Эгоист

      Выхожу из книжной лавки и спустя пару метров сбавляю шаг, глядя на новый контакт в телефонной книжке — «Марк». Тыкаю и переименовываю в «Ткачев». Боже, Платон, ну и к чему было устраивать этот балаган с пустыми надеждами? Какой прок? Нянькаться с сопляком так и так никто не собирается!       Размышления прерываются входящим. Простыня перекрывает экран, мозг машинально выдает «угол квадрата в окружности», а я понимаю, что номер не знаком. Интрига… Вжимаю зеленый кружок, принимая вызов, и прикладываю гаджет к уху.       — Слушаю, — голос строгий, колючий. Морально готовлюсь отбивать рекламный спам или отшивать мошенников, уже продумывая основные сюжетные линии.       — Добрый вечер, Платон. Рад тебя слышать, — в трубке уличный шум: гудки, визг тормозов и общий автомагистральный гам, перекрывающий слова, но родной голос не узнать нельзя.       — Ты… Чего с чужого? — чтоб не стоять столбом посреди прохода верчу головой — где-то тут был сателлит «Флаувау»… — Я ж мог попросту сбросить.       — А смысл со своего? — голос веселеет, слышится бодрое фырканье и приглушенный смешок. — Ты ж меня, чертяка, в ЧС загнал!       С каждой секундой уровень пассивной агрессии повышается. Пухнет в геометрической прогрессии и прорывается ядовито-едким сарказмом: — Вот именно.       — Ну что за детский сад, Платон? — баритон снова холодеет, строжает, серьёзнеет.       — Ближе к делу, отец, — в попытке свернуть разговор, ускоряю шаг и двигаюсь к яркой витрине.       — Я еду на кладбище, — отчетливый протяженный выдох — видимо, курит. — Встретимся?       Отвечать нет смысла, скидываю и тяжело выдыхаю. Всякий раз слыша этот голос меня триггерит не по-детски. Если подумать, даже студенты так не выбешивают, как отец. И всего-то парой фраз.       Переступаю порог магазинчика и сразу сворачиваю к розам. Сегодня ровно десять лет как мамы не стало. И каждую годовщину её смерти я чувствую себя паршивей некуда. Тело, как обычно, колотит озноб, точно у меня жар, хотя разумом понимаю, что это чистая психосоматика. Казалось бы, время — лечит, но рана никак не затягивается, ноет, теребит, тянет за душу… напоминая о себе.       — Заверните сорок вот тех, — киваю девушке-флористу на роскошные темно-красные розы за стеклом.       — Молодой человек, четное число никто не дарит, — она вздыхает, заходит в пристенную холодильную витрину, вытаскивает цветы.       Отворачиваюсь, игнорируя «совет профессионала». Нет сил что-то пояснять, улыбаться, оправдываться. Да и зачем?       Пока мне собирают букет, бесцельно слежу взглядом за посетителями центра — мыслями я далеко за пределами этой вселенной. Прокручиваю в голове варианты встречи с отцом и, к сожалению, ни один меня не удовлетворяет. Просто игнорировать его присутствие? Сложно. Поговорить по душам? Невозможно. Во всяком случае, не в этой жизни уж точно.       Оплатив покупку, покидаю торговый рай и заказываю такси. На заблокированном экране снизу высвечивается уведомление: «Подача через 5-7 мин., серый Nissan Almera, приятной поездки!»; смахиваю сообщение и подкуриваю сигарету. Табак тлеет, первая же затяжка приятно ласкает гортань, обволакивает легкие и слегка сглаживает нервозность. Организм получает порцию никотинового яда, и мне становится легче, хотя возможно, это снова самообман, не более того. Легонько хлопаю пальцем по фильтру, сбивая пепел на тротуарную плитку, и смотрю вдаль. Хочется продлить удовольствие, но начинают подмерзать пальцы. В поле зрения попадает приближающийся ниссан, затягиваюсь напоследок и тушу окурок о чашу-пепельницу уличной урны. Нужно просто пережить этот день, Платон, просто пережить.       — Добрый вечер, — приветствую кивком и ради приличий усаживаюсь на заднее сиденье. Букет бережно кладу рядом.       Таксист внимательно рассматривает меня в салонное зеркало заднего вида и после минутной паузы машина трогается.       — Соболезную, — этот дежурный знак внимания проезжается по нервам. Одариваю не к месту приметливого водилу скупым взглядом и отворачиваюсь к окну.       Как вообще можно соболезновать тому, кого не знаешь? Что за бред? Или это такая дебильная попытка повысить шанс на чаевые? В общем, идиотизм.       Наблюдение за уличной суетой вводит в некий транс. Бесконечный асфальт убегает вперед серой лентой, вдоль которой периодически мелькают низенькие молодые елки. Здания же в этом районе все как на подбор мрачные и одинаково унылой палитры, где в фаворе непонятный намес грязебурмалина. В большинстве своём высотки премиум-класса. Но встречаются и особнячки, явно дореволюционной поры, что чуть не перманентно пребывают в состоянии реставрации. Это не особо помогает, но… Претенциозные витрины первых этажей раздражают слоганами и лампами, зазывая внутрь тощими манекенами в эксклюзивном шмотье. Однако уже вскоре пейзаж кардинально меняется, и благополучную пестроту элиток сменяют вылетные спальники с «хрущевками». У меня начинают потеть ладони — скоро буду на месте. Машина мягко тормозит у кладбищенских ворот, и я некоторое время сижу, собираясь с духом. Видя недопонимание водителя, все же решаюсь — нет смысла оттягивать неизбежное.       — Спасибо, — вежливо прощаюсь и, открывая дверь, выхожу.       Взгляд моментально цепляет знакомый номер, и меня охватывает легкая дрожь, понимая, что встрече с родителем быть. Эх, нужно было ехать утром, так нет, дотянул до последнего. А теперь иди, Платон, разгребай все это дерьмо!       Захожу в распахнутую калитку и следую вдоль щебёночных дорожек в самую глубь. Уже за несколько метров до нужной могилы вижу мужской силуэт в черном. Отец…       Подхожу ближе, кладу цветы к подножию стелы, присаживаюсь на корточки и целую черно-белое фото. Не задерживаясь, встаю и отступаю назад, замирая бок о бок с отцом. Мне протягивают руку, которую игнорю, и впиваюсь в черноту недоверчивых глаз. Надо же столько лет, а он все такой же: даже время его не берет! И как ему это удается? Лицо породистое, узкое, разве что слегка потускневшее от прибавившихся морщинок. Но мерзавца это даже красит.       — Долго собираешь ерундой страдать? — меня пытаются разговорить, между делом пряча в карман пальто руку.       — Не понимаю о чем ты, — перевожу взгляд на могилу и только тут замечаю охапку белых роз.       — О твоих детских обидках.       — Ничего себе? Это ж все из-за тебя?!       — Серьёзно? В каком это месте, скажи мне? — голос повышается, частит… — Она сама довела себя до этого, и ты прекрасно это знаешь, но продолжаешь вести себя… по-идиотски!       — Если б не ты и твоя наркота… — цежу сквозь зубы. Каждое моё слово пропитано тоннами негатива, — мама и сейчас была бы жива.       — Неважно чье… — отец нарочито вздыхает, вальяжно перекатывается с мыска на пятку и в который раз пытается навязать свою позицию, — мое, твое или кого-то с улицы. Уж поверь, сын, она нашла бы способ, и ни ты, ни я, не смогли бы этому помешать!       — Ты мог хотя бы оплатить лечебницу и реабилитацию, — крою дешевые оправдания несокрушимыми аргументами.       — Святая простота… — его улыбка грустная-грустная. — Не надо, не строй из себя несмышленыша. Мы оба прекрасно знаем это чувство… — тон и манера неуловимо меняются на те, с коими демоны-искусители прельщали жертву сладостью греха. — Соблазн закинуться новой дозой. Но тем не менее, ты и я, — на последних словах он делает акцент, — мы оба здесь, а она — там, — указательный палец красноречиво тычет в могильный квадрат. — И что бы ты себе ни выдумывал, сын, — теперь его палец стучит по черепушке, — факт остается фактом — твоей матери недоставало силы воли. И никакая лечебница ей бы уже не помогла. Так что прозрей уже, Платон.       — Мы могли бы попытаться! — срываюсь и до белых костяшек сжимаю кулаки в карманах пальто, чтобы хоть как-то себя сдержать.       — Очнись! — ненавистный голос гремит в висках. — Смысл пытаться, если сам зависимый этого не хочет?! Ты сколько угодно можешь играть в кошки-мышки, прятаться от самого себя и реальности в этой своей гребаной математике, бога ради! Но признай уже правду! Не будь ссыклом!       Он накрывает моё плечо ладонью, чуть сжимает, потом похлопывает пару раз и молча уходит прочь. Я не провожаю его взглядом — он прикован к надгробной плите и изображению красивой молодой женщины. Настроение на нуле — ниже некуда. Отец — баран и никогда не признает своей ошибки! Даже сейчас, здесь, я не увидел в его лице ни капли раскаяния.       Да, вот та правда, которой не изменить: я сын наркодилера и наркоманки. Шикарный дуэт. И здесь отец прав, действительно, математика ничем не поможет. Каких бы высот я ни достиг в карьере или еще в чем-либо, это клеймо будет душить всю оставшуюся жизнь.       А ведь когда-то, — лет до двадцати, — меня все устраивало. Более того, я гордился своим крутым отцом, тем, что он успешен, влиятелен и богат, что этому миру он не по зубам. Каким же наивным дебилом я был… Но узнав, что мама… моя любимая мама жестко наркоманила — я словно прозрел. Последняя доза добила надсаженное сердце, а смерть матери — меня.       С одной стороны я её понимал — жестокость реала, ужас ломки, то-сё, а с другой — не мог принять её выбор. Ведь здесь две дороги: или контроль, или смерть. Мама явно не могла самостоятельно контролировать свои желания. Но если бы мы тогда заставили ее пройти реабилитацию… Возможно, все бы обошлось.       Если до ее ухода я мечтал продолжить дело отца, быть как он, то после всего этого меня аж воротит ото всех моих родственников. Да так, что готов выблевать желудок за доли секунд.       Всякий раз после посещения божьей нивы меня долго не отпускает. И сколько бы не прорабатывал в себе эти эмоции, максимум, что удается — это закопать-зарыть их поглубже до следующего раза. Вот и сейчас та же басня — всю злость, бессилие и вину-обиду нужно заткнуть-замкнуть на замок. По новой. Обычно в этом здорово помогает универ: упахаться вусмерть, не оставив для пиления опилок ни единой секунды, и подсознание само собой впадет в полукоматоз. Но вот же засада — Новый год и отпуск. Какая к чертям работа?       Подняв голову вверх, наблюдаю за звездами, и на меня снисходит озарение. Ткачев… Если займусь им, то забью все дни по максимуму, и у самокопания не останется шансов. Да, Ткачев — единственный вариант. Почти спасение.       Именно с такими мыслями достаю телефон и пишу сообщение: «Завтра в 17:00. Адрес пришлю позже».       Ну что, Платон? Пора домой, утро вечера мудренее.

***

      От размышлений отрывает звонок в дверь. Черкаю пару пометок на маркерной доске, чтоб не растерять настрой и знать, с чего продолжить, и направляюсь в прихожую.       — Здравствуйте! — раскрасневшийся Марк улыбается от уха до уха. — Извините за опоздание, Платон Сергеевич, на дорогах ужасные пробки. Но больше это не повторится!       Пропускаю мальчишку в квартиру и кидаю взгляд на запястье — полшестого. Ого, как бежит время! Вроде только пообедал и сел за задачки, а уже вечер.       — Экскурсии не будет, — решительно гашу азартный огонёк в глазах Ткачева, пока тот не сорвался исследовать новую локацию. — Верхнюю одежду в правый шкаф, гостевые шлепки здесь. Уборная там. Как закончишь — приходи, — удаляюсь в гостиную и усаживаюсь за письменный стол.       Загружаю ноутбук и подключаю телевизор, чтобы выводить на экран задания для Ткачева.       — Я всё, — из-за спины слышится голос Марка, оборачиваюсь.       На первый взгляд парень действительно полон энтузиазма. Что ж, посмотрим, на что он способен. Надеюсь, я не пожалею о желании ему помочь.       — Иди к доске. На правую сторону даже не дыши, там мои выкладки, а вот левая — вся в твоем распоряжении.       Марк старательно очищает стиралкой свою половину и разворачивается.       — Итак, начнем с базовых вычислений в столбик. Проверим, как хорошо ты считаешь, после чего и решу с чего начнем… — щелкаю пультом, и на экране появляются примеры для четвероклашек на сложение-вычитание. Задумчиво подпираю подбородок и сканирую горе-студента строгим взглядом: — Подозреваю, у нас с тобой впереди очень много работы.       — Платон Сергеевич, но это ж детский сад! — Марк дует губы, тычет маркером в плазму и по-детски бунтует.       — Не умничай, давай переписывай и вперед! Вербально дублировать записи необязательно — и так увижу ход твоих мыслей. Если будут ошибки, я тебя остановлю. Дерзай.       Марк, смешно посопев, взял черный маркер и приступил к экзаменации.       — Восемь плюс три — одиннадцать; один пишу, один помню. Девять плюс восемь — семнадцать; плюс один запоминали, значит, восемнадцать. Восемь пишу, один помню… — голос постепенно стихает, бойкость пропадает, видимо, стесняется.       — Можешь считать про себя, озвучивать необязательно.       — Мне так проще, Платон Сергеевич.       Притягиваю к себе тетрадь с вычислениями и, отстранившись от бубнежки Марка, погружаюсь в расчеты. Сегодня на повестке дня усложненные дифференциальные уравнения, которые хотелось бы попробовать решить операторным способом… Странно, но фоновый шум даже поспособствовал усилению концентрации, и я подзалип в своих каракулях.       — Платон Сергеич?.. — поднимаю голову и бросаю взгляд на доску — так, с примерами покончено.       — Отойди, — отработанным жестом пытаюсь «смахнуть» Марка влево, точно уведомление в телефоне, чтобы увидеть всю доску, — я просмотрю вычисления.       Марк отходит вправо и разглядывает то, что ему было строго-настрого наказано не трогать. Смотрит так заинтересованно, точно что-то в этом понимает. Мельком пробегаюсь по ответам, отмечая, что у парня преотвратный почерк — большую часть цифр я даже разобрать не могу.       — Ты какую вообще систему знаков использовал при решении? — беру лазерную указку и подсвечиваю особо загадочные каракули. — Это точно арабские цифры?       — В смысле? Это вот восемь, а это… — он тычет в нечто смахивающее на греческую «тету», — девятка. Подумаешь, хвостик чуток вверх убежал.       — Ткачев, учитель должен все понимать без дешифровки, так что первый, пятый и шестой примеры стираем и пишем заново. Но уже арабскими цифрами.       — Ну-у-у, Платон Сергеич… — ноет Марк, закатывает глаза и показательно вздыхает.       Впрочем, меня этим не прошибешь, я его просто игнорю, утыкаясь в свои вычисления. Ишь ты, учись нормально писать, а не как курица лапой! Итак, что тут? Ах да, операторный метод. В процессе меня посещает светлая мысль о написании методички по решению ДУ для бакалавров, чтоб у моих бандерлогов под рукой были прекрасно расписанные примеры оформления и решения заданий различного уровня сложности.       Интересно, сколько времени займет разработка пособия? Хотя… в будущем это гарантированно сэкономит мне кучу времени на парах, позволяя делать отсылки к своей методе. Отвожу взгляд от тетради, мысленно прикидывая какой примерно объем выйдет, если собрать хотя бы минимальную базу с дельным разбором. Цепочку мыслей прерывает нахаленок Марк, что педантично вырисовывает каждую цифирь раза в три больше, чем было до того.       — Я просил разборчивее, а не крупнее. Я не слепой, если ты намекаешь на это.       — Не, вы не слепой, — он дорисовывает последнюю и отходит в сторону, делая покерфейс, — это чтоб дешифровка не понадобилась.       — Хм, — его находчивость повышает настроение, уголки губ трогает ухмылка, а изо рта вырывается короткий смешок. — Ладно, стирай, герой, теперь проверим, как ты справишься с умножением и делением.       Вывожу на экран новые примеры, а сам по новой углубляюсь в расчеты. Идея с методичкой настолько зашла, что в беглом ритме набрасываю основные пункты, чтобы понимать с чего начать, но неожиданно краем уха улавливаю ересь, что бубнит Марк, хотя до того воспринимал его измышления чисто фоном.       — Восемь на четыре тридцать шесть. Шесть пишу, три помню. Восемь на семь пятьдесят четыре, плюс три помнили, значит пятьдесят семь. Семь пишу и пять помню, — бормочет чудо-математик, усердно записывая свою галиматью.       Я грешным делом думал — ослышался или что Ткачев надо мной откровенно стебется — проверяя, слушаю я его или нет. Но когда уши окончательно завяли, поднял взгляд на доску и прифигел. Иначе и не скажешь… Спешите видеть, только у нас и только для вас… дебил как он есть, прости господи… Так тонуть в таблице умножения… Нда, всякого я повидал, но чтоб такое… на курсе по математическому анализу… Впрочем, подсознание все еще пыталось верить в лучшее и упорно искало студенческий подъёб… Там, где его и в помине не было…       — Стоп, — откашлялся я, — вернись в начало и перепроверь расчеты.       Марк стремглав развернулся и удивлённо хлопнул ресничками, отшагнул вбок и уставился на цифры.       «Не, Тош, это не розыгрыш, он реально… блонди» — резюмировали мозги, отправив подсознательное в нокаут. Я же не знал смеяться мне или плакать.       — Марк, ты когда в последний раз таблицу умножения повторял? — чувствую себя пороховой бочкой с подведенным фитилем, готовой взорваться от любого неверного слова… Вчерашние подавленные эмоции грозятся испепелить горе-студента.       — Вчера… — блеет Ткачев, бледнея до прозелени, и нервно клацает колпачком маркера, туда-сюда, туда-сюда… Глазки виновато бегают, губки почти белые… Кра-со-та!       — То есть… — пацан испуганно замирает. — Уж не хочешь ли ты сказать, что, уламывая меня с тобой позаниматься ты знал… вернее, не знал, даже банальной таблицы умножения? — все, меня несет, фитиль прогорел, взрыв неминуем, обратного пути нет. — Да ты прикалываешься, что ли?!       Марк переминается с ноги на ногу и молчит. Взгляд поднять не решается, кусает губы, и без того измочаленные до невозможности.       — Иди-ка сюда, — тычу пальцем в пол, возле левого края стола, за которым сижу.       Ткачев непонимающе смотрит сначала на меня, потом на мой палец. Осторожно пристраивает маркер внизу доски и медленно, с опаской, движется ко мне.       — Животом ложись, — хлопаю ладонью по белому глянцу и встаю.       — Я не понимаю вас, Пл… — моё терпение лопается и я, ухватив мальчишку за плечо, припечатываю поганца к столешнице.       Ткачев едва успевает выставить ладони, иначе его носопатке пришлось бы туго.       — Я не люблю повторять дважды, — рычу сквозь зубы, пытаясь вбить данный факт в пустую голову. — Хотя, скажи-ка… — намеренно меняю тон на вкрадчиво-ласковый, усыпляя бдительность жертвы, — как, как так вышло, что ты и в элементарщине косячишь?       Марк от такой перемены приободряется и подымает голову, намереваясь подняться, но я молниеносно пресекаю самовольство, припечатывая обратно, для верности надавливая ладонью промеж лопаток.       — Лежать! — рявкаю, более не сдерживаясь. — Похоже, я понял, какие уроки ты запоминаешь… — угрожающе шепчу в запунцовевшее ушко. — Обычные методы на тебя не действуют, что ж поговорим на твоем языке.       Отстраняюсь, вооружаюсь длинной пластиковой указкой и спускаю с Ткачева штаны, оголяя круглую задницу.       — Ну, Платон Сергеич, это уже не смешно, я правда учил, просто… — оправдания прерываются хлестким ударом по беззащитной жопке. — А-а-ай, бля-я-ять! — Ох, хорошо легла… Красная вспухшая полоса проявилась практически моментально.       — Ну-ка, пять на шесть. Ответ, быстро!       — Ну… — голос сопляка предательски дрожит, — тридцать.       — Восемь на три?       — Двадцать семь.       — Ответ неверный, — «розга» рассекает воздух и бледный зад расцветает ещё одной полосой; по ушам бьёт протяжный вскрик, — двадцать четыре! И советую начинать запоминать уже сейчас! Итак, продолжим. Трижды шесть?       Марк дышит часто-часто, словно загнанная лошадь, но не дергается и даже не пытается вырваться. Это заводит… Как тогда… Пауза затягивается, и многострадальная задница принимает ещё один удар.       — А! Хых. Ах! — Марк всхлипывает и мямлит с обидой. — Ну я ж думал!       — Нужно не думать, а знать, Ткачев! — злобно чеканю каждое слово. — Так, чтоб от зубов отлетало! Чтоб подыми тебя ночью, оттарабанил ответы, ясно?! — указка снова «целует» ягодицы, словно поощряя явленный протест, но слабее, чем прошлые разы.       — М-м-м, в-восемнадцать, — по голосу трудно разобрать: говорит он или выстанывает ответ.       — Будешь долго думать, зачту как незнание, понял? Продолжим. Девятью семь?       — Шестьдесят три.       — Смотри-ка, верно. Хорошо наука пошла! Стоило только раком поставить, — задираю футболку выше, оголяя полспины, и невесомо пробегаюсь пальцами по цепочке позвонков, как поощрение за верные ответы. — Восемью семь?       — Пятьдесят четыре.       — Ох, верно сглазил! — только замахиваюсь, как Марк накрывает зад ладонями.       — Нет, пожалуйста! Я все выучу!       — Конечно, куда денешься? А сейчас руки убрал! А то получишь и по пальцам!       Марк медлит, но потом все же убирает ладони и прячет в них лицо. Очередной замах и пронзительный полустон-полувскрик бьёт по ушам, испытывая крепость барабанных перепонок.       Ох, черт! Марк, что ты творишь? Чувствую, как растет возбуждение. Кладу ладонь на левую полусферу и нежно оглаживаю, Марк вздрагивает, но головы не поворачивает, видно, не рискуя взглянуть на своего мучителя.       — Готов продолжить? — на самом деле мне не нужно его согласие, но услышать хочется, как и поиграть на его нервах.       Пауза длится, и я разочарованно вздыхаю, убирая ладонь с ягодиц, видимо, перегнул. Подхожу к доске и стираю тот бред, что нарешал блонди.       — Готов, — доносится неуверенное. С неверием оборачиваюсь, боясь поверить услышанному.       «Платон, ты погляди, — внутренний ментор ликует, — а парнишка-то и прям герой! Играть с нами в такие игры, а-ха-ха! Давай испытаем малыша, м-м-м?» Признаться, мне до̀ смерти хочется увидеть смущение Ткачева или стыдное возбуждение… ну да ладно, заставлять не буду, пусть прячется, если хочет.       — Надо же, а ты не совсем ссыкло, — меня разбирает азарт, и я возвращаюсь к Марку. — Пятью девять?       — Сорок пять.       — Восемью четыре, — говорю быстро, без пауз, чтоб максимально сократить время на обдумывание.       Молчание. Считаю про себя секунды до справедливого возмездия: раз, два, три, четыре, пять… «Розга» разъяренной змеёй взвивается в воздух. И жалит!       — Тридца-а-ать, блять, больно! Тридцать два! — кажется еще немного, и мальчишка, к чертям, сорвет голос.       — Поздно, — с иезуитским злорадством шиплю я. — Идем дальше, семью семь? — рисую кончиком указки узор на внутренней стороне мелко вздрагивающих бедер.       — М-м-м, ах… Сорок девять.       — А может, ты меня провоцируешь, а, Ткачев? — скольжу ладонью под футболку и оглаживаю слабенький рельеф мышц. Мда, спортом он явно пренебрегает. — И на самом деле все прекрасно знаешь? Только прикидываешься зачем-то, м? — подаюсь ближе, придавливая сопляка собой и, игриво прикусив загривок, жарко шепчу: — Хочешь, чтоб я тебя выпорол, малыш, так попроси!       — Нет! — тонкое тело оживает, дергается — Ткачев явно придумывает разумные отговорки, но я-то все вижу. — Я не нарочно…       — Тогда почему сегодня от тебя разит моим парфюмом, а? — веду носом по нежной шейке и втягиваю до боли знакомый аромат. Правда, на Марке он раскрывается иначе, богаче и более мягко, что ли?..       Он мелко вздрагивает, но молчит как рыба. Это молчание бесит, и ягодицы рассекает новая полоса. Боже, да тут уже живого места нет — ох детка, Новый год ты точно будешь отмечать стоя.       У меня от него сносит крышу, сжимаю каменный стояк в штанах, чтобы хоть как-то себя угомонить. Вот никогда б не подумал, что меня будет крыть от какого-то мелкого двоечника! Точнее, от его беспрекословного подчинения… Да, безусловно, ни одна девушка такого бы не вынесла… А этот терпит: всхлипывает, грызет пальцы, пытаясь задавить вскрики, но при этом принимает все. Где же твой предел, Марк? Сколько ещё унижений ты готов принять от меня?       Молчит… А мне уже откровенно лень у него что-то спрашивать, хочется просто разложить и наказать. За всё-всё. Мое психоэмоциональное состояние бьётся в экстазе от ощущения вседозволенности, от власти, которую этот мальчик добровольно вложил в мои руки… Впервые за всю свою жизнь я чувствую нечто подобное и не в силах остановиться. Эти всхлипы, крики, стоны — они будоражат настолько, что меня начинает мелко подтрясывать. Я испытываю визуальный оргазм от одного вида беспомощного пацана, лежащего передо мной с голым алеющим задом.       Критическое мышление включается, когда я перестаю слышать страдальческие всхлипы. Неужели он настолько привык, что ему не больно?       — Ну же, мальчик мой, подай голос… — откладываю указку и нежно оглаживаю стройные бедра, веду ладони выше, щекоча ребра, но реакции нет. Тяну на себя за край футболки, заставляя встать, разворачиваю к себе и вижу затуманенные заплаканные глаза.       «Боже, Платон! Да он словил сабспейс… — ахает голос в голове, — малыш-то наш не пальцем деланный. Настолько тебе доверился…»       Внешне Ткачев выглядит так, словно накачался опиатами. Пульс и дыхание слабые, глаза практически не моргают. Провожу ладонью по щекам, большим пальцем прослеживаю едва просохшие дорожки слез. Расширенные зрачки глядят сквозь меня, их пугающая чернота почти поглотила зелень радужки.       Сдавливаю дуралея в объятьях, прижимая к себе как самое дорогое, и зарываюсь носом в высветленные пряди. Без понятия как вести себя с ним дальше…       Невольно снова окунаюсь в волны почти своего же аромата и вдруг понимаю, что на душе стало легче, словно удавка ослабла, и я наконец могу вдохнуть полной грудью. В такие моменты тепло чужого тела дорогого стоит… Я словно помолодел, скинув груз вины и лет, словно не ездил вчера на кладбище, не виделся с отцом… Марк, да ты прям панацея от вселенского зла! Интересно во что мне встанет такая «таблетка»? И надолго ли хватит? Мда, это явно вопросы для долгих ночных бдений…       Время идет, а мальчишка и не думает очухиваться. Делать нечего, бережно перекладываю его на диван, легчайшими движениями наношу на обиженные ягодицы успокаивающий бальзам и сверху укрываю мягчайшим пледом. Сам пристраиваюсь на пол и рассматриваю юное лицо: скорбные складки постепенно расправляются, веки тяжелеют — по-видимому, на смену забытью приходит обыкновенный сон. Блядь, никогда б не поверил, что оставлю у себя кого-то ночевать, тем более при таких обстоятельствах.       В голове крутится и крутится надоедливое: почему он все это позволил сделать с собой? Возможно ли, что Марк что-то ко мне чувствует? Или, может, у него недотрах, так как он любит садомазо, а не с кем?       Господи, ему ж не больше двадцати, что за крамольные мысли? Куча вопросов без ответов наконец-то перегружают мозги и те отключаются, погружая меня в дремоту — я проваливаюсь в никуда мгновенно, как есть, сидя на полу возле дивана.