Эгоист

      Не понимаю, как так получилось, и в какой конкретный момент времени все пошло наперекосяк с моими планами и разумностью, но сейчас… Смотрю на Марка и отчетливо понимаю, что меня переполняют давно позабытые теплые и нежные чувства. И не вспомнить, когда в последний раз ощущал нечто подобное. Эх, размяк, как какой-то желторотый сопляк, ей-богу… Сам себе поражаюсь.       И даже исподволь наблюдая за тем, как полуголый Марик мучает у доски определители и матрицы, хочется сгрести его в объятья и никуда не отпускать, чтобы продлить эти мгновения абсолютного душевного уюта. Но это все потом, а сейчас:       — Ну, ё-маё, Ткачев! — осекаю, стоит заметить очередную хрень в вычислениях; опять на те же грабли… Вздыхаю, качаю головой, нехотя вылезаю из-за стола и в два шага оказываюсь рядом с донельзя удивленным бандерложьим ребенком. — Сто раз же говорено-переговорено, ну? — Реснички хлоп-хлоп. — Вспоминай! Чтобы получить произведение матриц необходимо элементы в строках первой матрицы умножить на элементы в столбцах второй матрицы, а ты чего творишь? Вдолби себе это уже куда-нибудь, а… — забираю у пацана маркер и почти любовно стучу колпачком по блондинистой макушке. — Марик, строка на столбец, а не столбец на строку.       Чудо страдальчески прицокивает и закатывает глаза так, словно хочет заглянуть себе под черепушку и провести ревизию бедовых извилин. Психанув, прямо так, — игнорируя стерку, — ладонями, резко стирает все вычисления. Ну чисто ребенок-поросенок. Или, скорее, тролленок или огренок.       — Поздравляю, Марк Константинович, — касаюсь его руки, когда психи малость поулеглись, — мановением руки скосплеить болотного огра — не каждому дано. Под цвет глаз, надо полагать, старались?       Реснички снова хлоп-хлоп, а в зеленых глазах полное непонимание, даже скорее охуевание. Бандерлог и есть. Привычная картина, хех. Чтобы быстрее дошло, беру его за руку и аккуратненько разворачиваю ладонью вверх. Наглядно демонстрируя результаты его же психов. Совершенно чудесный радикально-зеленый цвет. Шрек с Фионой бы обзавидовались, ей-ей.       — Ля! — экспрессивно вспыхивает Марик и принимается лихорадочно ухудшать свое состояние, пытаясь исправить неисправимое. Во всяком случае, голыми пальцами.       В идеале стоило бы его отругать за матерщину, но я лишь от души смеюсь не в силах сдержаться — ну милота ж, особенно когда злится и психует. Пока поросенок сопит и пытается вогнать краску поглубже в подкожный слой, чтоб, видно, этакой красоты на подольше хватило, сгребаю его в объятья и утыкаюсь носом в светлые вихры, вдыхая аромат своего же шампуня. Ох, что-то меня прям совсем пробило на телячьи нежности… Горе-математик, прочухав, что никто его гнобить не собирается, перестает терроризировать несчастные зеленые лапки и расслабляется, тут же охотно приобнимая меня за талию. Эх, пропала футболка. Ну и фиг с ней!       — Никогда не пойму эту хрень, — отстраненно слушаю тихий страдальческий бубнеж, впитывая кожей теплое дыхание, щекочущее яремную ямку; мурашки аж мурлычут от удовольствия и требуют исполнить то же самое на бис.       — Ну-ну, студент, выше нос! А вообще, говорят, дабы постичь секреты математики… — немного отстраняюсь и заглядываю в его глаза, — нужно отключить всё вот тут, — мягко тыкаю указательным пальцем ему в грудь. — Ибо царица наук не терпит излишней эмоциональности, приветствуя лишь хладный разум и трезвый расчет. Смысл же сей дисциплины и вовсе можно понять лишь по результатам глубоких размышлений. — Внимательно всматриваюсь в Марка и после недолгой паузы продолжаю: — Иными словами, великую гармонию и строгую красоту чисел и формул нельзя оценить органами чувств, а исключительно путем интеллектуального анализа.       — Звучит красиво, — моё счастье вздыхает и горестно упирает взгляд в пол, — но, если честно, я ни хрена не понял. — Ну прелесть же! Кажется, еще чуть-чуть и смущенный разобиженный на жизнь недоросль заплачет от бессильного отчаяния.       — Советую сменить тактику. Отключи эмоции и сразу увидишь прогресс, — убираю прядку с его лба за горячо алеющее ухо. — Вот и весь секрет, ясно?       — И как это сделать? — снова вспыхивает Марик, начиная сопеть обиженным ёжиком, встопорщившись во все стороны виртуальными колючками. Даже в глазах что-то такое грозно сверкает. Прям бедово-героическое. Храбрец мой. Виноватого нашел, да? — Я ж все время на вас отвлекаюсь?!       — А, значит из-за меня всё… — я наигранно свожу брови и вытягиваю губы в тонкую линию. Даже поворачиваюсь спиной, якобы собираясь выйти из комнаты, — ну так, давай, собирай манатки и шуруй в отчий дом. В тишине и покое догрызать гранит науки.       — Нет! — меня хватают за запястье и стискивают горячей потной ладонью, удерживая. Ё, мне теперь точно с ним на пару отмываться! — Я не про то…       — А про что? К слову, не ты ли обещал… — разворачиваюсь и махом впечатываю Марка в ближайшую стену. Без травм, но доходчиво, типа — не рыпайся. Белые зубки клацают, реснички хлопают, а челка падает на лоб. Мальчишечка в явном обалдении от столь резких перепадов моего настроения. Окончание фразы шепчу в губы, которые так и хочется зацеловать: — …что станешь лучшим на потоке, м? И что, мол, я буду тобой гордиться?       — Ну да, говорил… — он вконец тушуется и, видимо, от нервов, а может, и от нарастающего возбуждения, принимается мять-комкать край футболки.       — Ну и куда тогда подевался весь твой энтузиазм, малыш? — двумя пальцами приподнимаю узкий подбородок и провожу языком по нижней губе, прикусываю, и веду носом по нежной шее вверх. К уху. И шепчу, обдавая липким жаром: — Учти, Марик, я себе цену знаю и не собираюсь заводить отношения со всякими неучами, ясно?       — О-отношения?.. — голосок хрипит, дает петуха и смолкает.       Я ухмыляюсь, получив ожидаемую реакцию на провокационные слова, и, насладившись пару мгновений маленькой победой, отвечаю:       — Да. И дважды очевидное повторять не намерен, — стараюсь говорить как можно строже и отшагиваю. Любуюсь зелеными озерами, в которых плещется робкая надежда на невозможное. Ох, Марик… Счастье мое доверчивое. Губы сами собой расползаются в улыбку. — Так, я сказал — ты услышал! Пойду, чай заварю, — опираю Марка о стену и ретируюсь на кухню, боясь позорно расхохотаться. Остановившись в арке, поворачиваюсь и спрашиваю:       — На тебя-то делать?       — Да! — и голосок такой счастливый, звонкий, что его «да» наверняка расслышали все мои соседи.       Делаю пару шагов, но не выдерживаю и снова оборачиваюсь — Марик уже вовсю скачет у доски; маркер так и мелькает, покрывая белый глянец забавными хвостатыми иероглифами. Ай молодца, вот это замотивировал — прям горит студент! Эдак мы за сегодня несчастные матрицы и поборем. Так бы сразу… А то строит из себя не пойми кого, хотя мозги у парня точно имеются, нужно только их включать не забывать. Или заинтересовывать вовремя. Чем-то важным.       Прохожу на кухню, наливаю воду, щелкаю кнопкой и, достав френч-пресс, приступаю к чайному церемониалу. Процесс священнодействия прерывает тихое жужжание и вибрация в домашних штанах. Вытягиваю трубу на свет и вижу знакомый номер — Олег.       Не знаю с чего, но аж передернуло всего. Не хочу. Сделаю вид, что не услышал или что телефон разрядился, или ещё чего, да мало ли отмазок, чтоб не принять звонок? Потом перезвоню. Как-нибудь. Может быть. Когда пойму, как и на чем строить с ним дальнейшие отношения и стоит ли вообще припоминать непонятные подкаты. Вдруг Олежа был в хлам и толком не помнит, чего мне наболтал и в чем признавался. Пьяные бредни можно и простить.       — Платон Серге-е-еич! — боже, ну зачем так орать-то… Что могло произойти за пять минут моего отсутствия? Причем почти что в непосредственной видимости?       — Можно и снизить децибелы, Марк. До полной глухоты мне ещё далеко, — замираю в арке, опираясь о косяк. — Ну, где горит?       — Проверьте, пожалуйста, — мое мегаваттное солнышко лучезарно улыбается, смущенно ерошит волосы и отходит в сторону, освобождая обзор на свое практически граффити или клинопись. Определенно ему в шифровальщики надо. Оторвут с руками.       Итак, что у нас тут… Ах да, матрицы. Бегло просматриваю строчки, проверяя на общую рациональность вычислений, и понимаю, что вроде все норм. В глаза ничего не бросается, а значит, грубых ошибок нет.       — Удивительно, но… — от легкого шока даже запинаюсь, не зная, что сказать. Обычно-то я его терроризировал и тыкал носом в ляпы, а тут и придраться не к чему, — вроде все верно. И все теты на месте. Вернее, девятки. То ли я к ним привык, то ли ты их начал нормально писать… В общем, хвалю. Молодец!       — Значит… — он смущается и, чтобы хоть чем-то занять теперь уже равномерно зеленые со всех сторон руки, начинает стирать с доски. Правда, на сей раз губкой, слава богу! — Теперь вы будете со мной встречаться?       Поспешно прихлопываю рот ладонью, пытаясь сдержать смех, и, успокоившись, говорю:       — Следуя твоей логике, мне следует встречаться чуть не с каждым студентом, умеющим всего лишь перемножать матрицы, — прохожу в комнату и сгребаю бумаги на край стола. Чай все-таки пить собираемся. — Не кажется ли тебе, что это слишком уж… просто? — Невольно отмечаю, что радостный блеск в глазах Марка заметно притухает, поэтому поспешно добавляю: — Вот как начнешь хотя бы диффуры решать, тогда и подумаю.       — Диффуры? — Марк садится за стол, но не прямо, а как-то умилительно по-домашнему, поджав ногу под себя. — Звучит так, словно вы матюгнулись.       — Ох, Марик… Это не матюги, а общепринятое сокращение от «дифференциальных уравнений», — разъясняю, понимая, что меня и не думают подкалывать — он реально многого не знает. Потому как математика его интересует постольку-поскольку. Бедный, и это ж только азы…       — Да? — он явно смущен собственной дремучестью, отчего тяжко вздыхает и снова принимается машинально тереть-оттирать и без того уже раздраженную кожу, надеясь вернуть рукам естественный цвет, явно не понимая всю безнадежность своих попыток. — А, ну… Спасибо, теперь буду знать.       — Ты неисправим… — заканчиваю с систематизацией разрозненных бумажек и присаживаюсь за стол. — Давай сбегай-ка на кухню, чайник как раз щелкнул.       Малой тут же подрывается, цепляет ножку стула и чуть не наворачивается носом в пол, но чудом ловит равновесие, что его и спасает, позволяя покинуть комнату живым и невредимым. Провожаю его теплой улыбкой, надеясь, что на обратном пути он не кокнет чайник. Черт. Может, все-таки пойти помочь? Или хоть проконтролировать. Кипяток же!       Мои тревоги прерывает стандартный рингтон входящего; на автомате бросаю взгляд на зажегшийся экран телефона, даже не подозревая, что он окажется миной замедленного действия. Лишь прочитав сообщение, понимаю, что адресовано оно не мне. Но поздно, нейроны уже обработали новую инфу, что бамкнула по мозгам хорошей такой дубиной: «Ну что, успел пошпилиться с Дегтевым?»       Сердце ёкает и пропускает удар, а потроха скручивает так, словно я уже пропустил — и не раз — неслабый прямой под дых.       — Платон Сергеич? — от шока даже не заметил, что Марк вполне благополучно доставил поднос с френч-прессом, вазочкой рассыпчатого печенья и парой белых чашек.       Видимо, заметив моё состояние, он тянет шею в сторону своего телефона, на который я продолжаю пялиться как загипнотизированный, но время упущено, и экран снова радует благословенной чернотой.       Правда Марка это не останавливает. Зеленоватая ладонь тянется к дорогущей игрушке и свайпает по экрану, чтобы понять, че ж это я так подвис-то. А спустя секунду мордаха бледнеет. Едва не равняясь цветом со столом. В зеленых глазах дикий испуг, нежный рот приоткрыт в немой попытке что-то сказать, да, видимо, страх не дает это сделать. Да, малыш, я успел прочитать… У меня подрагивают пальцы, а внутри взбухает адская смесь из разочарования, негодования и, как вишенка на торте, паники, что для меня ну совсем не свойственно.       — Ты… — даже не знаю, как верно сформулировать мысль и сглатываю, поджимая губы.       — Нет! Платон Сергеевич, все не так! — он выставляет руки вперед, голос взволнованный, но решительный, хотя паскудник моментом отскочил на пару шагов — видимо, инстинкт самосохранения подсказал поберечь-таки шкурку и держаться подальше. — Я все объясню! Клянусь! Матвей мой друг и я, по пьяни, ляпнул, что вы мне нравитесь и… — Марк частит и лихорадочно пытается оправдаться, но… я его не слышу. Вернее, его слова до мозга не доходят. Ну ещё бы — сейчас все мощности заняты другим — поиском выхода из безвыходной ситуации.       Вижу, как его губы шевелятся, как Марк отчаянно жестикулирует, пытаясь меня в чем-то убедить, а я, как за стеклом — ничегошеньки не слышу. В голове вакуум, в висках стреляет, в ушах звенит противно, будто комариная стая прям внутри вьется. Шарики-ролики усиленно шуршат, анализируя глубину жопы, куда я угодил по милости болтливого бандерлога, и пока что, кроме общей хуевости всего и вся, ничего дельного сообщить не могут.       Боже-боже, кто-то еще левый в курсе наших игр, что само по себе может создать в будущем колоссальные проблемы. Если поползут слухи — карьере конец, да всему кранты — сфера образования даже намеков на подобное не прощает. Черт, столько лет адовых усилий коту под хвост! Но мозги шуршат, предлагая варианты. Первый, Марк просто, не подумав, сболтнул кому, второй, тоже распустил язык, но уже намеренно, решив прихвастнуть, и третий, что много хуже первых двух, потому как пацан или поспорил, или его взяли «на слабо», а я, дебил, попался как последний лох. Черт, мыслей и гипотез слишком много!       Понимаю, что Марк молчит, а значит, уже высказался и ждет моей реакции. И?! Как реагировать? Если наору и устрою скандал — испугаю и все. Может, обойдется? Ладно, соберись, тряпка! Для начала недурно бы услышать всё, так сказать, из первых уст, чтобы точно знать что и откуда прилетит.       — Так, звони ему! И по громкой, — командую я, — желаю своими ушами слышать, что вы там перетираете за моей спиной.       — Платон Сергеич… — мой низкий и решительной рык явно до чертиков пугает Марка, светлая макушка поникает, голос дрожит. — Я… Может, не надо…       — Марик, если все так, как ты мне пел, чего бояться-то? Или… ты меня все-таки обманываешь? Звони, кому сказал! — улыбаюсь по-змеиному, прям чувствуя, что сейчас все карты вскроются.       Марк всхлипывает и снимает блокировку с телефона. На фоне отвратной фотки чьей-то публичной дефекации в вазу с пуншем идут гудки. Ужас какой, ну и нравы. Смотреть противно. Отворачиваюсь к окну и просто слушаю.       — Хей! — из динамика несется бодрое-звонкое. — Марик, ты как там, живой?! Красава! Я-то думал, раньше третьего не встанешь, столько дряни своей вчера повылакал. И вдруг!       — И тебе привет, Матюш, — Марк явно растерян, голос дрожит, хоть мальчик и храбрится, пытаясь не показать страха. — Да не, норм всё. Даже без белого друга обошлось.       — Ауф, круть и уважуха! Прям горжусь тобой, малыш, растешь… А мне, прикинь, хуевенько, но держусь. Но не о том. Слышь, ближе к сути. Как там твой краш? — голос неуловимо меняется на игриво-томный и противно-жеманный. — Уже подставил Змею Сергеичу свою распрекрасную жопку?       — Вот ты токсик! Траблы и жиза заели, или просто завидно, хули шеймишь-то?! Задолбал! — агрессия из Марка так и хлынула, включая на полную защитные механизмы.       — В смысле? — искреннее удивление его визави четко дает понять, что какой-то разговор на эту тему у них был, а значит, мелкий бандерлог действительно что-то от меня скрывает. Ну-ну. — Ты ж сам плел про великий таргет. Мол, как трахнешь Змея, так и вернемся к разговору о «снова вместе». Я ж потому и держу руку на пульсе. Так сказать, бдю, считая секунды.       — Ишь ты, бдит он. А вчера орал по-другому… — поворачиваюсь к Марку и наблюдаю его виноватую-виноватую моську. Мда, обманщик из него никакой. Мальчишке явно не по себе, а ещё ему жутко неловко и стыдно. — В полете решил переобуться?       — Ну так, я это… Бухой был и обкуренный, вот ревность и взыграла! Сорян, сладкий, ты ж знаешь, как я тобой дорожу. И…       Тут я не выдержал, потянулся к телефону и вжал красный кружок. Хватит. Довольно этого цирка, в голове и так весь нехитрый пазл уже сложился.       — Ты с ним в отношениях? — спрашиваю в лоб, чтоб не ходить вокруг да около.       — Нет! Точнее… — Марк запинается. Краснеет аж до нервных пятен на шее. Молчит, кусает губы и мнется с ноги на ногу. — Раньше, да. Но сейчас мы просто друзья!       — «Просто друзья», которые по дружбе иногда друг друга пялят-жарят? — буравлю его взглядом, пытаясь понять насколько ж все там сложно и запутано.       — Пл…       — Не ври! — рыкаю и впечатываю кулак в стол. — Иначе, клянусь, это будет наш с тобой последний… Окончательный разговор, Марк.       — Да… — глупый мальчишка заливается краской уже по самые брови и до крови закусывает губу. Судорожно вдыхает-выдыхает, жмет костяшки до белизны и нехотя, тихо-тихо, признается в том, что и так понятно. — Было. Недавно.       — Святая простота… «Было. Недавно». Класс! Но ситуации не проясняет. Не сходится как-то, малыш, понимаешь? — вальяжно откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, закрываясь. — От меня-то тебе что нужно? Или твой заботливый трахаль настолько плох, что решил приискать ему замену? Или ты настолько ненасытный, что одного ебаря тебе уже мало?       — С вами все иначе, — он стыдливо смотрит на меня, как котенок, пойманный с поличным за осквернением хозяйских ботинок.       — Что «иначе»? — злорадно оскабливаюсь. — Член больше? Рука жестче? Марк, пойми, мне давно не двадцать. И вот эти все игры в драму мне не нужны, нет у меня на них ни сил, ни времени.       — Никакой драмы не будет…       — Да неужто… — наигранно цокаю, — и как, прикажешь, тебя делить, м? — уровень сарказма уже зашкаливает. — Или, может, график посещений составишь, чтоб накладок каких досадных не вышло? О, понял, как в больнице, да? По талончикам? — мерзенько хмыкаю, представив себе эту дичь. Но, как по мне, попал я чуть не в яблочко.       — Я не шлюха, — Марк резко вскидывается, глазищи зло сверкают, слова цедит сквозь зубы.       — Да? — брови сами по себе стремятся уползти куда-то за кромку волос. Я беру френч-пресс и, придерживая крышку, наклоняю, чтобы налить чай. — А со стороны выглядит именно так.       — А вы много на меня смотрели-то? Я ж, по ходу, для вас вроде зверушки забавной: хотите — гладите, хотите — пинаете! — Сорвался-таки, и точно, Марк махом выхватывает мою чашку — слава богу, пустую — и хряпает ею об стену, фарфор глухо дзинькает и взрывается осколками. — Вот только не надо всех мерить по себе!       Если честно, таких лютых психов я не ожидал, оттого, наверно, и замер. Сижу, глазами неверяще хлопаю, а из френч-пресса чай льется. Прямо на стол.       — Но! Чего б вы там себе ни думали, я не трахаюсь направо-налево! И то, что меня к вам тянет — не распущенность, а лишь доказательство искренности и глубины моих чувств к вам! — выпалив все это на одном дыхании, Марк замолкает. На бледных щеках ходят желваки, на виске бьется жилка. Но уже через минуту, после глубокого вдоха, мальчишка снова решительно вздергивает подбородок и яростно отчеканивает:       — А если вы всерьез променяли свою жизнь и способность чувствовать на все эти дурацкие матрицы и диффуры, то это только ваши проблемы!       Пару секунд он стоит вытянувшись в струнку, хоть и трясется как осиновый лист. Я же молчу и, осознав, что эпичной развязки не предвидится, Марк как-то разом сдувается, никнет и начинает споро запихивать вещи в рюкзак.       В груди режет и жмет. Болит и ноет. Ну да, вечно я крайний. У всех. И все же… Чего ж так сердце-то ноет… Ерунда какая-то: накосячил он, амуры крутит сразу с двумя тоже он, язык без костей тоже у него, бандерлога болтливого, а дерьмово чувствую себя почему-то именно я!       Сгребаю со стола сигареты, зажигалку и вываливаюсь на балкон — мальчишка сейчас свалит, а я смотреть на это не хочу. И провожать его… Тру грудь, где все сильнее давит и жжет. Плевать, пройдет. В домашнем на балконе свежо, если не холодно. Передергиваю плечами и ёжусь, но возвращаться в тепло за пальто или кофтой не вариант. Подкуриваю сигарету, затягиваюсь, и на мгновение боль отпускает. Становится легче. И тут по мозгам бьет мягкий хлопок доводчика — ушел все-таки.       Может, оно и к лучшему? На что я вообще рассчитывал? Какие на хрен отношения? Тридцать лет без них жил и еще столько же протяну. Вздыхаю. Во рту горчит. Открываю раму и вдыхаю чистый морозный воздух. Вижу, как Марк ныряет в такси… Моё глупое ветреное счастье удирает без оглядки. Захлопываю раму и вжимаюсь лбом в стекло. Черт бы побрал эти чувства!       В кармане штанов снова вибрирует телефон — кому это я, интересно, понадобился? Неужели снова настырный друг Олежа? Проспался и решил спасти остатки недодружбы? Нет, ошибся — на экране высвечиваются цифры, что мозги упорно переводят как «угол квадрата в окружности». Значит, отец.       Прикладываю трубку к уху и нехотя принимаю вызов: — Алло.       — Думал, не возьмешь, — его голос привычно тверд и деловит.       — Могу сбросить, чтоб все шло по твоему плану, — срываюсь и язвлю.       — Не стоит. В противном случае я просто приеду к тебе, — меж нами повисает молчание, которое прям можно пощупать. Я тихо обалдеваю, переваривая вводную, а отец, наверно, ожидая так и не состоявшейся ехидной пикировки, теперь собирается с мыслями. — Сын, мне нужна твоя помощь.       — Слушаю, — вминаю окурок в пепельницу и захожу в тепло.       — Это не телефонный разговор, а… — он снова умолкает, видимо, подбирая что-то нейтральное, — связано с семейными делами. Машина за тобой уже вышла.       — Я ещё не согласился! — взвиваюсь, совершенно по-детски протестуя, потому что вполне цивильное «семейные дела» на самом деле переводится как «наркота» и все, что к этому прилагается.       — А я ни о чем и не спрашивал, сын. Я сказал, что мне нужна твоя помощь.       — Не в настроении, — сажусь на корточки и складываю горочкой крупные черепки, невольно вспоминая, мамино любимое: «На счастье, Тошик!» Да уж, привалило так привалило.       — Сын, не груби. И потом, твоим вымороженным нейронам любые эмоции чужды. Короче, возражения не принимаются. Ты располагаешь тем, что мне требуется, и я это получу. Так или иначе, — от этого жесткого приказного тона хочется рвать и метать, но… Я молчу, ероша кучку осколков на полу. — В общем, собирайся. И не вздумай дурить. Если что, ты меня знаешь. Продолжим разговор дома. Через час.       Так и не дождавшись моего ответа, отец отключается, оставив меня наедине с моими мыслями. Пиздец. Убираю телефон в карман штанов и поднимаюсь, захватив-таки с пола горсть глянцево-белых лепестков-черепков.       Ох, ё. Как ни хотел я держаться подальше от всей этой грязи, но выбора нет. Отец слово всегда держит и первое, что перекроет — это финансы. Потом, если буду упорствовать, ещё каких проблем подкинет. Потом ещё и ещё. Любовно, по-семейному. А под конец меня все одно к нему приволокут. Так стоит ли ерепениться, если плетью обуха не перешибешь?       К тому же, да, остаться без денег перспектива так себе. Гонор это, конечно, круто, но со своими загонами и хотелками, на голом окладе долго не протяну. А руки у отца длинные, того не отнять. Не удивлюсь теперь, что все мои левые халтурки, кои и позволяли до недавнего времени ни в чем себе не отказывать — с самого начала жестко контролировались и санкционировались семьей. Так что, да, обложили по всем фронтам. А значит, в темпе умываться-собираться и ждать сопровождение.

***

      Выхожу из подъезда и смотрю по сторонам, пытаясь определить, какая из машин, припаркованных у дома, прибыла по мою душу. Стою-туплю, пока не замечаю черный тонированный гелик, что лениво моргает фарами метрах в тридцати от подъезда.       Матерюсь и схожу с тротуара, сразу увязая в вязком хлюпающем месиве из талого снега и грязи. Нельзя было ближе припарковаться, что ли? Мест же до хрена! Загружаюсь в натопленный кожаный салон. Специально на заднее, по диагонали с водителем — неизвестным мне дюжим неразговорчивым мужиком. Бросаю хмурый, недовольный взгляд в зеркало заднего вида, где встречаю ровно такой же — колкий и волчий. Гляделки длятся не долее полуминуты, после чего срабатывает блокировка дверей, и машина мягко трогается. Так и едем, без разговоров и расшаркиваний.       Всю дорогу я думал о том, в каком же деле отцу потребовалась помощь. И главное, почему именно я и при чем тут аналитический склад ума и мои математические таланты. Траблы с черной бухгалтерией, что ли? Неужели за десять-то лет толкового молчаливого учетчика не нашли? Очень сомневаюсь. За деньги сейчас кого хошь нанять можно! Непонятно, в общем, не сходится каменный цветок, хоть ты тресни. Короче, вопросов снова тьма, а ответов — пшик. Ну что за день!       Погрузившись в свои мысли, и не заметил как гелик тормознул перед въездом в загородный особняк. К нам тотчас подскочил охранник, а водитель опустил боковое и по-военному отчитался:       — Пассажир на заднем — Дёгтев-младший; багажник пуст.       Служивый кивнул одобрительно, но багажник проверил и мою морду лица с планшетом сверил, после чего высокие створки дрогнули и поползли в разные стороны. Оказавшись во внутреннем дворе, я понял, что тут почти ничего не изменилось. Все тот же забор, тот же узор кованых черных ворот, те же клумбы, фонари и сторожевые красавицы-туи, которые так любила мама. Разве что ещё больше вымахали, заматерели и округлились.       Гелик мягко прошуршал шинами по узорной плитке и остановился, высадив почти у входа в прикинутый, как выражаются мои бандерлоги, трехэтажный коттедж. Я тянул время, как мог: вылезал не торопясь, шел нога за ногу и все равно оказался не готов к «горячему» семейному приему. Не успел взяться за перила, как массивная дверь распахнулась и мне навстречу вылетела фурия. Что примечательно, босиком и вооруженная телескопкой, но в классической брючной тройке.       — Какого хуя?! — гремит вместо приветствия, оглашая и двор, и окрестности. Сестрица настроена решительно, и я благоразумно отшагиваю назад, несколько даже приободренный — а вдруг мои таланты уже никому тут не сдались? — А ну свалил на хер, пока зубы и кости целы!       — Какой теплый семейный прием, — мой стеб Лизавете поперек горла, и дубинка взлетает вверх, грозясь нехило отрихтовать мне лицо. Снова отступаю — так-то я сюда и не рвался.       — Лиза! — из глубины дома слышится резкий окрик. Отец явно недоволен. — Прекрати орать!       — На хуй он всрался?! — сестру трясет от злости, но дубинка все же опускается, моментом превращаясь из ударно-дробящего оружия в оригинальную указку. На крыльцо выходит отец. Лиза разворачивается и возмущенно выговаривает: — Пусть пиздует назад в свой алгеброидный рай!       — Это не тебе решать. Я его пригласил. Проходи, Платон, — отец веско кладет руку фурии на плечо и жестом приглашает меня подняться.       А я молчу и смотрю. Выглядит отец сегодня не очень. Прям совсем. То ли проснулся недавно, то ли крепко выпил вчера. Черноволосое чудовище фыркает, смеряя меня ненавидящим взглядом, и грохает дубинкой об узорные плитки, мало заботясь об их сохранности, после чего уносится в дом. Ну что за день-то? Все так и норовят меня в чем-то обвинить и устрашить физической расправой!       Телескопка бодро скатывается вниз, считая ступеньки, и замирает у моих ног. Нагибаюсь и подбираю. Отличная вещь! Эргономичная, тяжеленькая, баланс отменный — такой зазвездят, мало не покажется. Даже пальто из первоклассного английского твида вряд ли бы смягчило удар, так что, слава папе, что вовремя спас меня от этой психованной.       Поднимаюсь на крыльцо, отец устало вздыхает и протягивает руку. Дабы не ковырять старые раны, спокойно отвечаю на рукопожатие, а после отдаю дубинку. Сил нет как надоела эта хуета, а последняя неделя по ней прям рекорды бьёт. Блин, как бы захлопнуть-то свою кубышечку Пандоры, чтоб опять ничегошеньки не чувствовать и тихо-мирно поплевывать на все со своей колокольни. В конце концов, имею же я право на капельку спокойствия и стабильности!       — Не принимай ее слова близко к сердцу, сын, — отец заходит в дом, и я следую за ним. — Просто твой демонстративный уход сильно её задел. Как, в принципе, и всех… — под конец в его голосе слышатся грусть и разочарование. Интересно, мной или ими?       — А я и не собираюсь возвращаться, — отец мягко клацает массивной дверью, а я снимаю пальто и определяю его на рогатую напольную вешалку, — так что их одобрение или остракизм меня мало трогают.       — Может, сказать, чтоб перевесили его в гардероб? — отец проходит дальше, к лестнице.       — Зачем? Я надолго оставаться не собираюсь, — разуваюсь, отставляя ботинки на коврик. Подальше с прохода, чтобы никому не мешали. — Я приехал исключительно по твоей просьбе. Поэтому давай сразу к делу.       — Как скажешь, тогда телефон выключи и оставь в пальто.       — Настолько не доверяешь? — я неслабо удивился и посмотрел отцу в глаза, чтобы понять: шутит или серьезно.       — А разве ты что-то сделал важное для семьи, чтоб я мог тебе доверять? — его лицо — невозмутимая маска, будто беседует со мной о чем-то обыденном, пустяшном, а вовсе не стыдит непутевого сына.       — Согласен, — поджимаю губы, да, мне хотелось напомнить, что до смерти мамы я ради них и горы сворачивал, и чуть из шкуры не лез, но молчу и не спорю. Толку-то? Блокирую телефон, выключаю и кладу в карман пальто.       Мы поднимаемся на второй этаж и проходим в отцовский кабинет. И здесь все по-прежнему — ничего не поменялось: та же мебель, те же безделушки… Словно и нет этой пропасти в десяток лет меж нами. Словно мама сейчас войдет…       — Ну, раз ты весь такой занятой, про здоровье и прочее спрашивать не буду. Итак, к делу. В моей бухгалтерии, оказывается, полный бардак, — отец проходит и присаживается на диван.       Этот степенный шоколадно-коричный кожаный гарнитур из двух парных диванов и вычурного стеклянного столика покупала ещё мама, как и этот мягкий стильный ковер и вообще все вокруг. Прохожу и сажусь напротив, оглядывая кофейный столик, что до сих пор хранит следы моих детских шалостей — процарапанные маминым бриллиантовым кольцом вензель Дегтевых и простым гвоздем — неприличное слово в уголке, за что отец устроил взбучку, а мама, жалея, зацеловала и накормила вкуснятиной. Помнится, тогда в целом я остался проделкой доволен.       Отец смотрит на меня изучающе, прекрасно зная, к чему именно прикован мой взгляд:       — Так вот, Платон, повторюсь, бардак у нас везде. Сплошной и беспощадный. Как в белой, так и в черной документации. Дыра на дыре. Я честно пытался все разгрести сам, но… — он морщится, будто не желая признавать свою несостоятельность хоть в чем-то; сводит брови и все же находит в себе силы озвучить очевидное: — У меня ничего не вышло. Нанимать же кого-то со стороны я больше не хочу. Неприятный опыт. А тогда все было куда проще, прежде чем мы увязали в схему и крупнотоннажные грузоперевозки. — Отец нервно постукивает пальцами по колену, потом, словно опомнившись, сцепляет их в замок, жмет губы, снова хмурится и снова барабанит пальцами по краю стола. Нервничает. Я отзеркаливаю его позу и закидываю ногу на ногу, как и он, подсознательно закрываясь от собеседника. Будучи настороже и не доверяя. — Плюс, сын, я хочу, чтобы ты все систематизировал, максимально наладив учет. Мы здорово расширились в последнее время, включив в сферу влияния еще несколько городов, соответственно, увеличилось и количество контрагентов. И, если честно, я уже во всех этих бумажках потерялся.       — За какой период? — равнодушно уточняю, чтоб хоть понять на какую жопу подписался.       — За последние года… — он пару секунд вдумчиво молчит, видимо, даже это прикидывая только теперь, — два-три, наверно. Ну плюс-минус, естественно.       — Ну ты, барин, и задачи ставишь! Это ж разгребать месяц! — говорю, а сам в ахуе, от своего же огульного оптимизма. Бухгалтерия как болото, где одно за другим тянется и конца и края не видать. Тем более, если не знать, когда оно все кувырком пошло. Там же все базы, всю первичку проверять. Договора перекрестные, ведомости сличать, переписку. Да хрен пойми что!       — А я тебя не подгоняю, Платон, работай. Старайся. Покажи, насколько ты крутой спец по расчетам и систематизации. Внеси посильный вклад в семейное дело. Глядишь, и рты всем заткнешь, и уважение вернешь.       — Можно всю эту макулатуру перевезти ко мне? — не, так-то догадываюсь, что нельзя, но чего б не попытать счастья-то.       Отец устало усмехается, засчитывая попытку.       — Нет, сын. За пределы этого дома ни одна бумажка не выйдет. Работать будешь здесь. Хочешь — оставайся, твоя комната все еще твоя. Нет — значит, придется ездить туда-сюда. Водителя я за тобой закреплю.       Идея неплоха и её стоит обдумать. С одной стороны — никакого желания с пеной у рта сраться с семьей (с той же Лизой, к примеру), а с другой — все равно рано или поздно это предстоит пережить. Не сейчас, так лет через 10-15, когда все же придется вернуться.       — Останусь. Я в отпуске. Покопаюсь, погляжу, прикину. И потом, быстрее начну — быстрее закончу.       — Как скажешь, — отец берет айфон со столика и вжимает быстрый набор:       — Лиза, попроси, чтоб подготовили комнату Платона и занеси ключ от архива, будь добра.       Вообще-то Лиза мне сводная, точнее, она вообще приемная, но всё равно сестра. Уж какая есть. И её маты и вопли я услышал бы и так, без громкой связи — наша нелюбовь взаимна, имеет давние корни и безгранична как космос. Отец, никак не комментируя этот высер мозга, слушает с привычным покерфейсом, а в конце сухо благодарит:       — Спасибо, жду.       Меж нами повисает молчание. Отец просто сидит и смотрит на меня. Ни радости, ни осуждения… Как на забавную зверушку. А меня начинает потряхивать, я вдруг понимаю Марка — я б тоже сейчас с удовольствием чем-нибудь об стену шандарахнул. Не выдержав, брякаю наобум, так как сам ответ меня интересует ничтожно мало:       — Она всегда теперь такая гостеприимная?       — А какого приема ты ждал? — отец неверяще щурится и слегка выгибает бровь, давая прочувствовать всю тупость моего вопроса. — Ты ж сам наплевал на всех. Демонстративно хлопнул дверью и свалил в закат, поставив свой детский максимализм выше приоритетов семьи.       — У меня была причина, — огрызаюсь я.       — Смерть твоей матери для всех стала страшным ударом, но это не давало тебе права забыть о нашем существовании воо… — в дверь номинально стучат и отец тотчас умолкает.       Номинально, потому что, не дожидаясь какого-либо ответа, дверь открывается, и входит Лиза. На сей раз никакой классики — топ, кроссы и джоггеры. Видимо, намылилась в спортзал. Маечка настолько никакая, что взгляд сразу же прикипает к тому, чего у Лизы просто не может быть — драконье крыло, обнимающее девичье левое плечо и заходящее на грудь. Та же татуировка, что у меня, отца и всех членов семьи…       — У тебя… — изумление настолько сильно, что я на секунду немею. — Дракон? Но как?.. — подаюсь к отцу, не в силах сдержаться: — Она же… — но меня тотчас перебивают, затыкая.       — Я потом тебе объясню, — отец пытается замять неловкий момент, но Лиза — это не я. За ней не заржавеет, да и про тактичность сестрица тоже никогда не слышала.       — Объяснять?! Ему! — дверь шарахает о косяк с такой силой, что висящие по стенам картины в рамах вздрагивают и осуждающе покачиваются. Лиза же настроена крайне воинственно: — Много чести! Не надо, пап, я сама! Популярно! — Сестрица в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние, гневно раздувает ноздри и тычет в себя пальцем. — Я! Я лично наладила стабильные поставки синтетики из Китая, что приносит семье стабильный доход вот уже два года подряд! — идеальные брови горделиво изгибаются, а указательный палец обличительно наставляют уже на меня. — А что делал все это время ты, а?! — Сестрица стоит руки в боки и показательно закатывает глаза к потолку. Губы кривятся в злорадной ухмылке, а голос становится томным и издевательски-сюсюкающим: — А-а-а, я зна-а-аю… — И вдруг злобно рявкает, сверкая глазами: — Наш со всех сторон правильный чистоплюй тратил наши денежки, сидя на жопе ровно! — Лиза презрительно фыркает и плюхается под бок к отцу; подается вперед и, насупившись, упирает локти в бедра. — Знаешь, кто ты для меня?       Ну же, Жало, удиви меня!       — Не, ты не Змей, это погоняло ты давно и позорно слил, ты… — она морщит лоб, как в детстве, прежде чем выдать какую-нибудь несусветную гадость, — плесень! Поэтому, вот тебе, Мистер Плесень, ключ от архива, подавись! — она кидает в меня брелоком, который я без труда ловлю. — Заканчивай со своими бумажками и уебывай на хуй!       Да уж, воистину — Жало! Так бы и удавил мерзавку!       — Я выше тебя по статусу! — мое самолюбие идет вразнос, не выдерживая этого сюра, и я скатываюсь на её уровень — вульгарно ору. — И для семьи я сделал предостаточно! Ещё до смерти матери! И потому требую, чтобы ты относилась ко мне с уважением!       — Ха! Вспомнил! Окстись, нет у тебя никакого статуса! — сестрица хмыкает и передразнивает: — Скажите пожалуйста, «предостаточно»! — паршивка кривляется, надувает щеки и «лопает» их, как бы низводя мой вклад до абсолютного ничто. — Вот, что ты сделал, понял! Твой максимум — устаревшие неработающие схемы, которыми сто лет как никто не пользуется! Мир меняется — все меняется! Или, думаешь, контрабанду одним и тем же путем можно возить вечно? Тогда ты ещё тупее, чем я помню! — сестрица нагло хохочет мне в лицо. — Или твои заумные мозги только и могут, что два и два складывать, а?! Про статус он вспомнил?! Умора! Ля, да он ниже плинтуса! Это тебя дядя ещё не видел, уж он бы от души поржал над тобой, умник.       — Отец?! — смотрю на него с непониманием, почему он не осадит нахалку.       — Лиза говорит все по делу. Ты наплевал на семью, а она — на тебя. Я даю тебе последний шанс вернуться и начать все заново. Десять лет — достаточный срок, чтобы залечить раны и двигаться вперед. Пойми, сын, нельзя трынкать грязные деньги, оставаясь при этом белым и пушистым. На последнем Совете было решено доверить тебе работу с бумагами, раз уж у тебя такой талант к цифрам. Хочешь играться в цивила — пожалуйста, преподавать тебе никто не запрещает. Но! Семья всегда и во всем должна быть на первом месте! Я, правда, хотел поговорить с тобой об этом немного позже, но, как уж вышло. Так что, да, как говорится, карты на стол.       — Ну пиздец, — комментирую, уже никак не фильтруя лексикон.       Довольная собой Лизавета строит козью морду, показывает язык и гордо удаляется из кабинета, на прощанье ещё разок смачно хлопнув дверью.       — Слушай, вы серьезно? Синтетик, Китай, каналы сбыта? — вопрос, разумеется, чисто риторический, и отец это понимает, поэтому и молчит, лишь индифферентно поводя плечами. — Лизке б для начала научиться с людьми общаться. Ей-богу, девке за двадцать, а школота ж школотой…       — Поверь, сын, ты в ее возрасте был немногим лучше… — отец коротко выдыхает, поднимается и стремительно шагает к выходу, но вдруг останавливается. — Одного не отнять: тогда и амбиции, и энтузиазм били в тебе ключом. А сейчас? Ай, что говорить! — он раздраженно рубает воздух рукой и кривится. Почти как Лизавета, чтоб её. — Что с тобой сталось, Платон? Был, да весь вышел? — дверь тихо щелкает, а я остаюсь в одиночестве, терзаясь тягостными раздумьями.       Откидываюсь на диванные подушки, по-пацански засунув руки в карманы. На смену возмущению и злости приходит дикая опустошающая усталость. И в какой-то мере обреченность. Мысленно верчу и так и сяк отцовские слова и даже проговариваю их вслух, будто это поможет найти ответ. Ни черта!       — Что стало, что стало? Кто б меня просветил… жить было б куда проще.