Эгоист

      Медленно, но верно сонный дурман отступает, возвращая сознание в реальность. Жмурюсь от яркого солнца, что периодически щекочет лучами лицо. Так тихо и спокойно. Может, я умер и сейчас в раю? Согласен, дичь, но так круто я давно не высыпался. Делаю легкие потягушки, вытягиваясь в струнку, и пытаюсь перевернуться на бок, как люблю, но что-то мешает, и я приоткрываю слипающиеся со сна глаза.       Йо! Непонимание перетекает в неверие, сменяемое осознанием и, как вишенка на торте, легким мандражом. Забываю как дышать — Платон Сергеевич скрючился на полу у края дивана и сладко посапывает, уронив голову на руки, что почти касаются моего лица.       Что, вообще, вчера было?.. Он тут всю ночь, что ли, так сидит?! Голова пухнет от вопросов. Мозг на низких оборотах обрабатывает доступную инфу, пытаясь свести концы с концами и выдать логическую цепочку. Точно, я ж пришел на первое занятие, раздраконил Змея таблицей умножения, он вспылил и выпорол меня указкой. Черт, жаль не ладонью. Может, это было бы не так болезненно… Хотя, не… Рука у него тяжелая, так что, наверно, указка это даже щадящий режим наказания.       А потом чего было? Последнее, что помню — адская боль вдруг переплавилась в удовольствие, дурманя рассудок. Как тогда… на гвоздях. Вот черт, неужели я банально отключился? Хотя, да, чего ещё ожидать с моим-то плинтусным болевым порогом? Блин, стыдобища… Как ему теперь в глаза-то смотреть, даже тут умудрился накосячить. Нда, дуракам везет, но я, дебил, снова все попортил, а ведь могли на раз-два перескочить эту чертову границу «ученик-учитель»… Эх, запорол такой шанс! Марк, мудака ж ты кусок!       Второй-то случай вряд ли подвернется. Скорее всего Дегтев, как очухается, выпроводит меня вон. Или еще хуже — сделает морду кирпичом, типа ничего не было, и станет всячески избегать в универе. Сердце противно защемило — не хочу такой развязки. Вот бы вернуться во вчера: я б все переиначил, постаравшись не отъехать.       Лежу, рассматриваю умиротворенное лицо моего искушения: он такой красивый… Даже морщины на лбу и переносице его не портят, придавая чертам лица некой загадочности и романтизма. Длинные полукружья ресниц слегка подрагивают, и я еле дышу, боясь потревожить чужой сон. Хочу, чтобы он вечность лежал вот так, рядом, и не просыпался. Пальцы аж зудят, так хочется потрогать…       «Нет, Марк, блять! Стой! Опять напортачишь!» — твердит разумное Подсознательное, но мне похуй. Я более чем уверен: сейчас или никогда — потому что глаза откроет и все, не видать мне Платон Сергеича как своих ушей. Подсознательное заходится тревожной сиреной, как вчера, когда меня поставили раком и оголили зад. Так что решаюсь… Невесомо провожу по растрепанным волосам, пытаясь их пригладить. На вид они колючие, а на деле шелковистые и мягкие…       Дальше по виску и к щеке. Я словно во сне: когда еще удастся так его потрогать?       Неожиданно он вздрагивает и встряхивается, будто пытаясь скинуть с себя сон. Я же, не придумав ничего лучше, задерживаю дыхание и трусливо прикидываюсь спящим. Вот только сердчишко колотится так, что выдает с головой. Надеюсь, он пульс проверять не будет… Стараюсь дышать тихо-тихо, чтобы не спалиться — вроде поверил. Чувствую на себе чужой взгляд. Потом диван на мгновение проминается. Одно мощное слитное движение, и Змей уже на ногах, хрупает суставами, разминая затекшие шею и плечи, а после выходит из комнаты. Куда? В туалет? Душ? На кухню?       Черт! Притворяться не вариант. Нужно срочно что-то придумать, такое, чтобы мы не перестали общаться. Только что? Думай, бестолочь, думай! Рубикон надо перейти сегодня или больше меня на дополнительные занятия не возьмут ни за какие деньги.       Фоном слышится шум льющейся воды — все-таки душ… Ох, грехи мои тяжкие, как бы мне хотелось за ним подсмотреть. Хоть одним глазочком! Интересно, что он скрывает под своей костюмной броней? Может, татухи, шрамы или следы бандитских пуль… Боже-боже, что я несу? Он же обычный препод, какие к чертям пули и шрамы? Марк, не сходи с ума, бестолочь.       Мягко щелкает замок, уверенные размеренные шаги… Ближе и ближе. Заходит в комнату, хлопает створка… Шкаф? Он одевается? Может, глянуть? Чуть-чуть, совсем малеха? Я ж себе не прощу…       Осторожненько приоткрываю глаз и сквозь ресницы вижу полуголого Дегтева: черт, ну как, как можно быть таким офигенно сексуальным?! Бедра провокационно обернуты несерьезной мини-махрой, он что-то ищет на полках. Жадный взгляд облизывает стройные ноги, скользит вверх, дорисовывая скрытое, и залипает на широкой спине… Да, тату есть — огромная и крутая. Похоже… да, определенно дракон — под стать хозяину: шикарный, злющий зверюга… Целиком разглядеть не удается, потому что мощные распахнутые крылья уходят на грудь. Так вот откуда эта странная любовь к максимально закрытому луку. Пазл в голове постепенно складывается.       — Проснулся? — черт, все-таки спалился. — Как самочувствие? Чай, таблетку? Сейчас позавтракаем и вызову тебе такси, — сердце противно кольнуло. Голос у моего Ледяного Змея опять вымороженный, равнодушный. Я для него как пустое место, даже не стесняется ни фига.       — Я никуда не поеду, — даю петуха, голосок дрожит, ломается: то ли от страха, то ли с нервов, то ли со сна…       Платона это не колышет. Он облачается в серые спортивки и завершающим штрихом — когда все самое интересное скрыто от моих глаз! — небрежно откидывает полотенчико. Ну да, было б странно, ходи он и дома в костюмах. По ходу, мое нахальное заявление ему до лампочки — тявкнула моська и тявкнула! Впрочем, он мужик тертый, наверняка все варики в голове перебрал, по ранжиру выстроил и стратегию подобрал. Это я тут мечусь-тону в моральных переживаниях, а этот… Айсберг! Хотя, может, и нет, может, потому и заснул рядом, что всю ночь на это дело извел, а сморило его только под утро.       — Хочешь поговорить о вчерашнем?       — Да, — решительно киваю и меняю горизонтальное положение на сидячее. Задница до странного не болит, так, тянет чуток да и только. Сижу, отгородившись от жестокости мира складками нежнейшего пледа, словно тот в силах меня защитить в случае чего.       — Хорошо. Сразу прошу извинить за несдержанность. Не лучший исход не самой простой для меня недели, — чешуйчатый монстр, сверкнув напоследок глазом, скрывается под черной футболкой, дверца мягко хлопает. — Сорвался, не бери это на свой счет. Тебе просто не повезло. Бывает. — Его голос неожиданно мягчает, словно вьюга улеглась и теперь гладит исхлестанные щеки невесомым снежком. — Ты просто попал не в то место и не в то время, мальчик… Единственно, тебе не стоило все это терпеть, Марк, — Платон замолкает и пристально вглядывается в меня, будто я хитрая головоломка из его задачника. — Мне жаль, больше этого не повторится.       — Нет, я… Я чувствовал вчера вашу боль… — воспоминания разом приносят с собой лавину ледяных мурашек. — Вам… стало легче, Платон Сергеич?       — Ч-что? — на секунду показалось, что его панцирь осыпался, оголив нутро. Мягкое и нежное, как его волосы.       — Понимаю, звучит бредово, мы с вами мало знакомы, и я не знаю, что вас гложет, — тараторю, боясь, что меня прервут. Голос то дрожит, то сипит и пропадает. Но я упорствую — если не скажу сейчас, потом и слушать не захотят. — Еще тогда, в книжном, вы повели себя иначе, не как в универе. Даже не подстебнули, когда я так стремно завалился вам в ноги, — стреляю в него глазами: те как льдинки, тающие в море. Волны, в которых хочется утонуть или, лучше, отдавшись на их волю, раскинуть руки и кайфовать… Губы растягивает тупейшая улыбка, ох, мечты-мечты, кто б их ещё исполнил… — Вы тогда опешили или растерялись. Приоткрылись. Это был не тот отстраненный Платон Сергеевич, которого я знаю. И вчера тоже — дали мне задание, а сами закопались в своём, точно вам и не до меня, но… — замечаю, что руки сами собой нервно скручивают-теребят шелковистый плед, ох, как бы не порвать… — В общем, потом… с каждым ударом я словно проникался вашим внутренним состоянием. Чувствовал, что каждый мой вскрик облегчает боль, распуская в ничто туго затянутый узелок…       — Марк… — Дегтев стоит как вкопанный, явно не ожидая услышать подобное откровение.       — Нет! — срываюсь на крик и снова тараторю: — Дайте договорить! Я ведь не трусло и смог, да?! Вы ведь хотели меня наказать? — Змей даже не моргает, просто оцепенело смотрит, явно не веря своим ушам. — Вот я и принял вас таким, какой вы есть. Там, внутри… Поэтому, прошу, выполните и мою просьбу — всего одну, — теперь уже шепчу, хватаясь за соломинку. — Не прогоняйте меня.       — Марк, — в его голосе какой-то надлом и обреченность… и жуткое непрошибаемое упрямство. Он берет стул, пересекает комнату и ставит тот почти впритык к дивану. — Я понимаю, к чему ты клонишь… — невольно морщусь: снова эти его менторские нотки, точно я дебил дебилом, не понимающий элементарного. Бесит! — Я не интересуюсь мужчинами.       — И прекрасно, на фиг они сдались! — поражаюсь себе. Откуда только слова берутся, чтобы вот так, не мямлить, — когда мое искушение можно пощупать, — а метко парировать дурацкие доводы. — Ограничьтесь только мной…       Платон пораженно молчит, моргает и… заливается смехом. Вот только ни фига он не веселый, а с истерическими нотками, как у главных злодеев из популярных боевиков или фэнтези. Отсмеявшись и смахнув слезы с уголков глаз, он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Закрывается? Ну-ну, видать, я на верном пути. — Ох, ребенок, ты ж ничегошеньки обо мне не знаешь, а уже хочешь запрыгнуть в постель?       — Не, не настолько я примитивный, ммм, я хочу… — фыркаю и запинаюсь, не зная, как лучше сказать. Как донести всё то, чего именно хочу и жду от него, — быть вашим, во всех смыслах. Просто быть рядом. Всегда.       — Тебе самому-то не противно? — надменность в его голосе, как масло, можно пластать ножом. Бесит! Я ему тут в чувствах признаюсь, а он все опошляет и портит!       — С чего бы? — растерянно моргаю, совершенно не въезжая, к чему он клонит.       — Ох, Марк… — Платон тяжело вздыхает и молчит, а когда продолжает, его голос такой… нехороший, тяжелый. — Жаль, что все мы учимся только на своих ошибках, а все розовые очочки бьются вдребезги. Причем стеклами внутрь. — Что это? Грусть, забота, отчаяние? Или все вместе? — Будет поздно, но когда это случится, ты вспомнишь мои слова. И поймешь.       — Ну и пусть! — дергаюсь и тянусь к нему. — Пусть бьются! Я буду благодарен за каждый осколок!       Эх, была не была и будь что будет! Рывком приподымаюсь на коленки, отчего плед слетает, подаюсь вперед, опираясь ладонями в крепкие бедра, и ухаю в безумие… Секунда, две… О боже, эти губы… Как же долго я о них мечтал. Сердечко пропускает удар, легкие сжимаются, отказываясь работать. Неудобство позы заставляет напрячь все мышцы, и меня сразу же ведет в сторону. Плевать! От невесомого касания перехожу к решительному штурму — со всей своей нежностью вбираю нижнюю губу и слегка сдавливаю. И отпускаю, и снова, потом к атаке подключаю язык, осторожно скольжу, ища брешь, и толкаюсь внутрь. Но цитадель держит оборону. Зубы сомкнуты, губы напряжены и сжаты — меня не пускают, отвергая ласку и обещание блаженства… Неужели я так плохо целуюсь? Матвей вот никогда не мог устоять, а Змею не нравится?       Отстраняюсь и смущенно заглядываю в льдисто-голубые глубины. Безмятежный покой и холод… ни тени эмоций… Что же вы сейчас чувствуете, Платон Сергеевич? И какова будет реакция на моё самоволие?       Ответ обрушивается через секунду. Левую щеку обжигает пощечина, голова дергается вбок. Фак! Зубы лязгают, прикусывая губу, внутри тут же чувствуется металлический привкус. Больно… И не только лицу, но и моя доверчивая душа словно в комочек сжалась. Поворачиваюсь и снова вглядываюсь в равнодушную бездну. Изнутри прет злоба, мог бы — испепелил эту подлючую морду.       — Полегчало? — едко цежу сквозь зубы, осмелев вкрай.       — Нет, — Платон щерится и смотрит с какой-то безуминкой, — пока нет.       Снова замах, прикрываю глаза и сжимаю зубы, чтобы ничего не прикусить. Бля! И вторая щека занимается огнем. Ох уж эти его эмоциональные качели… По мне психушка плачет, но это так… заводит. Внутри разгорается вулкан из жгучей смеси азарта, гнева и возбуждения.       — Что-то слабовато, — дерзко улыбаюсь и пошло закусываю губу, — теряете хватку?       В черноте его зрачков уже пляшут черти. Прям как тогда, в кабинете… О да, я не я буду, если сейчас не порушу в пыль вашу железобетонную стену из этики и правил!       Сползаю с дивана вниз и устраиваюсь между ног, «целуя» коленками пол. Платон внимательно наблюдает, но ничего не делает. Выдыхаю и приступаю к уговорам.       — Позвольте доказать, что я куда лучше любой женщины, — от этой пошлости уши и шея сами собой краснеют. По щекам ползет румянец предвкушения, когда я храбро накрываю ладонью интригующую выпуклость в паху.       Платон медленно смаргивает и съезжает пониже, гостеприимно расставляя ноги. Йес! Дали зеленый свет! Отчего-то начинают трястись руки. Черт, только не облажайся, Марк! Последний минет я делал полгода тому и, надеюсь, мастерство все ещё при мне.       Забираюсь руками под футболку и начинаю с осторожных поглаживаний, изучая доставшееся мне сокровище на предмет чувствительных местечек. Его кожа на удивление горячая, это особенно заметно на контрасте с моими холодными пальцами — мышцы под кожей приятно перекатываются, это бодрит и кружит голову — точно усмирил норовистого монстра. Платон от моей ласки слегка ёжится, но о прекращении игры и не думает. Самыми подушечками пробегаюсь по ребрам, обозначив касание, потом оглаживаю бока, слегка сжимая, словно примеряя на себя их мощь. В голове туман, до сих пор не верю, что меня допустили до тела…       Ем глазами бугор, натянувший трикотаж, и понимаю, что пора. Вжимаюсь в пах щекой и чувствую упругую пульсацию, поднимаю глаза на Змея. Тот хищно усмехается, поощряя на более смелые ласки. Аккуратно поддеваю резинку, и возбужденный член выскакивает наружу. Набухшая головка плачет от радости и благодарно кивает, приветствуя освободителя. Мда, а оснастка-то у Платона побольше Матвеевой. Справлюсь ли? От этой мысли меня слегонца потряхивает.       Мягко обхватываю налитой ствол и мягко надрачиваю, стимулируя приток крови. Ну и приноравливаясь. Облизываю разом пересохшие губы и, приоткрыв рот, вбираю головку. Прохожусь языком по уздечке, потом вкруговую, широкими и мягкими мазками. Постепенно расслабляю горло, готовясь к испытанию. Затем складываю губы трубочкой и постепенно насаживаюсь на член. Глубже и глубже. Это пикантное лакомство настолько аппетитно и объёмно, что аж слюнки текут… И падают, сбегая по стволу вниз, умащивая, усеивая капельками основание.       Теперь рука скользит быстрее, член толстеет и вздрагивает, венки жарко пульсируют, увеличивая эффект ребристости, темп увеличивается… Вверх-вниз, вверх-вниз… Все ж таки смазка великая вещь! Однако страх никуда не делся, даже подрос вместе с размером «испытания».       — Давай-ка теперь без рук, малыш, — звучит властное, отбирая возможность выбора.       Что ж, значит сейчас… Устраиваюсь поудобнее, обхватываю ладонью основание и максимально расслабляю горло. Меж тем и Змей не дремлет: с намеком надавливает на макушку, и я понимаю, что все, хана. Тяжесть его руки, словно триггер, разом срывает стопоры, низ живота опаляет щекотным жаром. Ствол проскальзывает в глубину почти наполовину, в награду за усердие слышится протяжный грудной стон. Тот самый, что свел с ума в университетском сортире, что мучил ночами, тот, о котором грезил в душе с Матвеем. Сбывшаяся мечта не ужилась с нейронами, и мозги сделали ручкой, зато вдохновилось либидо, мотивируя на подвиги.       Медленно сглатываю, стимулируя глоткой «гостя», который явно доволен местом пребывания. Глаза боятся, а… и вот я уже вижу складочки у основания, прежде чем податься назад. Головка с пошлым чмоканьем покидает натруженный рот и недовольно качается, словно грозя наказанием, если не ублажу её снова. Сейчас-сейчас, погоди, дорогой, чуток отдышусь… Черт, кайф, но видеть, это не целовать! До нежного пушка оставалось сантиметров пять… Значит, есть к чему стремиться! Удивительно, но меня совсем не мучают рвотные позывы, даже напротив, некий азарт разыгрался… Может, все дело в том, что меня все это пиздец как заводит?!       Однако мой темп явно мелковат для Змея… Понимание это приходит, когда волосы сгребают в кулак, а его бедра приходят в неистовство, не заботясь о том, что мне хоть иногда требуется дышать.       Чему я там радовался? Что нет рвотных позывов? Ага, щас — у меня как в Греции… От мегаактивной долбежки, очумевший желудок вообразил себя птицей и рвется наружу. Ну, благо, он пуст, так как завтрак мне лишь пообещали, а со вчерашнего обеда я ничего и не ел — ну и хорошо, а то факап случился бы знатный.       Впрочем, это все не мешало кайфовать. Мои пошлые гортанные стоны заполнили комнату, перемежаясь, вплетаясь в ласкающую слух любовную песнь Змея. А ещё каждый раз, при попытке чуток отстраниться, чтобы глотнуть воздуха, меня резко дергали обратно, будто желая намертво впаять в пах. Фак! Долго он ещё?! Я б уж сто раз обкончался! Что за нечеловеческая выдержка?       — Ну хватит с тебя, — стальная хватка исчезает, и я наконец-то делаю спасительный вдох, — сядь на диван.       Ё, уж лучше б задохнулся… Меня охватывает отчаяние от рухнувших надежд… Не смог… Змей так и не кончил. М-да, а кто-то ему красиво заливал, что круче любой телки. Отстой! И тут накосорезил. Теперь до конца жизни не забыть это позорище…       Заползаю на диван и смотрю на Платона глазами побитой собаки, ожидая развязки. А Змей вроде как и не злится, обхватывает тяжелый член, жестко сжимает и давай наяривать. Как шкурка только не дымится? И мне эдак глазами делает, мол, не теряйся… В смысле?       — Марк? Наши руки не для скуки… Приступай, хочу посмотреть, как ты себя удовлетворишь, — с каждым новым словом я дико тушуюсь, не зная, куда девать глаза: ёлы-палы, да что такое? С Матвеем почему-то проще, а тут… Даже пялиться на то, как Змей себя тешит жарко до одури и стыдно до умопомрачения, но не смотреть невозможно — он такой… желанный и мой. — Давай-давай, боец! Я же знаю, ты возбудился.       Сглатываю, залипаю на его глазах и все никак не могу решиться стянуть с себя штаны.       — Ткачев, мне обязательно орать и бить, чтоб ты слушался? — ох, этот голос. Глубокий, с хрипотцой. А ещё в нем бездна предвкушения и злого азарта… Что дико заводит.       Моргаю и чуток приспускаю штаны, выпуская на волю каменный стояк. Из головки обильно сочится смазка. Невольно сравнив «параметры», чувствую себя каким-то неполноценным и обделенным матушкой-природой.       — Молодец. Итак, условие такое… Темп один на двоих и если кончишь раньше, всю ночь будешь решать матан. Стоя.       — А если вы?       — Сопляк наивный, — Змей необидно фыркает и с места в карьер срывается в бешеный темп. Ладонь мелькает так быстро, что и не уследишь. Зуб даю, что и тогда в уборной было ровно то же самое — уж больно действует привычно.       Черт! И как за таким угнаться? Скольжу правой вверх-вниз, больше наблюдая за Змеем, чем интересуясь собственным членом. Откройте в себе вуайериста, называется! Впрочем, либидо не в обиде, стояк крепчает, а стону так, что оглохну скоро.       Безусловно, я понимаю, что вставляет именно сама ситуация, а не ритм или техника. Весь секс у меня там, в черепушке, а не в кулаке. Мне заходит, когда Змей меня контролирует, нравится (причем конкретно!) что даже дышать надо по команде. По ходу, этого-то мне и не хватало — четких рамок и жесткого контроля. И теперь, прочухав все это до печенок, я готов стерпеть все, лишь бы снова и снова получать свое.       И даже сейчас у меня нет намерения продержаться дольше него. Наоборот, хочу проиграть, чтобы был повод… Стоять всю ночь и решать мозгоебные задачки? Пф… Как скажете, Платон Сергеич, хоть всю жизнь, лишь бы задержаться подле вас.       — А теперь, я хочу… — Змей загнанно дышит, голос прыгает, а некоторые гласные своевольно растягиваются в протяжные животные стоны, — чтобы второй рукой ты слегка пережал себе горло.       Я и не думаю прекословить — накрываю кадык ладонью и с силой надавливаю. По телу пробегает дрожь, чувствую, еще чуть-чуть и меня унесет.       — Сильнее! — властный окрик бьёт по перепонкам, оглушая… и меня накрывает.       Вытягиваюсь в струнку и с оглушительным вскриком кончаю. Руки-ноги как вареные макаронины, сижу, прикрыв глаза, и пытаюсь отдышаться. В ушах вата, в голове туман… Заторможенно пялюсь в глаза Платону, взгляд скользит по губам — он что-то говорит, но я не разбираю ни слова… Кажется, он это понимает и шикарные губы складываются в улыбку, демонстрируя идеальные зубы. Мозг буксует и отказывается воспринимать информацию извне. Потом лед в глазах трескает, шея напрягается, Платон запрокидывает голову и вздрагивает всем телом — пупок получает то, в чем мне отказали: россыпь белых капель пачкает живот, вырвавшись из-под диктата ладони, скрывшей от меня его член. Ледяной Дракон слетал-таки на свое седьмое небо.       Совершенно без сил я закрываю глаза и откидываюсь в объятия мягких диванных подушек. Блин, и ведь это даже не было полноценным сексом — дрочка да минет, и те, так сказать, в одну сторону. Боже, что же будет, если он меня полноценно трахнет? И будет ли?.. Ведь Змей ясно сказал, что не интересуется парнями… Вдруг ему западло трахать кого-то в зад?       Мысли тягучие, как фирменный кисель Роберты. Малость приводит в себя холодок, облизавший пятки. Открываю глаза и вижу, что Змей вышел на балкон. Покурить. Ого, я и не знал, что он любитель подымить! Интересно, сколько еще открытий мне позволят сделать?       Оглядываю себя и понимаю, что футболке капец. Ходить в такой нельзя — другой вопрос, откуда во мне столько спермы? Аккуратно подворачиваю низ валиком и снимаю, так, чтобы, не дай боже, не запачкать обивку. На глянцевом столе маячит пачка влажных салфеток — видимо, ими Змей и привел себя в порядок. Тоже вытираюсь, скатываю в тугой комок и по-свойски подкладываю к другому «шарику». Недолго думая, тоже решаю проветриться, так сказать, составить компанию.       Как есть, босиком, ступаю на балконную плитку и та тотчас «кусает» холодом, проверяя на прочность. Плевать. Поджимаю пальцы и нахально спрашиваю: — Угостите?       — Чего голый-то выперся? — Змей меланхолично кивает на мою ядреную «гусиную кожу».       — Футболку испачкал, — винюсь и прячу руки в карманы штанов.       Платон вздыхает, зажимает зубами сигарету, скидывает с плеч пальто и укутывает меня. Вау! Никогда б не подумал, что ему свойственна забота о ближнем.       — А теперь вы голый, — глупо улыбаюсь и утыкаюсь носом в воротник, вдыхая ставший уже родным запах.       Никак не комментируя дебильное замечание, он протягивает раскрытый портсигар и небрежно кивает: — Зажигалка в правом.       Вытягиваю из держателей сигарету и рассматриваю надпись на фильтре — «Чапман». Надо же, и тут мы сходимся! Из-за сильного ветра подкурить удается не сразу, но спустя пару попыток дело сделано, и я от души затягиваюсь.       Наблюдаю за тем, как губы Дегтева дерзко кадрят фильтр. Хочу туда третьим. Сильные пальцы чуть дрожат под порывами ледяного ветра, что уже навел шухер у него на голове. Боже, Платон даже курит эротично: расправив широкие плечи и прикрыв глаза, выдыхает дымные кольца и струи. Чисто дракон. Наконец пальцы вбивают бычок в пепельницу на подоконнике. Змей разворачивается и гипнотизирует взглядом. А я… готов растечься лужицей у его ног. Честно, я в таком ахуе, что тупо молчу, и смутительная пауза затягивается, пилой проходясь по нервам.       — Иди сюда, — голос снова бархатный и мягкий, а сильные большие руки, как крылья, раскинуты в стороны.       Смотрю на него глазами по пять копеек и не могу поверить, что это наяву. Неуверенно шагаю вперед. Ещё полшажочка… Меня резко сгребают в объятья и сильно-сильно сжимают, как маленького. Утыкаюсь носом в яремную впадинку и пытаюсь сдержать слезы. Не знаю уж, счастья или ещё чего, но мне охренительно хорошо и спокойно.       — Ты ужасно напоминаешь меня в юности, — его дыхание шевелит волосы на макушке, а пальцы бережно и осторожно перебирают пряди. Голос задумчивый и немного… грустный? — Такой же наглый упертый сопляк. Всякий раз, глядя на тебя, вижу себя двадцатилетнего.       — Мы можем встретить Новый год вместе? — сигарета дотлела, и я скидываю окурок вниз, пока Платон не видит — точно по башке настучит.       — Я не отмечаю Новый год, Марк.       — Почему? — удивленно поднимаю взгляд и пофиг, что он увидит дорожки слез.       — На то есть свои причины, — в голосе слышится печаль, но, может, я ошибаюсь…       — Вы обещали не отталкивать, — мямлю, понимая, что от меня снова что-то скрывают.       — Думаю, тебе пора домой, — он переводит тему, оставляя моё возмущение без ответа.       Наглеть, так по полной и я с ухмылкой припоминаю ему недавние углы: — А как же насчет угрозы заставить меня всю ночь решать матан. Стоя?       Платон склоняется и подцепляет мой подбородок, всматривается в глаза и улыбается уголками губ: — Марк, ну подумай сам! Если ты и сегодня не явишься домой… Причем на главный семейный праздник, это вызовет вал подозрений, а ко мне снарядят целый спасательный отряд. — С моих щек невероятно бережно убирают остатки соленой влаги. — Нам же не нужны лишние сплетни, верно?       Бедные мозги судорожно шуршат, пытаясь разгадать, к чему это было сказано. Неужели… сердце частит, а в глазах загорается крохотная искра надежды… Неужели это значит, что между нами возможно нечто большее, чем «учитель-ученик»?       — Тогда поцелуйте меня, и я уеду, — горячечно шепчу, решаюсь проверить бредовую гипотезу.       — А ты не только упертый и наглый, — Змей улыбается, немного посмеиваясь, — еще и вымогатель первостатейный.       Но в противовес словам, меня резко хватают и целуют. Пол разом уходит из-под ног — ради таких моментов я готов продать душу кому угодно. Он ласково вбирает и покусывает мои губы, а мне и этой малости довольно, чтобы забыть как дышать. Чувствую, как напористый язык прорывается внутрь, по-хозяйски обследуя небо. Хочу сделать так же, но мой язык, точно шкодливого котенка, игриво прикусывают и выталкивают обратно. Мне настолько кайфово, что вцепляюсь в широкие плечи и стону ему в губы… И все порчу. Змей неожиданно цепенеет, приходит в себя и разрывает поцелуй. Да, ё-моё!       — Хорош, — меня опускают на пол, а сам он ретируется в комнату, бросая через плечо: — я вызову такси.       Без него на балконе делать нечего… Так что перешагиваю порог и плотно прикрываю балконную дверь. Эх, надо бы поклянчить футболку, а то как я поеду к Матвею? Вариант с «забыл надеть» вряд ли прокатит. Типа куртку не забыл, а майку — да? Змей, будто читая мои мысли, открывает шкаф и достает черную хенли — близняшку своей. У него что, все одинаковое? На манер Стива Джобса? Ровные ряды-стопки идентичных, как на подбор, футболок, водолазок и носков?       — Можно не возвращать, — сует одежку в руки и куда-то уходит.       Я одеваюсь и топаю в прихожую. Обуваюсь, прыгая на коврике, и тут вспоминаю про куртку. Ох, ё, и как? В обуви-то нельзя, наверно? Лан, метнусь до шкафа и обратно. Только я собрался тишком — на самых носочках — пройти к своей цели, как нарисовался Змей Сергеич.       — Еще чуть-чуть и я заставил бы тебя руками перемывать весь пол, — голос строгий, а глаза смеются.       Губы сами собой разъезжаются в пакостливую улыбку: — Теперь хочется наследить еще больше, — я даже закусываю нижнюю в диком соблазне заступить за коврик.       — Не нарывайся, — а вот теперь голос снова чопорен и равнодушен. Мне подают куртку. — Я напишу после праздников.       — Хорошо, — покладисто киваю, застегиваю молнию и неловко мнусь с ноги на ногу, не совсем понимая, как мне позволено попрощаться.       — Так… — на его айфоне звякает сообщение, — у подъезда черный «Форд Фокус», поторопись, — он снова утыкается в телефон. Вот значит как, типа расходимся по-английски?       Понятливо угукаю, открываю дверь и топаю к лифту, не оборачиваясь.       Внутри зреет уверенность, что это нарочно, потому что, яви он мне хоть чуточку больше нежности и все — вернусь, устрою сексуальный террор и шиш меня оттуда кто выставит. Захожу в лифт, жмякаю единичку и наблюдаю за тем, как двери смыкаются. Достаю наушники и телефон: куча пропущенных от Матвея и парочка от родителей. Фиг с ними, прочту позже, а сейчас срочно требуется доза драйва. Затыкаю уши и выставляю громкость на максимум — в голове уже кружит калейдоскоп картинок о том, как я пересказываю свои приключения Матвею.       Ох, друже, готовься, от моих новостей ты просто охуеешь…