании; чего не скажешь про меня — нахуярился в щи.       — Сколько я выжрал? — глухо стону в подушку, особо не надеясь на ответ.       — Ты в одно наглое рыло всосал почти целый пузырь, малыш, — друг тихо смеется, а я чувствую, как с меня начинают сползать штаны.       — Ммм, — недовольно мычу, выражая несогласие с таким самоуправством — не те руки, не тот голос. Пытаюсь буянить. — Ты че, пристаешь ко мне? Хули?!       — А ты собрался яйца в джинсе всю ночь парить, дурень? — мне дают почти ласкового леща, но сил на ответку нет совсем.       Сквозь алкогольный дурман, чувствую как меня вертят точно младенца. Ласковые руки все делают не торопясь, с нежностью проходясь по груди и бокам. Прихватывают соски, оглаживают ребра, мягонькое расслабленное пузцо, щекочут блядскую дорожку… Закрываю глаза и перекатываюсь на живот, подминаю под себя подушку.       Теперь атаке подвергается спина. Её мнут, гладят, но не как при массаже, а тоже ласково, с намеком, потом руки кружат по лопаткам, спускаются вниз, игриво подцарапывая бока, и наконец любовно оглаживают ягодицы, впиваясь в них пальцами.       — Матве-е-ей, — обреченно мычу в подушку, — мы ж обещали, что после школы ни-ни.       — Я ничего не обещал, — жарко нашептывает голос на ухо, — это были только твои слова.       Чувствую горячее сбитое дыхание и проваливаюсь в ощущения. Мир туманится и плывет яркими пятнами, я так перепил, что не могу даже пошевелиться, тело ватное. Отчего-то начинает казаться, что я уже сплю, и в жизни этого происходить не может. Меня глючит, мозг начинает подменять реал пылкой фантазией.       И вот я уже не в спальне Матвея, а в постели моего сурового математика. Чувствую, как шею покрывают-метят жгучими поцелуями-укусами, а после, словно извиняясь, умелый язык зализывает обиженные места. Мне настолько хорошо, что с губ слетают невнятные протяжные стоны.       Вот широкие сильные ладони ложатся на бока и истово сжимают. Чувствую, как придавливает к матрасу жаркая тяжесть и становится трудно дышать. Но я не ропщу, напротив, прижимаюсь теснее, словно вручая ему все права на себя. Передаю полный контроль, наслаждаясь собственным бесправием и бессилием.       — Платон Сергееви-и-ич… — мне так сладко, что сдерживаться нет сил и имя-отчество, точно молитва, срывается с губ. — Да-а-а, пожа-а-алуйста…       Но после отчаянной мольбы почему-то все исчезает. Я больше не чувствую ласковых рук и жар чужого тела — только невесомое тепло одеяла и спустя секунду проваливаюсь в сон.