Эгоист

      Сегодняшний день не предвещал ничего хорошего — проснулся я далеко не от разрывающегося рингтона будильника или чьего-либо нудного звонка, а от дикого фейерверка в башке.       «Блядь…» — ёмко оценило Подсознательное состояние моих души и тела, и я, кое-как перевернувшись на спину, открыл свинцовые веки.       Усиленно тру глаза руками и, проморгавшись, залипаю на потолок. Еба-а-ать, какого черта он белый? Я ж не мог за ночь сделать ремонт в своей берлоге…       Оценивающий взгляд влево-вправо — осматриваю интерьер, ища ответы: точня-я-як, я ж у Матвея заночевал. Который вообще час?       Принять сидячее положение удается не сразу, охлопываю одеяло вокруг себя и шарю под подушкой, свешиваюсь вниз, заглядывая под кровать… Бесполезняк — нет мобилы, хоть ты тресни! От резких маневров замутило, голову повело, а перед глазоньками разом потемнело.       На хуя, спрашивается, я вчера столько бухла выжрал? Идиот конченый — вот мой диагноз.       — Ты как? — откуда-то сбоку слышится обеспокоенный голос.       От неожиданности меня трухает, голова сама собой пеленгуется на звук. Как только процесс фокусировки завершается, вижу встревоженную моську приятеля, подпирающего стенку.       — Эй, на хуя так пугать?! — нервно взвиваюсь от пережитых психов.       — Сорян, но я вообще-то не хоронился. Думал, ты меня сразу считал, — Тюша явно в ахуе. — Обезбол?       Обвожу его взглядом. И правда, друг явно делом занят: вокруг него прямо на полу куча каких-то непростых листочков: формулки трехэтажные, графики, схемки, всякая хрень, в общем, неинтересная. А в руках красуется талмуд с конспектами.       — Ага… — наигранно громко вздыхаю и для усиления эффекта киваю, — за чудо-таблы и жопки не жаль…       — Ах-ах! — спустя пару секунд ступора Матвей заливается смехом. — Ловлю на слове! — приятель похабно лыбится и тычет пальцем в сторону прикроватной тумбы. Точнее, ее суперкреативного подобия, больше напоминающего арт-объект из сбитых кое-как досок, да ещё и прокрашенных так, будто на них просто опрокидывали банки с краской.       Для меня же «произведение искусства» сейчас символ спасательного круга — в самой середке ждут своего часа пенталгин и ессентуки. Мои герои! Моему счастью нет предела. Шуршу блистером, закидываю в рот пару зелененьких и глушу все это минералкой. Залпом. Матвеюшка просто боженька, знает, что с бодуна пиздец как хуево.       — Чего читаешь? — пристраиваю пустую тару под кровать и пытаюсь сориентироваться по цвету тетради, чем он там так активно просвещается.       — Материаловедение, — Матвей уже не обращает на меня внимания, снова залипнув в свою писанину и что-то быстро-быстро строчит. — Понимаешь, обещал преподу за каникулы накатать статью.       — На хуя?! — если б водичка уже не тю-тю, то верняк, подавился б от удивления. — Тебе заняться, что ли, больше нечем?       — Да понимаешь, какая штука, Марк… На дифзачете я недотянул до четверки, — Матвей задумчиво вперился в меня взглядом — но глядел как бы сквозь, — помолчал, пожевал губами, кивнул чему-то своему. — Так вот Нагоров, хороший человек, мне это самое «хорошо» авансом поставил. Но с условием, что напишу ему статью для февральского сборника. Так сказать, уговор у нас. И сегодня я должен скинуть ему наработки.       — А на хрена? — я все еще не до конца вкуривал что к чему, карты не складывались. — Чем тебя тройбан не устроил?       — Тем, что я хочу годный диплом. Без трояков, — Матвейка довольно улыбнулся, явно хвастаясь целеполаганием. После чего его словно озарило, и он с удвоенным рвением зачеркал по бумаге, — хочу денег поднять в нормальной фирме, а не калымить во второсортной.       — Все равно не понял. У тебя ж три по матану! — я в еще большем офигении развел руками. — Где логика, бро?       — Фигня вопрос! Напишу заяву на пересдачу, а после сдамся заново. Делов-то! — приятель лихо усмехнулся и снова уткнулся в тетрадку.       После услышанного я притих. Надо же, всю жизнь думал, что ему универ похую: нет, так-то он что-то делал на парах, но тяп-ляп, больше для вида, чем ради реального усвоения программы. А тут оба-на! Или, может, это я — лох? Типа, круто тупил ради душевного комфорта: ведь куда удобнее быть раздолбаем за компанию, чем просто круглым дураком. Почему-то враз стало не по себе — даже Матвей старается, один я, инфантило-дебил, будто в детской песочнице застрял.       Да, если так задуматься, то и мне неплохо бы подтянуть учебу. Я как минимум обещался отцу, что займусь математикой на каникулах. Да и Дегтеву в порыве страсти тоже всякого наговорил. Что я там ляпнул? Вроде как стану лучшим на потоке, и он будет мной гордиться? Блядь, стыдоба…       Кто бы мной ещё занялся-то? Репетитор? Это можно, но я ж со скуки сдохну, пока какой-нибудь старый пердун с кандидатскими степенями будет мне тут бубнить над ухом. Черт… Что ж делать-то, а?       — Слышь? Раз такое дело, может, ты и со мной заодно позанимаешься матаном? — чудо-пилюльки прибавили мне здоровья и энтузиазма. Сажусь прямее, глаза горят, меня прямо прет от гордости за нарисовавшуюся идею. Куда там мотивационным роликам из ютуба — сам, сам допер до этакой гениальщины!       — Блин, Марк, че с тобой сегодня, припух, что ли? — приятель ошалело мотает головой, по-совиному округляя глаза. Явно снова прихуел с моих откровений, даже конспект отложил. — Дурень, как ты себе это представляешь?       — Ну… так… как-то, — верчу в воздухе ладонью. — И потом, если я тебя найму, то это уже будут не мои траблы! — подрываюсь с кровати, горя злобным желанием поработить чуждый мне мир математики. — Кстати, ты торчишь мне желание! С последней тусы, припоминаешь? Короче, проебался в карты — учи со мной матан!       — Ты хоть таблицу умножения выучи, уебок, — ласково советует Тюша, глядит жалостливо и вертит пальцем у виска. Нда, почувствуйте себя дегенератом, называется.       — Не такой уж я безнадежный дебил, — обиженно дую губы и подваливаю к приятелю под бочок, по ходу, любуясь ровным летящим почерком Матвея.       — А разве нет? — меня тотчас облапывают, умащивая, притирая ближе. Внимательный теплый взгляд берет в плен. Приятель выжидает, давая шанс признать мою несостоятельность. Поняв, что сдаваться я не намерен, его губы разбивает коварная ухмылка. — Окей, — голос теперь журчит ласково-ласково, будто с трехлеткой разговаривает, убеждая не трогать раскочегаренный утюг. — 56 делить на 8? Слабо?       — Шесть, — выпаливаю сразу. Победно. Без колебаний. Абсолютно уверенный в верности ответа — лучась довольством — приосаниваюсь и гляжу на «репетитора».       — Ох, ё… — в глазах Матвея черти отплясывают джигу. — Эх, Маркуша, ляпни ты такое нашему очковому змею, — ухмылка превращается в азартный хищный оскал, после чего приятель склоняется ближе и опаляет мои губы жарким шепотом, смакуя каждое слово, — и он бы тебя… Вертел и крутил по-всякому… со всем своим подколодно-змеючим удовольствием.       Дыхание разом перехватывает, поджилки трясутся, всё нутро сводит в один меленько дрожащий склизкий комок. Первая мысль: «Он знает!» А следом заполошная вторая, но уже куда адекватнее: «Не, эт просто подъеб. Вертеть — значит не на хую, а просто устойчивое выражение!» Ох, хочется в это верить…       Взгляд предательски мечется. Вверх-вниз и никакой возможности на чем-либо зацепиться… Облизываю пересохшие губы, сглатываю слюну. Матвей мгновенно залипает на моем кадыке. Глядит с прищуром, оценивающе, не отдаляясь ни на гребаный миллиметр…       «Че-е-е-ерт! Нет, не делай этого, не надо, не смей целовать, прошу! Мы ж закрыли эту шарманку, не начинай опять», — голос в голове не унимался. С каждой секундой я накручивал себя все сильнее и сильнее. Однако сам при этом ничего не предпринимал! Не могу понять, что заводит больше: мокрые фантазии о том, как злющий очковый змей крутит-вертит меня на своём суровом хую или сбитая дыхалка Матвея, опаляющая губы… То или это, неважно. Накал страстей рос посекундно — подлое тело еще помнило, как нам с приятелем было упоительно сладко…       «Марк, блять! Алло-о-о-о! Сделай что-нибудь, пока тебя не затрахали до полного изнеможения!» — глас разума смог-таки пробиться сквозь дурманное марево.       — Можно в душ? — конфузливо прячу взгляд и наконец-то отлипаю от Матвея, поднимаясь с пола.       — Валяй, — мягкую вкрадчивость сменяет неприкрытая грубость — видать, обиделся, что ответного поцелуя так и не воспоследовало.       — Чистое полотенце, смена белья? — сканирую Тюшу взглядом, он явно зол.       — В шкафу. Верхняя полка, — голос звучит сухо и хрипло. Я наконец замечаю знатный стояк, который приятель маскирует тетрадью.       Похуй. Переживет, точнее, передрочит. Смоляная макушка снова склоняется над листочками, а я через всю комнату плетусь к бельевому шкафу. Распахиваю монструозные дверцы, словно вхожу в тронный зал, и… Лицезрею полнейший срач от низа до верха. Пиздец, и где здесь что? Так, вроде речь шла про верхнюю. Задираю голову. Мда, такое чувство, что шмотье прямо из стиралки, минуя гладилку, ссылается сюда. Причем утрамбовывается как попало. Теперь ясно, с чего он вечно ходит в мятом, а я-то, дурак, завидовал якобы убойному ночному траху. Тут взгляд выцепляет из куча-мала кое-что интересное…       — Еба-а-ать, «Рик и Морти»! Йес! — похуй на срач, мой внутренний ребенок ликует от радости, любуясь офигительными транками.       — Хуй наперевес! — Матвей грозно протестует, порываясь бежать отвоевывать свое богачество. На моё счастье, слегка затекшие от долгого сиденья на полу шикардосные ходилки хозяина подводят. — Культяпки прочь, это мои любимые!       — Жалко, что ли? — строю щенячьи глазки и дую губки, обезоруживая жадину.       Матвейки хватает на пару секунд, после чего он сдается: — Черт с тобой! Махнусь на носки с «папашей» или… — приятель для вида задумывается и выдает, — твою вертлявую жопку!       — Выбор очевиден, — победная лыба расползается от уха до уха, точно наебал систему.       — Неужто задница? — хитрый прищур и ожидание реакции.       — Счазз, мечтай! — фыркаю, цапаю добычу и устремляюсь в ванную. — Носки потом отдам.

***

      В сравнении с состоянием после пробуждения, сейчас я чувствовал себя отменно. Прохладная вода приятно взбодрила тело, заставив окончательно проснуться, расщепив остатки хмеля в крови.       Однако в трезвом уме есть и минусы: я снова пилю опилки, виня себя за вчерашний алкогольный угар. И чего, спрашивается, так нахуярился? До полной отключки — ничего ж не помню…       Да, повод был — трофейный стояк Платона Сергеевича плюс приятным бонусом его же горячие стоны под его же палёвное дрочилово. Но как ни оправдывай все это — по сути, я всего-навсего пытался забыться, разгрузив мозги от размышлений на сложные темы. А это не выход: ежевечерне бухать на сон грядущий — так и спиться недолго.       Неужели я правда вмазался в математика? Как такое возможно? Полгода ходил к змею и ничего, а тут на тебе!       Беру первый попавшийся шампунь, щелкаю флипом, втягиваю аромат — точь-в-точь Матвейка. Ну да, а чем ещё-то? Вот если б пахло Платон Сергеичем… это была бы дичь! Коротко хохотнул, оценив пещерную логику, улыбнулся и, выдавив порцию гелеобразной массы на ладонь, распределил по волосам, попутно массируя корни. Кайф, я даже глаза прижмурил от удовольствия.       Нда, отныне «математика» и «Платон Сергеевич» словно триггер: цепляют намертво, не отпуская, заводят не по-детски. В чем же дело? В который раз мысленно прокручиваю последние события… Итак, если вспомнить, все началось с его отказа влегкую срубить бабосиков.       «Можешь ими подтереться, Марк», — я аж вздрогнул — настолько это вышло реально. Вот ведь, похоже, своевольные нейроны создали в черепушке особое хранилище, куда с некоторых пор скрупулезно архивируют все аудио- и видеофайлы с участием моего наваждения.       Да, точняк, именно это мгновение поделило мою накатанную жизнь на до и после: словно разом словил кайф от победы и проигрыша. Каким-то чудом мне открылась истина — у нашего змѐища есть то, чего нет в других: стальная, несгибаемая натура и буйная крутость нрава. Кажется, предложи ему кто не двадцатку, а сотку или даже лимон, он бы вконец озверел. И не взял, конечно.       И это заводит… То, что не могу его купить! Мои зажравшиеся мажорные мозги клинит, впервые я для кого-то пустое место, причем настолько, что меня (меня!) можно поставить на колени и походя измордовать, не поведя даже бровью. Жуть… я и боюсь, и до смерти хочу его.       Провожу ладонью по щекам и подбородку, пытаясь воспроизвести то, как Платон Сергеич издевательски нежно промокал кровь с моего лица. Сердце убыстряется, бешено бухает, дышать становится нечем, и я бессильно впечатываю лоб в запотевшее стекло перегородки.       Веду рукой ниже: оглаживаю грудь, обвожу ареолу, слегка цепляя сосок ногтем и, не выдержав накала возбуждения, с силой сжимаю вздыбленный член.       Фак! Под закрытыми веками тотчас материализуется университетский сортир и то, как втихую дрочил, упиваясь гортанными взрыками Платон Сергеича. Боже, да я б все на свете отдал, лишь бы услышать их наяву, а не у себя в голове. Хоть разочек!       Неожиданно меня обнимают сзади, и я вздрагиваю. Оборачиваться ни к чему — Матвей. Выходит, я настолько ушел в свои мысли, что даже не заметил, как моё уединение нарушили.       Сильная ладонь властно ложится мне на талию, чтобы тут же впечатать в партнера — яростно и сильно, будто пытаясь переломить надвое. Кожей чувствую, что Матвей одет: намокшая ткань противно липнет к лопаткам. Чужое тяжелое дыхание опаляет ухо… шею.       — Че-е-ерт, — тоненько скулю от перевозбуждения. — Матве-е-ей…       — Тц-ц, — чужая ладонь мягко накрывает рот, не давая произнести ни слова, — помолчи, теперь говорить буду я.       Пытаюсь вывернуться, но куда там! Здоров, лосяра!       — Тише-тише… Закрой глазки и представь, что это не я, а твой драгоценный Змей Сергеич, — пошло шепчут мне на ухо, влажно мусолят мочку и злодейски подхихикивают.       Чужой язык собственнически облизывает шею, через раз прихватывая зубами нежную кожу. Сердце пропускает удар. Потом заполошно частит. Все-таки знает… Откуда? В его прикосновениях чувствуется нетерпение, ярое желание и… Ревность? Вот ведь! В жизни б не подумал, что он так отреагирует…       — Твое тело бесподобно, малыш… Ты бесподобен… — умелые губы нежат крылья лопаток. — Ей-богу, всякий раз глядя на тебя немею, не в силах описать свои чувства, — он ведет рукой ниже и захватывает в плен стояк, — а ты, глупыш, облизываешься на какого-то дряхлого абьюзера! Я-то думал, ты весь милый-ванильный, но видать, лоханулся, не просек до конца твои кинки. Но лучше поздно, чем… — он медленно ведет ладонью вниз-вверх, скорее, поглаживая, чем подрачивая, нарочно мучая сладким томлением. — Учти, мое терпение на пределе, Марик. Как и жажда, которую я ни с кем другим утолить не могу… Ты меня байтишь, понимаешь, малыш?       Блядь, единственное, что доступно для понимания это то, что меня пиздец как заводят все эти разговорчики. Мечтать о змее, трахаясь с Матвеем — к такому повороту меня жизнь не готовила. Второй рукой мне нежно гладят скулы, губы, отчаянно бьющуюся венку на шее… Уверенно накрывают ладонью кадык и… с силой передавливают, да так, что не дают втянуть в себя и глоточка воздуха.       Над ухом слышится ехидный фырк: — Нда, малыш, боль тебе явно в кайф… — Матвей стопудово наблюдает за мной как кот за глупой мышкой. Специально, паразит, озвучивает очевидное. — Обидно, и как же это я проглядел-то, а?       Хватаюсь слабеющими руками за жесткие пальцы, душащие меня, пытаюсь отогнуть, разлепить, заставить приятеля прекратить жестокий урок. Беспомощно разеваю рот, как рыбка на песке, но все напрасно — ведомый здесь я. В глазах темнеет, в голове появляется нереальная легкость.       — Эй, куда! Маркуша, глазки отрой! Ишь ты, отъехать он мне вздумал! — железная хватка пропадает, а меня распластывают безвольной лягухой о стенку дорогой душевой кабины. Тело бьёт дрожь, ноги еле держат. Ладонями упираюсь в стекло и выкашливаю из себя страх первой жесткой сессии с Матвеем — хоть бы синячищ от его лапищи не осталось.       — А поведай-ка мне, друг ситный, наше змеище-поганище растягивает тебя так же, как я, ммм? — Матвей напоказ засасывает два пальца. А следом меж ягодиц ощущается скользкое настойчивое давление, — или ему ты позволяешь себя трахать прям так, без прелюдий?       Юркие сильные пальцы, не встречая никакого сопротивления, легко проникают внутрь, в противовес злым словам бережно растягивая-разминая мышцы. Меня аж потрясывает. И не от прохладцы «тропического» душа — крышу сносит от всей этой невозможной хреноты. Язык в кои-то веки отнимается. Стопоры рвёт, когда Тюша такой… альфач. Даже интересно, а как бы, и правда, поступил Платон Сергеич? Уделил бы время подготовке или резко засадил по самые яйца?       Сопение в ухо становится совсем уж рваным, а плечи жалят укусами-засосами: — Верно, не отвечай… — Приятель пошло стонет, вылизывает, чмокает, влажно всасывает и заполошно дышит. От этой какофонии ноги и руки точно кисель, держусь каким-то чудом. — Ох, Марик, я ж из тебя всю душу… всю дурь сейчас вытрахаю.       Последнее он уже прорычал, да с такой надрывной агрессией, какой прежде за ним не водилось. Я сорвался и застонал — нет сил терпеть эту муку! Представив, что меня готовит не Матвей, а Платон Сергеич, крыша окончательно делает ручкой. Меж тем пальцевый дуэт превращается в трио, которое я покорно — чего уж там, с жадностью! — приветствую.       — Все, хватит… я уже, ах… сейчас… конч… ах, — последние предохранители сняты, подступающий оргазм грозится накатить девятым валом.       — Нет-нет-нет, дорогуша… Не так быстро, — жестокие пальцы сдавливают ствол у основания, — я еще не наигрался.       На смену Трио приходит мистер Член. Набухшая головка то просительно тычется внутрь, целуя вход, то отступает… Тешится, стервец, дразнит, мучает…       — Знаешь, Марик, никогда я себе такого не позволял, но сегодня особый день, — и тут Матвей дает жару — врывается резко, въезжая по самое не могу. Давая прочувствовать до печенок суть выражения «насадить на кол».       Несчастному мистеру Члену, как и мне, жутко стремно, отчего мой «отелло» отчаянно матерится: — Ебнврот! Че ж ты такой узкий-то, малыш? Точно сто лет не долбился…       Внутри все полыхает — мой последний раз был полгода тому… С тем же Матвеем. Но кто мне поверит? Так что, не обращая внимания на жалобные вскрики, мне засаживают с чувством, с расстановкой, от души проезжаясь по сверхчувствительным внутренним стенкам.       — Не скули, вижу ж что самый смак, — довольно рычат на ухо, прибавляя темп.       Наверно, если б Платон Сергеевич тогда в сортире спалил меня за рукоблудием и подслушиванием, то трахнул бы точно так же. Причем, верняк, без подготовки… Черт, как же не хватает его бархатных стонов и взрыков! Впрочем, оказывается, голос у Тюши бывает не хуже — прям ода мужской любви…       — Ну и плющит же тебя, малыш! — мой любовник говорит сбито, голос сипит, дрожит, срываясь на гортанно-протяжные стоны. — Но мне этого мало…       И вот тут меня реально удивили — раньше я был уверен, что на более быструю долбежку Матвей не способен… И как же я ошибся, мать моя! Он ускорился, да так, что я охуел.       — Ах! Гхт… Черт, да сколько можно?! Кончай уже! — я замер на пике. Нутро горело огнем, будто мистер Член алчно таранил все внутренности разом.       Каждый раз, когда весь ствол въезжал на полную, меня словно прошибало электрическим током. За весь период нашей подростковой лав-стори это был самый убойно-охуенный трах.       — Тюш! Да чтоб тебя… Ауф, дай кончить, зараза! — захныкал я.       — Да! Да, умоляй! Виляй хвостом, как просил бы этого хрена с горы, Платон Сергеича! — меня рванули за волосы и наши взгляды встретились. — Ну! — горячечный темп упал, но толчки стали сильнее и размашистее. Теперь Матвей вколачивался ещё злее и яростнее, на полную, потом резко выходил и снова засаживал до конца.       — Сука ты! Чего хочешь, то и сделаю, — не помня себя, выл я, — ну, давай, прошу! — глаза налились влагой, то ли от невыносимого блаженства, то ли от эмоционального перегруза. — Матвей, блядь, дай кончить, а-а-ах!       Приятель нехорошо — как-то блядски — лыбится. Убирает руку с моего члена и снова жестко фиксирует горло. Причем много круче прежнего. Высвободившийся член слепо тычется в стекло, елозит туда-сюда и вверх-вниз, одаривая меня острой смесью самых разных ощущений, от дискомфорта до чумового улета.       — Э нет! Без рук! — пресекает мою попытку Матвей. Его глаза мечут молнии, а в голосе слышится вой вьюги и звон смертоносных клинков. — Смотри на меня! Если и кончишь, то от моего члена в своей жадной маленькой жопке, — моё лицо осыпают частыми злыми поцелуями, — я не я буду, если не докажу, что оргазмы со мной ярче, чем с мудаком Дегтевым!       Боже, это имя… Меня разом клинит, в ушах шумит, в висках гремит, а я, как последний кретин, представляю, что это наш математик долбит меня в зад на первой крейсерской. Что это его балдежное хозяйство распирает сейчас мои внутренности, заполняя без остатка и рассылая по всему телу импульсы удовольствия.       Все чувства и эмоции сплелись в тугую тетиву, что тревожно гудит, грозясь вот-вот оборваться. Матвей на излете совершает особо ядреную фрикцию и меня таки опрокидывает в оргазм: мир плывет, коленки разом слабеют — это наслаждение выше моих сил. Еще чуть-чуть и я б навернулся, расквасив нос или губу, но чуткие руки ловят, впечатывая, вплавляя в разгоряченное тело сзади. Меня не отпускают, но и не дают упасть. Под двойной тяжестью, Матвей оседает, скатываясь на пол просторной кабины. Я же блаженствую на его груди и пытаюсь отдышаться.       Пиздец — единственное слово, что приходит на ум. Дожился, бля. Мало мне было фантазий о Платон Сергеиче, теперь еще и, вон, лучший друг чего отчебучил.       И как теперь прикажете это расхлебывать?