Эгоист

      Выскакиваю из подъезда и ныряю в только-только освободившееся такси. У водилы глаза на лоб — я ж внаглую, вне графика. Но мне все равно куда, только бы отсюда. Пока выруливаем на магистраль, оказывается, что ему как раз в сторону Матвеевых хором. Судьба, значит. Да и куда мне еще-то? Домой? Не вариант. Родители, увидев чадо в таком раздрае, изведут вопросами — что-де не так пошло в новогоднюю ночь. Я, по ходу, и так у них на карандаше. У мамы точно, ей Роберта обо всех моих печалях исправно докладывает. Так что срочно строчу сообщение Матвею, что-де скоро буду, жди. Убрав телефон в карман, ухожу в себя, ныряя прям в пучину размышлений.       Всю дорогу меня терзал премерзкий сплав обиды и злости. Прям грыз изнутри. Причем, обижался я на Платона — за неверие и навешивание пошлых ярлыков, а вот злился вперемешку с жутким разочарованием — на Тюшу, друга моего трепливого. Черт, ну как так-то! Пора бы уж повзрослеть и не молоть языком направо и налево. Частная жизнь на то и частная — чужих глаз и ушей не терпит. Короче, ехал и ярился, злобу копя.       А если бы я был дома, и этот шухер прочла мама или того хуже — отец? Вот бы настал мне эпик фейл! Не, скорее, целый беспощадный и лютый Армагеддон!       Как знать, может, и на одного бомжа на улице бы прибавилось… Всевершитель-то голубизну на дух не переносит. Даже сильно облегченную. Он и Роберту, когда собеседовал, о том пытал, типа «а не маршируете ли вы, мисс Джонс, где под радужными знаменами?» А Змея моего и вовсе, думается, уделал бы, на кол не на кол, но из универа попер бы точно и заяву накатал в Комитет по нравственности, и в целом всю его уютную жизнь под откос бы пустил. Он у нас такой — за своё загрызет и порвет голыми руками, причем из самых благих побуждений.       Я тяжко, от души, вздохнул. Водила аж обернулся — проверить чего там приключилось с внезапным нервным пассажиром.       В подворотню или под мостик совсем не хотелось. Да и Платона жалко. По совести, это ж я его на эмоции-то вывел. Считай, искусил и совратил. И неважно, что он так-то мужик взрослый. Таким как раз сложнее всего — они всю жизнь в футляре ходят, все в себе держат-держат, а потом р-раз и крышечку срывает… У каждого свой «бел, горюч» в жизни попадается, который ни умом, ни сердцем, ни обойти, ни объехать… Только поддаться и наслаждаться беспределом внутренних чертей, элитных тараканов и взбесившихся гормонов.       Нда, наворотил я дел… Я опять уныло вздохнул и задумался, нервно барабаня пальцами по коленке. Не, на улицу меня если и выставят, то только охолонуться и не дальше крыльца. Да и то, пока мама не проорется, что ребенок слаб здоровьем и чахнет от любой зловредной бациллы. И что я у них, между прочим, один-единственный. Долгожданный, любимый. Пусть и дурак. Круглый. Короче, верняк, сплавят куда на чужбину. И хорошо если в Англию, а то и за океан — уму-разуму набираться. Хотя не, там же засилье этих самых… меньшинств… Тогда за Урал или в армию. Если б не мама, то ещё летом была б мне прямая дорожка в военкомат.       Ох беда-беда, огорчение… Вот уж правду говорят, с такими друзьями и враги ни к чему. Что он, что я — идиоты, блин, безмозглые! Иначе не скажешь. И че делать теперь?       — Молодой человек, приехали, — водитель как-то участливо выжидательно смотрит на меня, а я головой трясу и очумело оглядываюсь. И правда, вон знакомый забор. Расплачиваюсь, прибавляя за беспокойство чаевые, и шурую на воздух.       Холодно. Пулей долетаю до калитки и дергаю, та без сопротивления подается вперед, впуская во двор. Непонятно. То ли так и не закрыли со вчерашней тусы, то ли меня и вправду ждут. Шаг-второй и… щеки-глаза-нос залепляет снегом, а откуда-то сбоку слышится довольный ржач придурковатого «снайпера». Злоба вскипает лавой и ударяет в голову. Ну да, последняя капля.       — Ну ты и пидарас… — цежу сквозь зубы, утирая лицо от моментом подтаявшего снежка.       — Эй, малыш, я ж любя, — Матвей, прочухав мой настрой, выставляет ладони вперед, типа не при делах, — сорян, сладкий. Больно? Я думал, ты укло… — не даю договорить и скидываю дурня в сугроб. Тюша очумело глазами хлопает. А я уже наваливаюсь, вминая наглую жопу в одних труселях в леденючий снег. Матвей лишь непонимающе поводит смуглыми плечами и елозит голыми пятками — шлепки слетели и остались на расчищенной дорожке. Буравлю его взглядом, думая о своем.       — Воу-воу, решил побыть сверху? — друг лыбится и накрывает ладонями мою задницу. Бестолочь, толстокожий бесячий носорог!       — Ты хоть знаешь, что наделал?! — ору и замахиваюсь, готовый впечатать кулак в смазливую физиономию.       — Эй-эй! Ты че, сладкий?! — Матвей уклоняется и пытается меня скинуть. — Ну подумаешь, снежком зарядил! Че сразу с кулаками-то?!       — Из-за твоей ебаной смс я разосрался с Дегтевым! — У, верткий, зараза! Кулак снова шарашит в хрусткий рассыпчатый снег, выбивая жиденькие, бликующие на зимнем солнце, вихри-фонтанчики. — Доволен?! Ты же этого хотел, да?! Чтоб весь твой?!       — Ч-чего? — он наконец ставит блок, и теперь я отрабатываю удары на его перекрещенных предплечьях. Ни хера не помогает. На глазах набухают злые слезы, а в горле ком растет. Наглая бесячая морда в полном ахуе, как это он сумел кого-то дистанционно рассорить?! А вот так! Мастер, блин, печатного слова! Матвей хмурится, умело отбивает атаки, но лишь обороняется, давая спустить пар. И, полагаю, моя убитая моська пугает его больше, чем исступленный град ударов, сыплющихся на него уже куда придется. Истерика как она есть. Сорвался-таки. — Да объясни толком, Марик, ну! — меня встряхивают, как щенка, и с беспокойством заглядывают в глаза, которые уже ни черта не видят. И дышать нечем. И сердце из груди вон. — Как это посрался со Змеем? Из-за чего?       — Из-за тебя, придурок! — кулак все-таки находит цель, впечатываясь в переносицу, и злоба малех попускает, а Матвей наконец-то дозревает.       — Фига се заява! — мои запястья вмиг фиксируют, но лишь, чтобы тотчас сгрести уже всего меня в тиски объятий. Сжать, притиснуть к груди, чуть не плюща ребра, и гладить-гладить по вздрагивающей спине, как маленького. Утешая. — Все-всё, тише, малыш, не плачь… Тише, все хорошо. Ну что ты, поправим твою беду… Ну! — клюкаю носом в его шею и дышу. И понимаю, что вроде полегчало…       Некоторое время так и лежим. Я пытаюсь проикаться и наладить дыхалку, а Матвей… Тюша продолжает меня гладить, работая антистрессом. Наконец решив, что ни ему, ни мне снежные ванны впрок не пойдут, приятель ловко нас переворачивает и воздвигает на ноги. Даже завидно, такая холодина, а он, как огурец, лишь разрумянился пуще, да нос чутка припух. Трогает себя осторожно, выгибает бровь и непритворно удивляется:       — Сладкий, это когда ж ты успел удар поставить? — хлюпаю носом, смахиваю слезы и пожимаю плечами. Без понятия. Повезло, наверное. Охлопываю себя, счищая снег. Матвей подхватывает шлепки, качает головой и усмехается уголком губ. — Лан, герой, пошли в дом, расскажешь. Так понимаю, без твоего любимого рома никак?       — Ага, — плетусь еле-еле следом, а в душе сквозит-завывает колючий ветер. Будто на месте сердца пробоина в космос образовалась. Если в такси я горел черной злобой и жаждой убийства, то сейчас адреналин схлынул, оставив совсем без сил. Даже ноги передвигать трудно.       — Малыш, шустрей, давай заходи. Садись, вот так. Я в душ на минутку метнусь, лан? — Матвей захлопывает дверь, щелкает замком, шлепки летят под обувницу, а приятель взбегает по лестнице на второй этаж и кричит: — Марик, если чё, жрачка на столе, твое пойло под ним, чистая посуда в буфете. Не кисни, сладкий, я щас.       — Лан, разберусь, — буркаю, встаю с пуфика, вытряхиваюсь из куртки и определяю её на вешалку.       Разуваюсь и оставляю кроссы на широком коврике, где белым по черному значится: «Welсоme!» Оглядываюсь и ужасаюсь окружающему срачу: по углам лежит-тоскует пустая алкогольная тара, пол весь устряпан липкими «минами»-пятнами то ли сока, то ли ещё какой дряни, а уж про ворох шелестящих оберток от снеков, крошки и прочий мусор вообще молчу.       — Пиздец, — ёмко комментирую царящий бардак и перемещаюсь на кухню, стараясь по возможности не вляпаться во что-нибудь этакое противное.       Плюхаюсь на единственный не загаженный стул и осматриваю «поляну» в надежде найти что-нибудь от разбитого сердца. О, недопитый Jameson! Лан, сойдет. Только собираюсь отпить, прям из горла, как слышу:       — Не стоит, малыш, — Матвей в одном полотенце на бедрах заруливает на кухню и ловко экспроприирует виски. — Прости, не уверен, что там теперь именно оно. Народ вчера развлекался по полной. Могли и нассать. — Три четверти чего-то там бодро булькают в слив, а бутылка пополняет и без того богатую композицию в ближайшем углу. — Давай-ка, друже, перестрахуемся и новую откроем.       — Фу! — от объяснения меня аж затошнило. И я тоже хорош… Зная, что хозяин по пьяной лавочке и в пунш может навалить, чего ж ждать от гостей? Да тем более в Новый год! Дебил… И правда, раскис, расслабился и нос по ветру держать перестал. — Видимо, самое веселье у тебя началось после моего ухода, — недовольно ворчу, ковыряясь в початой пачке чипсов — плевали сюда не плевали, хрен знает, но есть теперь стремно. — Тюш, у тя трусы, что ль, кончились? Че в полотенчике-то прискакал?       — Как видишь, не зря торопился! А ты до сих пор меня стесняешься, сладкий? — он подмигивает и игриво вытягивает из картонного бокса мою прелесть. — Чистых бокалов нет, мыть влом, так что по-пролетарски, из горла.       — Че, провоцируешь молодым горячим телом? — грустно усмехаюсь и тянусь за бутылкой.       — Да не, хватит, допровоцировался, — приятель грустнеет и тыкает в пострадавший нос, — теперь неделю сходить будет.       — Сорян, — делаю первый глоток, морщусь и передаю Тюше, так сказать, по кругу.       — Да ладно, — он, не заморачиваясь, сметает на пол крошки от снеков и садится рядом, принимая бутылку, — в расчете. Так что с Дегтевым? Расскажи хоть, за что я отхватил?       — За смс. У нас с ним внешне телефоны почти одинаковые. Он перепутал и, когда оповещение звякнуло, машинально хватанул. Блокировку-то я вчера снял… Ну и прочел. Взбесился моментом. Ну, ты ж Змея знаешь, — Тюша индифферентно кивнул и отхлебнул изрядно. — Я туда-сюда, оправдывался-винился, но ему чхать. — Матвей снова кивает. — Короче, велел звонить тебе по громкой. А ты, как назло… «Сладкий», «малыш», про «вместе» и «руку на пульсе». В общем, это он звонок сбросил, а потом мне красиво высказал, что я, мол, та еще шлюха. Конец.       — А ты? — Матвей сидит в ахуе, приоткрыв рот и даже не двигается.       — Я… Расхуярил его чашку об стену и отбрил, типа он гад бесчувственный, который за своими матрицами и диффурами живых людей не видит. Вернее, не хочет! — с психу рву бутылку и прикладываюсь так, будто мне кто скандирует: «До дна! До дна!»       — Эй-эй, харе, — увы, друг бдит и «успокоительное» у меня как-то до обидного быстро отбирают. — Такими темпами ты опять налакаешься в лоскуты, и я не узнаю самого интересного.       — А че ещё-то? Как есть все изложил. Вкратце, — бубню с набитым ртом, куда засыпал горсть фисташек из чудом уцелевшего непочатого пакета.       — Э, нет. Главное до сих пор не освещено. Шпили-вили состоялись? — Матвей делает затяжной глоток, но бутылку обратно не отдает, отводя руку вне моей досягаемости.       Я недовольно хмурюсь и цыкаю. Прям дежавю. А после неохотно киваю. Че ж теперь. Было. Все было.       Матвей снова отпивает и продолжает допрос: — И как он в постели?       — А хрен его знает. Рылом, я, видно, для постели его не вышел. Ну или стол самое для меня то. Первый раз просто зад отхлестал любо-дорого, а второй — отжарил в той же позиции. Но хорош, подлюка, это да-а-а… Мастер, блин, — в глазах снова злые слезы набухают и я, чтоб хоть чем себя занять, бью ладонью о ладонь, сбивая крошки. — Понимаешь, Тюш, шлюхам кровати не положены. Их так пялят… Раком и где придется, — последнюю фразу цежу сквозь зубы, только б не сорваться и не завыть в голос.       — Эй, малыш, да плюнь ты на него, — Матвей накрывает мою дрожащую ладонь своей, пытаясь подбодрить. — Я ж говорил, что со Змеищем шутки плохи. Хотя, по ходу, тараканы у мужика знатные, — меня аккуратно приобнимают и пересаживают на коленки, а в ухо гудит-льется успокаивающий шепот: — На фига тебе сдался этот левый садюга, а? Марик, оглянись, у тебя есть я, который всегда рядом и готов поддержать. Любую твою фантазию, сладкий. И, к слову, кровать я для тебя никогда не зажимал.       Да уж «плюнь»! Легко сказать, когда у меня душа и сердце взорваться готовы. А слезы так вообще текут не переставая. Вот вроде выговорился, а легче не стало. Только во рту горчит и в горле ком. Утыкаюсь Матвею в шею и позорно всхлипываю. Не могу. Больно.       — Эй, ну ты чего? — друга не проведешь, он меня как облупленного знает. И чувствует. — Не плачь, тише-тише, — меня прижимают ещё теснее и начинают укачивать, по спине и голове наглаживая.       — Я… Я не хотел, чтобы все так закончилось, — сиплю сквозь всхлипы и подступающие рыдания, глотая слезы. — Надеялся, что между нами что-то настоящее. Понимаешь? Та самая искра. А он меня шлюхой, оказывается, считает. Тварью, давалкой направо и налево.       Матвей судорожно втягивает воздух и приглушенно матерится, отчего мне чуть-чуть, но легчает.       — Змей он и есть гад подколодный. По нему и так это видно. Не глаза, а айсберги. Подумаешь, потрахались жестко. Ну разосрались. Ну убедился ты, что он мудак последний. Ну и плюнь. В конце концов, это не конец света, ты получил новый опыт, ущерба, кроме морального, он, так понимаю, тебе не нанес, раз ты Его Мудачество мастером считаешь, так что чего слезы-то лить? Ты ж этого и хотел или… — Тут Матвей запнулся… сложив наконец два и два. — Постой-ка, а ты, часом, не втюрился ли в него, мил друже? — и я взвываю совсем уж отчаянно. — Бля-я-я, ну Мари-и-ик. Ну ё-моё!       — Не знаю… я запутался… и мне плохо… — алкоголь ударил в голову и развязал язык. — Но… кажется, люблю его пипец как…       Матвей замирает. Пальцы перестают ерошить волосы, мышцы каменеют, а сердце бахает-бахает…       — Сильнее, чем… меня? Только честно… — объятия превращаются в тиски, а пальцы вцепляются в волосы и больно оттягивают голову с плеча. Шоколадная горечь льется из его глаз в мои. А я молчу, смаргиваю соленую пелену и всхлипываю согласно. Да, прости, друже. Намного.       — Не знаю. Но мне плохо без него, будто сердце вырвали и кислород перекрыли, — жалко всхлипываю и жмусь к нему теснее. — А ещё до сих пор чувствую его запах, не отпускает.       — А хочешь… — Матвей перехватывает меня поудобнее и тянется за бутылкой. Отпивает. И смотрит на меня решительно. В упор. — Съездим вместе к нему? Хоть за кружку извинишься, расставишь точки над «и»… Может, и попустит. Тогда-то все на нервах. Я тоже скажу ему, что не со зла и вредить ему не собираюсь. Глядишь, и он перед тобой за свою хуету извинится.       Шмыгаю носом и удивленно смотрю на приятеля. Чет он подозрительно адекватный и добренький.       — А с чего такое понимание и преференции Змею Сергеичу? — прям жопой чувствую подвох. — Ты ж недавно рвал и метал от ревности…       — Честно? — Матвей снова отпивает, морщится и отставляет бутылку на стол. — Козлил, потому что поначалу перетрухал, что теряю тебя… А потом посидел, прикинул, подумал, тебя, вон, послушал. Ну и… понял, что у твоих амуров нет шансов. Сорян, малыш, но у вас разница в десятку. Раз. Он упоротый алгеброфил. Два. Ориентация, хобби, круг общения, че ещё… Да пофиг. Короче, вы как пазлы из разных наборов — ваще не совпадаете. Так что забил на свои страхи и реально решил дать тебе погулять, оторваться. Да и сейчас, сорян, никакой опасности не вижу. Ссыкло твой Дегтев и мудак, раз такое сказал. — Приятель саданул кулаком по столу. — Вы что, клялись друг другу в чем? — оторопело мотаю головой. — Вот именно. И потом, сам-то Сергеич свое получил? — Матвей злорадно усмехается и кивает. — И ещё как! Ленивую жопку и наказал, и попользовал в свое удовольствие. А потом нашел отмазку и выставил тебя, дурня наивного.       Я сижу, глазами хлопаю. И вот вроде обидно он говорит, но… я и сам об этом не раз думал, просто гнал от себя. Потому что надеялся. И сейчас надеюсь…       — В общем, малыш, ты б сам с этим занудой заскучал со временем. И, думаю, очень быстро. Ты ж математику терпеть не можешь, да и ему вряд ли в радость возиться с неучем. А на равных, прости, вы в царице наук никогда не будете. Ну не любишь ты цифры, сладкий. Как папаша твой до этого пока не допер, не знаю. Но явно, что в вашем холдинге ты будешь заниматься исключительно топовой административкой, а не финансовыми отчетами или прикладной начерталкой и сопроматом. Так что, стопудово, к Дегтеву у тебя не большая и чистая, а максимум влюбленность. В твердую руку и умелый хуй.       — Не слишком-то радужно… — тянусь за бутылкой, но Матвей бдит и шлепает меня по рукам. Не больно, но так… Лан, мне, и правда, не стоит, обойдусь орешками. — Тюш, ты серьёзно считаешь, что мы будем парой?       — Да, — твердо, веско и без секунды раздумий. — Во-первых, даже если на этом ваши игры не кончатся, то долго не продлятся. Наберешься опыта, и сам от него сдернешь. А во-вторых, я чуток к твоим нуждам, малыш, и твой каминг не оставил меня безучастным… Коли твоей любопытной жопке не хватает ремня и острых ощущений… Подстроюсь — любишь пожестче, не вопрос. За деньги щас чему хошь научат, хоть задницы плеткой расписывать, хоть дружбомагии. Так что, будь уверен, покажу тебе небо в алмазах. И, да, я не против чуток подождать, лишь бы сохранить то, что есть между нами.       Молчу, пытаясь переварить услышанное. Как-то все это… неожиданно. Уж больно быстро Матвей переобулся с ревнивого альфача на заботливую и понимающую Мать Терезу. Да и сердчишко в груди щемит, не хочется мне такой точки в отношениях. Да и наговорил я Платону всякого, а ведь он не такой. Да, любит пожестче, но ведь и я тоже. Ведь поднял же меня его Дракон на седьмое небо… И нисколько его моя тупость не тяготит. Ну да, великого математика из меня не получится, но… это ж не главное в жизни, да? И то что сухарь он… Не, это не про него. Вон и Эйнштейн, говорят, был не сухой воблой, а очень даже веселого нрава. Одна его фотка знаменитая чего стоит. Короче, да, надо поехать и извиниться. За все. И за кружку, и за слова обидные, и за косяк с Матвеем. А то не по-мужски как-то.       — Похуй, была не была! — от принятого решения даже душа воспарила, а в теле прям моторчик заработал. Соскакиваю с колен и шурую в прихожую, откуда и командую: — Тюш, ноги в руки и собирайся! Едем!       — Куда это? — слышу недоуменное.       — Сперва за кружкой! А там решим.

***

      — Марик, меня мучает вопрос… — приятель держит двери, чтобы умный лифт не умчал его, позабыв меня. Вхожу, и Тюша сразу щелкает по кнопке. Двери мягко закрываются, и хромированный монстр в мгновение ока возносит нас на 15 этаж. — Почему с сердечком? Там ж куча всякого авторского была, даже с доказательством Ферма и хороводом графиков по Пифагоровым штанцам? — Матвей взбалтывает ром и отпивает из почти на две четверти пустой бутылки, с которой с утра не расстается. — Короче, че так банально-то? — и некультурно тычет в лаконичную фирменную коробочку лучшего фарфорового завода, что я баюкаю в руках.       — Не умничай! — прижимаю коробочку поближе, оберегая содержимое от порчи. Мало ли, в друге сейчас столько сорокаградусного алкоголя бултыхается, что не ровен час в буйство впадет. — Каждому косяку, свой символ. У моего — сердечко, а у твоего чего будет… короче, сам дари ему с теоремами! Чет не замечал я у него в дизайне квартиры столь явных признаков профдеформации. И потом, он сам говорил, что лаконизм уважает.       — Тогда и мне такую! Я, может, тоже… — он капризно надул губы. — Чем я хуже Змея Горыныча? Ему, значит, даришь, а мне фиг? Да еще и с сердечком!       — Не дуйся. И тебе куплю. Хоть с двумя, хоть в три ряда, — вот вроде болтаем, а поджилки трястись начинают. Все думаю, не погонит ли меня Платон Сергеич? Он может. — До Валентинова дня потерпишь, обиженка?       — Ну не-е-е… чой-то на такой праздник и всего какой-то дорогущий кусок глины, — меня приобнимают и томно осведомляют о желаниях: — Ты лучше себя, сладкий, подари. В костюме зайчика. Чтоб ушки такие мягонькие, шелковые, трусики съедобные из белого шоколада и пробочка-хвостик.       — Фу, — фыркаю и пихаю Матвея в бок. Тот гогочет и снова прикладывается к бутылке, лукаво мне подмигивая. Мол, зацени ролевуху, малыш. Черт, богатая живая фантазия — это порой проклятие. Тем более приятель давно намекал на этот костюмчик, да я все отмахивался. А тут прям перед глазами все встало. И кружева эти специальные, и пробка, будь она неладна, с пушистым хвостиком-навершием. — Ну ты и изврат. Надо же, вкусняшку ему подавай и ушки шелковые. А сам-то кем будешь?       — Ценителем прекрасных… — мечтательно закатывает глаза приятель и продолжает — розовых дырочек. Жарко пульсирующих и готовых к приключениям. Так что никаких кружек, Марик! Это слишком мелко! — друг дурашливо грозит пальцем и снова вскидывает бутылку. Хотя, думаю, ему уже хватит. Эвон шатает, раскраснелся-раздухарился весь и слова тянет. Верный признак. Наконец автоматика срабатывает, и двери разъезжаются, выпуская нас в светлый холл. — Ну иди, мил друг! — напутствует меня Тюша, указуя бутылкой, и, естественно, обливается. — Я тя тут обожду, а то не комильфо, если мы, красивые, за ручку извиняться придем.       — Согласен, — киваю и шагаю в сторону массивной двери змейского логова.       Сердце бьётся перепуганной пичугой, в горле ком, ладони потеют, коробочка шуршит подарочным целлофаном, а перед глазами вспыхивают искорки. Вот, трусло! Но идти недалеко, так что инфаркт с перепуга меня милует. Буравлю взглядом дверь, но звонить-стучать боюсь. Может, вернуться к Матвею и глотнуть для храбрости? Поворачиваю голову в сторону лифтов, потом опять гляжу на дверь, и снова на Матвея… А-а-а, ладно! Хуй с ним! Была не была! Терять-то нечего.       Собираюсь с духом и берусь за вычурную ручку дверного молотка. Точнее, такого вот новомодного звонка — в квартире раздается усиленный динамиком звук. Секунда, две, три… Нет ответа. Может, не услышал? Стучу еще, но уже дольше и увереннее. И снова тишина. Тут два варианта: или его дома нет, или глянул по видеодомофону кто припожаловал да и забил. Не хочет мне открывать. Попытка намбер фри. Прислушиваюсь…       — Харе, малыш! Твою чечетку аж оттуда слышно! — подошедшая группа поддержки в лице Матвея приваливается к моему плечу и обдает ромовыми парами ухо. — Чего зря лупить? Ясно же, что его дома нет.       — А вдруг просто не хочет открывать?       — Тем более. Ещё консьерж-службу на тебя напустит за хулиганство и завышенные децибелы, — Тюша, качнувшись, обнимается с дверью и вслушивается. — Тсс! — шикает на меня, — ща все узнаем. — Мало этому верю, по ходу, Тюшу просто ноги уже не держат. К тому же дверь со звукоизоляцией насколько помню. Приседаю и пристраиваю коробочку в уголок. Осторожненько вытягиваю из слабой хватки бутылку и ставлю рядом. — Все ясно, клиента нет дома! — с хмельной удалью объявляет Матвей и осматривает пустые ладони, явно не понимая куда подевалось спиртное. Я усмехаюсь и присаживаюсь на знакомый коврик, подперев дверь спиной.       — Чё за перфоманс? — Матвейка смотрит в непонятках и зевает.       — А разве не видно? — развожу руками. — Ждать его буду.       — А если сдрызнул куда? — Матвей со второй попытки плюхается рядом. — За город, там, или в клуб до утра?       — Дача? У препода? — я помотал головой от столь дикого предположения. Платон в халупе какой жить не будет. Нет-нет, только не он. А на приличный загородный дом его оклада точно не хватит. — Смеешься? Знаешь, сколько им платят? Да и клубы нашей профессуре не по карману.       — Ну не знаю. Не зарплатой единой… Я, вот, слыхал наша Анна Владимировна не брезгует. Чего б и ему? А коли бедствует, че ж бабло твое не взял? — Матвей наконец находит взглядом свою пропажу, цапает и сразу отпивает изрядно, с грустью прикидывая на сколько глотков хватит содержимого. — Так-то двадцать косарей — не сотка. Некоторым столько в месяц платят, Марик, чтоб ты знал. Так что, сладкий, не думаю, что, будь у Змея реально траблы с финансами, он так бы протупил.       — Может, принципы? — мозг генерирует идеи, отказываясь верить, что суровый математик может быть банально при деньгах. Хотя… водичка у него недешевая. Презент?       — Ага, особенно если жрать нечего и жопа голая. Не, Марик, в двадцать первом веке деньги сильнее принципов, — меня свойски хлопают по плечу, и Матвей, пошатываясь, воздвигается на ноги, оттряхивая задницу от мелкого сора, что налип на моднявые черные джинсы. — Лан, харе страдать, поехали. Нет тут твоего ненаглядного.       Вздыхаю, соглашаясь. Опираюсь ладонью о ворсистый коврик, собираясь встать, но… ощущаю какую-то странную удлиненную выпуклость. Да ладно! Снова провожу пальцами по нащупанному «эльдорадо» и понимаю, что таки да! На лицо невольно выползает лыба, растягивая губы от уха до уха. Небось, выглядит это настолько безумно, что тотчас слышу:       — Че, малыш? — Матвей глядит на меня участливо и настороженно. — Развезло все-таки?       — Не, просто Дегтев хоть в чем-то, но не оригинален и даже простоват, — с хитрым прищуром смотрю на друга и закусываю губу, надеясь, что там именно то, о чем думаю. — Опля! — заговорщицки подмигиваю и жестом фокусника приподнимаю край коврика. А там…       — Ебать! Ключ! — Матвей радуется как малое дитя. — Зайдем? — приятель полон злого энтузиазма.       — А вдруг он нарочно? — подсознательно начинаю ссыковать и давать заднего. — Может, клининг или еще кто прийти должен. Так зайдем, а там сигнализация — нас под белы руки и примут. И по башке настучат.       — Да лан, ссать-то! Мы же туда-обратно! «Сердечко» твое на столе оставим и на выход. Придет, увидит и ему будет приятно.       — Приятно, что кто-то без договоренности с ним по его хате лазил? Такое себе счастье.       — Вот ты ссыкливая жопа! Да не сделает он тебе ничего, вы ж шпилились, значит, не безразличен. Ну и всё, спустит тебе Змей эту маленькую шалость. Давай, говорю. Открывай!       Взвесив за и против, все же решаюсь на мини-преступление. Вставляю ключ и проворачиваю дважды до щелчка. Нажимаю ручку, и усмиренный дверной монстр мягко подается внутрь. Матвею не терпится освоить новую локацию. Меня мягко пластают по косяку, а приятель протискивается вперед, выпрыгивает из ботинок и прям в верхнем шурует в комнату.       — О, ебать! Малыш, мой герой! И правда, кружке кранты! — кричит он из гостиной.       Никак не комментирую его восторги и мягко прикрываю дверь. Лишние уши и глаза в таком деле ни к чему. Разуваюсь и прохожу следом.       — Он еще и курит?! Ебать красавчик! Или это твои? — Матвей бодрым зайкой-энерджайзером скачет по комнате, громогласно докладывая обо всех сделанных им находках и открытиях. Чувствую, что теперь уже его нельзя оставлять без присмотра, а то извиняться перед Платоном придется не только за кружку.       — Эй-эй, куда, положь! Не трогай ничего! — выдергиваю из его руки сигаретную пачку и кладу на белый глянец, а рядом ставлю извинительный презент. — У него же феноменальная память, сдвинешь на чуть-чуть, а мне втык! Скажет ещё, что я у него тут шарился!       — Все путем, не кипишуй, сладкий. Да, небогато живет наша профессура… Я-то думал у Змея хата большая, а тут… Не-не, зуб даю, что прав! — Матвей ходит взад-вперед и сует нос в каждый ящик-шкафчик. Я за ним прям не поспеваю, хвостом мотыляясь. — По-любому он тут так, ночует на неделе, а живет как все приличные люди за городом…       — Ага, и бабла у него не меряно. В швейцарском банке, — с сарказмом отзываюсь я, — аккуратнее там шастай! Вон осколки блестят, напорешься пяткой, сам ковырять будешь или в травму поедешь! Так и знай!       — Вот ты злюка, сладкий! А давай хуй ему нарисуем, а?! А то че, от тебя «сердечко», а я так? Я, может, тоже его удивить хочу… Приятно, — берет черный маркер и в какие-то секунды на доске появляется вполне себе узнаваемая непристойность.       — Бля, Тюш, ты ж в говно… — тяжело вздыхаю и опускаюсь на стул, смиренно пережидая приступ заборного творчества. — Заканчивай, стирай все и на выход, пока никто не пришел. Ты где бутылку оставил, чучело?       — На этаже… — бурчит Матвей. На удивление координация у него на высоте, во всяком случае, приятель вдумчиво добавляет штрихи к своему художеству — педантично выписывая волоски на яйцах. Спустя полминуты творец сдвигается влево, открывая обзор. — Во!       — Молодец, пятерка, а теперь стирай все, — закатываю глаза, сто раз уже пожалев, что пустил этого засранца в чужую квартиру.       — Марик, ну давай оставим… — ноет художник и просительно заглядывает в глаза. Вот жопой чую, если заартачусь сейчас, то друже в разнос пойдет и тогда капец.       — Оставляем и валим? — предлагаю компромисс, лишь бы побыстрее съебаться отсюда.       — Да! — победно выбрасывает кулак Матвей и срывается в прихожую.       — Ну хоть так, — встаю, задвигаю стул, креплю упавший маркер на подставку и вздыхаю, глядя на доску. Мда, влетит мне, конечно, за этот хер, но это лучше, чем, если нас спалят на незаконном проникновении. Еще не хватало для полного счастья отхватить уголовку первого января.       Мы обуваемся и выходим. Закрываю замок на те же два оборота и прячу ключ примерно в то же место, откуда взял.       — И куда теперь? — спрашиваю у Матвея, который обнимается с уже пустой бутылкой. Успел, зараза.       — Как куда? Ясен пень ко мне! — он вызывает лифт и поворачивается. — Твой квест мы прошли честь честью, теперь поможешь с моим.       — С уборкой, что ли? — фыркаю, предположив единственно возможное.       — Ага, сладкий. Должок за разбитый нос, — он довольно лыбится и осторожно трогает чутка опухшую и покрасневшую переносицу.       — Согласен, долги надо платить, — вздыхаю я, и мы заходим в прибывший лифт.