Эгоист

      Весь январь пролетел в атмосфере ностальгирующей грусти по тем кратким часам, что я провел с Платоном, и неважно ругал он меня, ласкал или учил математике. Не проходило и дня, чтобы я не думал о нем… Интересно, где он сейчас? Что делает? С кем он? Я теперь в его ЧС, а может, и вовсе возглавляю его? Неужели эта глупая ссора действительно стала концом всему? Помнится, я тогда сутки не выпускал телефон из рук в надежде, что меня все-таки наберут или на крайний случай напишут. Наорет или процедит с холодком, чтоб больше не смел показываться ему на глаза, да… хоть что-то. Хоть какая обратная связь.       Забавно, но чем дальше, тем больше мне казалось, что тот гадкий разговор и вовсе был бредом воспаленного воображения… Потому что ну не может же все кончиться так… Ладно я, дурак, но он-то… взрослый человек и чего только на свете не повидал. Меня сколько терпел. А тут взбеленился почище Матвея. И ведь ни условий никаких не выставил, ни ещё чего… В общем, обида на моего Змея таяла как снежинки на ладони, а вина, напротив, росла и уже грозила погрести под собой.       Мечталось увидеть от него хоть смайлик, пусть и какой позорный… Не хочет извиняться, и черт с этим, не надо! Мне бы хватило и саркастично-язвительного из серии: «Почему с сердечком?» или: «Ткачев, что это за варварство на моей доске?» Ну хоть что-нибудь! Но я так и не дождался ничего… Неужели настолько ему омерзителен, что не заслуживаю ни строчки, ни единого слова?       Хотя с чего ему вообще мне писать? Он взрослый мужик, а я действительно, так, случайный эпизод, мальчишка, с которым он разнообразил свою сексуальную жизнь. Короче, качели были те ещё.       Пару раз я, тайком от Матвея, снова пробирался в квартиру и даже подумывал не заказать ли дубликат, но решил, что это слишком. Я ж не сталкер какой! Но суть не в том — квартира оставалась все так же пуста, и тонкий слой пыли лишь подтверждал отсутствие чистюли-хозяина. Платон явно не появлялся здесь с первого января. Это чертовски пугало. Словно он просто исчез. Испарился. Будто моего Дракона звездным ветром вымыло из этой реальности.       В конце января я не выдержал и снова приехал в эту ебаную квартиру. Открыл, зашел, осмотрелся. Все без изменений: пыль как лежала, так и не тронута, маркерная доска издевательски светит заборным художеством. И ни единого признака того, что хозяин хоть изредка тут бывает. Смотрел я, смотрел, а потом как жахнуло — понял, что больше так продолжаться не может. Это непотребство, совершенно по-хамски оставленное Матвеем… Оно как акт вандализма, как насилие над моим гордым Змеем.       Короче, взял я стиралку и стал уничтожать этот кошмар. Ага, фиг мне, идиотине, два раза̀! Гадский порошок присох, въелся и контур волосатого хрена виден был отчетливо. Я аж застонал. Дебила кусок! Знал же, что максимум неделю можно держать, а потом уж как повезет… От макушки до пят меня окатило холодным потом, зато вспомнил, что когда Тюша шерудил ящички-шкафчики, то в одном из них мелькала куча канцелярки. Где ж эта заветная дверца-то?       Сбитая дыхалка выровнялась, когда вместе с запасом маркеров и сменных салфеток для стёрки нашелся и спрей для особо дурных раздолбаев вроде меня. Фух! За бесконечных пять минут все улики были начисто уничтожены, а я без сил опустился на стул. Усталость вымела злость: и на себя, идиотину, и на ревнивца Тюшу… Почему вообще позволил ему нарисовать эту гадость? Зачем пустил сюда? На кой взял тот ебаный ключ?!       А что, если Платон все же побывал тут?.. Увидел, психанул, собрал вещички и смотался куда на юга. А ключ действительно для клинеров оставил. Дом-то хороший, видео, охрана, то-се. Меня и пускали-то лишь потому, что Платон Сергеевич, мол, ещё до Нового года «распорядились не препятствовать». Хотя, чую, не сносить головы, когда он узнает, что я тут неоднократно без него шарился. Как есть идиот. И не лечусь, и не исправляюсь, а только усугубляю. От этих мыслей на глаза навернулись слезы. Никому-то я не нужен. Видел — не видел, все одно. Главное — не звонит, будто и нет меня для него. Так, ничто и никто, пустое место. А ещё меня грызло подозрение, будто это я… Я выгнал Дракона из его собственного логова.       Как известно, ментальный дрочизм лучше всего лечится физическим трудом. Вот и я, стянул толстовку, подвернул джинсы… Нашел ведро, швабру, чистящие-моющие и… Лишь бы мой Змей разобиженный вернулся. Короче, подмел осколки, отмыл все до блеска, на ноль помножил пыль, вынес мусор… Распаковал подарок, ополоснул и пристроил к остальной посуде на полочку, будто этому «сердечку» там самое место.       А потом я огляделся и решил, что наведенной чистоте нечего прятаться от белого света за наглухо задернутыми шторами. Раздернул и увидел на подоконнике сиротливо ютящийся кактус. Маленький и одинокий, в керамическом горшочке, сером и унылом как мое настроение. Так жалко стало этого брошенку. Чахнет тут один, прям как я.       Ай, зараза! Не, не чахнет — бдит, боец, охраняет. Палец отправился в рот, а сердитый шарик невольно вызвал уважение. Нда, держится стойко и колючка почище своего ершистого хозяина… Эх, а ещё говорят, что эти манкие пушистики — однолюбы и дивно цветут… В общем, не выдержал я, опрыскал буку и в поддон водички ему налил… лелея надежду, что смогу оживить-расшевелить не только сторожевой кактус, но и неприступного Дегтева. Походил-повздыхал, оделся, закрыл квартиру и решил, что всё, больше сюда без приглашения ни ногой.       С тем и уехал. Позже, я несколько раз набирался храбрости (или наглости?) и звонил Платону на мобильный, но ответ был неизменен — приятный женский голос сообщал: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». С каждым днем надежда таяла, а страх крепчал — а ну как я своего Змея больше никогда не увижу?       Извелся весь, изнервничался, на меня даже родители стали поглядывать этак подозрительно. Роберте выдали распоряжение кормить меня любимыми вкусняшками, так как я враз утратил интерес к еде. А на улицу — диво дивное! — мама меня теперь выводила в приказном порядке, ибо я с утра до ночи сидел над чертовой математикой. Ни хрена не понимал и тупо зубрил. Все подряд. Пусть моя любовь безответна и никому на фиг не сдалась, но слово Ткачевых крепко, и раз уж я насвистел стать лучшим на потоке — значит, стану. Хоть с мозговой горячкой, а в ботаны вырвусь!       Да, Дегтеву, скорее всего, насрать и на мое слово, и на меня, он со мной и говорить-то теперь не хочет… Ну и пусть, главное, что хоть так я смогу стать ему ближе. Понять, что он находит в этих чертовых диффурах и матрицах, чем они лучше живых людей?       Короче, родители все чаще держали совет за закрытыми дверьми, а я не расставался с учебниками и задачниками. Забил на все: Тюшу, тусы, клубы… За забор и носа не казал. Тренировал волю, зверел, но от корки до корки зачитал тот первый том, что в книжном посоветовал Платон. Да, было тяжело, да, голова пухла, а разленившиеся нейроны возмущались и отказывались воспринимать материал. Но мало-помалу дело пошло, сдвинувшись с мертвой точки — где-то сам, с оглядкой на ютуб и закрытую группу ВК, где-то мама помогла, подсунув свой старенький институтский справочник-задачник, где-то отец пальцем ткнул в ошибку… А потом… я вдруг правильно решил первую заковыристую задачку.       А когда с другой зашел в тупик… Мне, как и придурковатой мисс Свон, явился ОН. Разумеется, не Эдвард Каллен, а Платон Сергеевич Дегтев. Во всей своей охренительно-доминантной красе. Суровый, нахмуренный и недовольный. То поигрывая указкой, то вертя в пальцах белый конус… Ох-ё, все б отдал, чтоб эти голубые айсберги проморозили меня до костей прям щас, чтоб руки эти сильные вбили в меня ума-разума через пятую точку, чтоб шепот этот вкрадчивый на ухо, чтоб… Просто рядом был. Улыбался, жил, дышал.       Увы, приходилось справляться исключительно своими силами. И с явью, и со снами. Жаркими и мокрыми. Платон же как в воду канул. Матвей был в трауре, когда понял, что заморочился я всерьез и минимум до конца каникул. Осторожно радовались только родители, решив, что бедовое дитятко наконец перебесилось и взялось за ум. Удивительное дело, но, да, математика вымывала лишние мысли из головы не хуже элитного алкоголя. Плюс, никакого похмелья.       Вечернюю же депрессию я гасил-уговаривал мыслями о том, как в феврале пойду в универ и первой парой у нас будет практика по матану. С неуловимым Платоном Сергеевичем. Хоть погляжу на него и, может, приятно удивлю своими успехами. Фантазировал, как меня будут хвалить, воркуя, какой же я «хороший мальчик и умничка». Конечно, все окажется куда проще, что-то из серии: «Хорошо, садись, Ткачев», но даже это для меня теперь как манна небесная, услада для глаз и ушей и бальзам для изболевшегося сердца. Так-то я без чьих-либо похвал знал, что здорово преуспел в постижении зауми царицы наук. С которой я теперь если и не на ты, но хотя бы понимаю, в какой стороне ответ искать, а не просто стоять и глазами хлопать, дурак дураком.       Матвей, к слову, доставал почти каждый день, затерроризировав бедную Роберту, кою я назначил своим секретарем. Её решительно-непреклонное, с нью-йоркским акцентом: «Марк Константинович занимаются и просили не беспокоить», звучало, порой, по три раза на дню. Нет, я его не игнорил и честно отписывался что именно изучаю и какие успехи или неудачи меня постигли. Однако Тюша считал, что я «окончательно помешался», «съехал с катушек» и предрекал, что-де моя зацикленность на садисте-алгеброиде добром не кончится. Но… Матвей был один, а за успешное «погрызание» гранита наук (как альтернативу пьянкам) выступали как минимум трое: мама, папа и мой крестный, в чей отдел меня и прочили после универа. Дегтев не в счет, ему, по ходу, похрен, неучем я выпущусь или без пяти минут академиком.       К слову, с Тюшей я в чем-то был согласен. Да, спятил, да, внутри все тянуло и болело, да, слезливость повысилась многократно, но… Я был до глупого рад, что испытал это чувство. Что узнал, какая она — любовь. Неважно, закончились наши отношения с Дегтевым (почти и не начавшись!) или нет. Ведь когда любишь по-настоящему — главное, чтоб была счастлива твоя половинка. Пусть и с кем-то другим.       Так и пролетели эти четыре недели. Не знаю, что мне готовит завтра, но буду надеяться на лучшее. Хотя… то ли Платон прям с корабля на бал, то ли его суперпамять помахала ему ручкой. А как иначе объяснить его молчание? Ведь не мог он не заметить вылизанной дочиста квартиры? А раздернутых штор? Не мог. С его-то вниманием к мельчайшим деталям! Не удивлюсь если на той сторожевой колючке все шипы считаны-пересчитаны! И недостача давно выявлена. Но Змей молчит. Даже не шипит.       Ох, грехи мои тяжкие… С вечера все валилось из рук, и сна ни в одном глазу. Лежу и пялюсь в телефон, едва не поминутно проверяя пропущенные. Клиника? Она, родимая. Прав, Тюша. Псих как он есть, вернее, безнадежно влюбленный идиот. Времени уже 03:12… Рассвет через пять часов, и пора б вздремнуть или засну прямо на лекции, как последний лох. Закрываю глаза, снова не дождавшись ни звонка, ни эсэмэски.       Примерно до четырех ворочаюсь с бока на бок и пялюсь в темноту. Черт, ну когда уже утро! Устное перемножение простейших матриц не помогает, мне кажется, сегодня я буду первым, кого наругает наша уборщица, тетя Света. Вздыхаю и снова ворочаюсь. Мне бы только увидеть его, посмотреть в глаза, понять, что все у него хорошо… Пусть молчит или ругает, пусть даже не смотрит на меня! Неважно! Только бы жив и в порядке.       Дергаюсь от рассылки Гидромета и сдаюсь, включая бра. Открываю ВК и бесцельно свайпаю ленту, лишь бы убить время, что отделяет от встречи с моим несносным упрямым Змеем. Скольжу взглядом вниз, мысленно отмечая общую дебильность большинства постов. Боже, по ходу, это будут самые бесцельно потраченные два часа моей жизни. Эх, главное, не деградировать в ускоренном режиме, а там можно вставать, умываться-одеваться, впихивать в себя завтрак и мчать в универ.       В рекомендациях выпадает новый сезон «Рика и Морти», и я решаюсь. Ну а че? Все лучше, чем кривиться на безграмотный полумат про краткость каникул и заебавших преподов. Я б, вот, был не против последнего, а очень даже за. Да не светит… Упустил я своего Дракона.       По закону подлости примерно серии на второй-третьей межгалактических приключений меня наконец сморило, а ровно в шесть по ушам проехался рингтон будильника.       Спросонья дергаюсь, телефон летит в тартарары, а я снова без сил откидываюсь на подушки, медленно приходя в себя. Такая херь снилась, не приведи господи. Виски дергает, голова чугунная, в глаза как песка сыпанули. Вздыхаю, вспоминая про великие планы, и подрываюсь в ванную. На все про все трачу полчаса: холодный бодрящий душ, мыльно-рыльные, устранение шухера на голове, всякие новомодные дезодорирующие пшикалки от одного-другого и я снова почти человек.       Правда, зеркало скептически демонстрирует весьма серую посредственность. Нда, я б на себя не польстился. Да и чувствую себя под стать стремному виду. Холодная вода хоть и помогла скинуть сонную одурь, но здоровье не выправила — голова трещит, в затылке стреляет, шею и лопатки тянет, от страха и предвкушения встречи с Платоном нехорошо подташнивает. И руки дрожат.       Повесив на шею полотенце, плетусь назад и вдруг слышу поднадоевший рингтон из-под кровати. Тюша никак переживает — а вдруг у меня все хорошо? Руки в ноги и ускоряюсь, не желая устраивать маме с папой экстренную побудку.       — Здоров, сладкий! — орет динамик. — Как, че? Ваш американский цербер сломался никак? Уже слышать не могу про Марка Константиновича и его ебучую, сука, занятость. Каждый день дергаюсь, не самоубился ль ты с горя, как лошок Ромео по хитрожопой Джульетте.       — Угу, свежо преданье… И не ори, уши вянут. Беспокоился он, как же! В душе я был, не слышал, — бурчу сквозь зубы, обдумывая чего б такого надеть сегодня, чтоб совсем уж бледной поганкой не выглядеть.       — Ладно-ладно, малыш, ты че. Я уж счастлив тем, что твой недовольный голосок слышу. Я че звоню-то, тебя водитель отвезет или, может, подбросить? Я рядышком буду где-то около семи, плюс-минус, — отнимаю телефон от уха и гляжу на экран — 6:32, норм.       — Да, хорошо, как подъедешь, маякни, — перевожу связь на громкую и все-таки решаюсь узнать мнение «зала». — Тюш, скажи, а что из моего шмотья мне больше всего идет, а?       — Че? Сладкий, ты меня огорчаешь. А если честно, то тебя одевать — только портить, — Матвей похабно ржет. — Если забыл, тебе, как и всем нашим, сегодня так себе свиданка предстоит. Хорошо если в живых оставят, а то и костей не соберем, — глумливые подъебки настроения не прибавляют, и мандраж усиливается. — Главное, трусы чистые не забудь, жених. Все давай, и не заебывайся хуйней. Скоро буду.       Матвей сбрасывает, а я решаю, что… он прав — джинсы, футболка и любимая ковбойка будут в самый раз. Насыщенная сине-зеленая гамма выгодно подчеркнула мою «томную» бледность и лихорадочно горящие глаза. Салютую отражению и, подхватив собранный ещё со вчера рюкзак, направляюсь к лестнице.       — Good morning, Марк Константинович! — приветствует меня Роберта и выставляет на стол парующий белоснежный кофейник и яркое блюдо с брускеттой.       — Morning to you too, Роберта, — отвечаю уже на автомате и примерным послушным мальчиком усаживаюсь за стол. За каникулы я так самодисциплинировался, что стал почти билингвом. Н-да, на кого как, а на меня тоска по Платону действует ну крайне благотворно. Я и математику освоил, и английский стал воспринимать как второй родной, и даже повзрослел вроде бы… Если б ещё душа так не ныла…       Домработница, пожелав приятного аппетита, деловито интересуется, вызывать ли мне такси. На что я осведомляюсь насчет Артема Романовича и узнаю, что у нашего водителя какой-то жуткий форс-мажор. Понятливо киваю и сообщаю, что за мной заедет Матвей. Роберта смурнеет, собирает второй поднос и удаляется в сторону родительской спальни, а я уныло рассматриваю очередной гастрономический шедевр и понимаю, что аппетит снова сдрызнул. От запахов мутит, а от ядреного сочетания бело-красно-зеленого рябит в глазах. Поэтому пересаживаюсь на диван.       До приезда Матвея ещё минут пятнадцать-двадцать, щелкаю пультом и бесцельно переключаю каналы — от Первого до Губки Боба, и обратно, и снова по новой. Брюхо крутит, горло сжимает как тисками, обещая, что если туда попадет хоть что-то… Ладно-ладно, понял, не дурак. Наливаю простой воды и цежу, то и дело прикладывая прохладный стакан ко лбу. Таблеткой, что ль, какой закинуться? Совсем хреново как-то. Поиски аптечки, а потом нужного в ней, и скрашивают мучительное ожидание.       Наконец с улицы бибикают условным сигналом, а следом на экран выплывает смайл. Выдыхаю, подхватываю рюкзак и иду в прихожую обуваться-одеваться.       — Привет, друже, — уныло втекаю на переднее сиденье ровера, что Матвею на Новый год презентовали родители, но, то ли по рассеянности, то ли с психу, сильно хлопаю дверью. — Ой, сорян… — виновато ойкаю, прижимаю к себе рюкзак, точно тот сможет меня спасти, если что.       — Бля, ну е-мое, Марик! — Тюша хлопает по рулю и нарочито хмурится. — Учти, сладкий, если по твоей милости, там че разболтается и моя прелесть начнет стучать, я твоей жопке не завидую. — Прикрываю глаза и обреченно вздыхаю. Что-то подсказывает, что Платон опередит приятеля по всем фронтам. А за незаконное проникновение в святая святых и вовсе спалит в драконьем пламени, а что останется, развеет по ветру.       — Но-о… — Матвей лукаво играет бровями и резко подается ко мне, жарко шепча на ухо: — Если жестокий недавака меня поцелует, так и быть прощу ему эту неловкость. — Ох-ё, подловил. Судя по самодовольной белозубой ухмылке — это самый настоящий неприкрытый шантаж. Выхода нет — или поцелую, или меня никуда сегодня не повезут. И я опоздаю в универ, потому как погода — швах и форс-мажор, наверняка, не только у нашего водителя.       Поворачиваюсь к Тюше с намерением отделаться формальным чмоком, но не тут-то было. Стоит нашим губам соприкоснуться, как Матвей перехватывает инициативу. Меня грубо облапывают, а рот банально трахают. Нахальный наглый язык хозяйничает внутри, облизывая-тараня все подряд, будто хочет пометить там все, каждый закуток и впадинку, исследовать миндалины и проходимость горла. А я сижу, дышу носом и глазами хлопаю… господи, насколько же все это не то… Тем более нутро снова сводит, лоб усеивает холодный пот, а к горлу подкатывает тошнота. Протестующе стону и упираюсь ладонями Матвею в грудь, давая понять, что все, харе.       Мокрый душный поцелуй наконец-то прерывается и приятель победно выпрямляется, так и не заметив — или намеренно проигнорировав — моей странной реакции. Даже напротив, он сияет, сверкая коронной улыбкой, и с видом триумфатора давит на газ. Ну наконец-то… Следующая остановка — универ!

***

      Раздался звонок… Пять минут, десять, пятнадцать… А препода все нет. Стоим всей группой у кабинета, подпираем стены да с ноги на ногу переминаемся. Как-то странно… Платон редко опаздывает. Может, реально чего случилось? Поэтому и дома нет, и трубку не берет, точнее, вообще вне зоны доступа… Тогда, да, все складывается. От жутковатых мыслей, что сами собой подкидывали все большую и большую дичь, спутываясь в нечто кошмарное и необъятное, у меня вспотели руки. Он же не уволился, правда? Нет, он не мог так поступить… Не мог бросить всё… меня… вот так, ничего не сказав на прощанье.       — Эй! — Матвей мягко пихает в бок, — малыш, выше нос. Вон, Владимировна чешет, щас, чем обрадует, надеюсь. Вот прикол будет, если Дёгтев свалил, да? — на лице приятеля расползается довольная злая лыба, а из груди вырывается смешок. Тюше явно хочется меня подстебнуть, а мне не до шуток. Лишь дурнота усиливается…       — Всем доброе утро! — лучезарно приветствует куратор и, подойдя к кабинету, перебирает связку ключей в руках, — сегодня занятие проведу я.       — А… — стопорюсь от волнения, голос не слушается и почти пропадает в нужный момент, — Платон Сергеевич?       — А что с ним? — она открывает дверь и проходит внутрь. — Так, заходите и давайте-ка без лишних вопросов, хорошо? — Нарисованные бровки недовольно хмурятся, идеальные губки вытягиваются в тонкую линию — прям видно, как ей неприятны мои расспросы: — И потом, увы, я знаю не больше вашего.       А меня уже трясет как в ознобе и сердце заходится от страха. А в голове бухает набатом: «Что делать? Куда бежать? Кого спрашивать?»       Выгляжу, наверно, стремно, раз Анна Владимировна посматривает на меня с осторожным ожиданием — я последний топчусь на пороге, все никак не решаясь его переступить. Опустив взгляд в пол.       — Ткачев, особое приглашение нужно? — отчего-то наша красотуля принимает это на свой счет — как знак протеста. — Вас не устраивает уровень моей компетенции как преподавателя? Короче, или заходите, или проставлю неявку.       — Нет-нет, Анна Владимировна, извините… — нелепо улыбаюсь, пытаясь взять себя в руки. — Неважно себя чувствую… спал плохо, торможу слегка.       В ритме вальса прошмыгиваю на задний ряд к Матвею, что занял нам места у окошка. Достаю ручку, тетрадь, подрагивающей рукой вывожу дату на полях и… На том моя активность сдыхает.       Куратор бодро расчерчивает доску и приступает к объяснению, а я уплываю все сильнее. Присутствие при полном отсутствии, так вроде это называл Платон. Черт, нет! Называет! Сердце болезненно ноет и сжимает, Матвей неодобрительно хмыкает, строча конспект, а я банально без сил. Даже моргать тяжело, воздуха не хватает… Перевожу взгляд на доску и на автомате понимаю, что всё это знаю — мы вкратце повторяем пройденный материал. Конкретно сейчас — взятие сложных производных, что вызубрено мною от и до, ведь именно на них и завалился тогда на экзамене.       Мысли путаются, вспархивают испуганными пташками и снова сбиваются в переполошенные стайки, и долбят, долбят: «Где он, что с ним…» Еще ночью я был уверен, что скоро взгляну в глаза своему наваждению, получу нагоняй или ледяной взгляд и гордое молчание, неважно! Главное, кончится эта чертова неопределенность, внеся ясность в моё дальнейшее существование. Я лично смогу убедиться, что у моего Змея все зашибись. Пусть и без меня… А стало ещё хуже, потому что его отсутствие откровенно пугает, раз о его форс-мажорах неизвестно даже вездесущей сплетнице Владимировне. Замираю сурикатом и пялюсь в никуда, залипнув в непонятном ничто и нигде.       За что ты так со мной?       Может, опаздывает? Машина сломалась, или в пробке стоит? Всякое ж бывает, да? Но эсэмэску-то кинуть мог… Хотя бы в деканат.       Затылок немилосердно ломит, перед глазами искорки вспыхивают и гаснут… Красиво… если б не одуряющая тошнота, сухость во рту и мерзкая ледяная испарина, отчего футболку уже хоть выжимай — все бы ничего. А так, помнится, и до приступа недалеко. Матвей, во всяком случае, косится все чаще, по ходу, забив на лекцию, и готовый в любую минуту волочь меня в медпункт.       Господи, только б жив! Только б с ним все было хорошо!       Твержу это как мантру, пытаясь утихомирить паникующий организм. Да, все проблемы от головы. Вот так народ себя накручивает-накручивает, а потом — раз и их с инфарктом-инсультом увозят. Или вовсе с разрывом сердца.       А я-то, дурак, свято верил, что его сегодня увижу…       Вытягиваю телефон из кармана и под прикрытием широкой спины Смирнова захожу на сайт универа. Щелкаю закладки и открываю расписание. Жмякаю по правой нижней иконке с квадратными корнями и графиками, что означает «Математика», и проглядываю информацию.       Так, «Дегтев П.С.» на месте, но это ничего не значит… кусаю губу и гляжу дальше на номера аудиторий, где у него сегодня заявлены занятия — ух, ё-моё! У деканата явно на него зуб: предпоследняя пара в ГК у архитекторов, на седьмом, а потом у плановиков, но уже в УК, на пятом. То есть в левом крыле! Том самом, что открывают раз в год по обещанию. Короче, чтобы добраться из А в Б за дебильный 10-минутный перерыв, Платону придется бегом бежать: спуститься с седьмого на первый (на лифте или без!), пройти пол-этажа до крытого перехода, отмахать под уклоном 30-метровку и сразу на пятый. Причем уже исключительно пехом, там лифты (хоть работающие, хоть нет) отсутствуют как вид.       Так, ладно, отставить жалейку! Во сколько он заканчивает? Судя по циферкам в 17:40. Поздновато, конечно, мы-то сегодня до четырех максимум. Но что такое полтора часа когда сердце не на месте? Подожду. Сцеплю зубы, соберусь и подловлю после пар, но разберусь в чем сыр-бор. Или что это за херня такая? Уволился? Отказался от нас? Почему?       День тянулся мучительно медленно, будто задавшись целью проверить меня на прочность. Чуть не каждые пять минут я жмякал по дисплею, проверяя сколько ещё осталось. В прямом смысле считал минуты и секунды. Хотелось так много всего сказать, посмотреть в его глаза, извиниться за все. Спросить, как он провел каникулы, и почему его не было в городе, почему телефон вне зоны доступа. Но больше всего хотелось обнять и ощутить родное тепло, окутаться его ароматом. Быть рядом. Лишь усвоенные уроки прошлого не позволили натворить глупостей… Внутри аж все горело, так хотелось рвануть на его поиски и влететь, облапить его всего, на манер мишек-коал, восседающих на любимых эвкалиптах. Но… я хорошо помнил наш «омлетный» разговор, да и последний, «кружечный»… Нет, губить его репутацию я права не имел. Да и вообще, возможно, раз и навсегда утратил всякие права рассчитывать на подобную степень близости.       На часовике вся группа, включая Матвея, разбежалась кто куда. Тюша, наверняка, в столовку свалил, наказав ждать и никуда не уходить. А я что? Аппетит сделал ручкой, хотя меня уже нехорошо шатало. Чтобы не свалиться, залил в себя чернющую дешманскую гадость из кофемата. Вскоре явился Тюша, приволок оливье и бутеры, но я с одного вида чуть не блеванул. Он прям совсем обеспокоился и даже лоб мне проверил, боясь, как бы не затемпературил. Так и простояли у подоконника: он молча напихивался за двоих, а я тупо впитывал его тепло и непрошибаемую уверенность в нашем с ним прекрасном завтра.       К последней паре я так и не надумал, что сказать Змею, если его увижу. С чего вообще начать-то? С формального: «Здравствуйте, Платон Сергеевич! Рад вас видеть?» Не, бред. А, может, ничего не говорить, а подойти и поцеловать? И пусть хоть убивает, все равно без него свет не мил. А может, я — дурная ссыкливая жопа, и он давно меня простил, а вне доступа по какой иной важной причине. Не весь же мир вокруг меня, дурака, вертится? Че-е-ерт! Ну почему все так сложно?       Как ни странно, последние пары промчались влет. На инженерной графике нам давали вводный контроль по индивидуалкам. Короче, мучили аксонометрию детали по проекциям, что меня даже на некоторое время отвлекло. Сперва-то, взяв карандаш и рейсшину, я тупил, не зная с чего начать, но мало-помалу мозги включились в работу, дело пошло-поехало и меня даже в конце похвалили.       Потом мы отправились на инглиш — для меня самая халявная халява, недаром же за «Иностранный язык» на ЕГЭ отхватил 96 баллов! Хоть в чем-то я реальный отличник.       Тестовое задание — что-то типа рыбы строительного договора — нужно было перевести на русский. Письменно. Что, в принципе, легкотня — изи. Попалась, конечно, парочка хитрожопых заковык, как без того. Например «hyperbolic roof», но контекст на то и контекст, так что и «гиперболическая кровля» трудностью не стала.       А вторую полупару мы плевали в потолок, пока англичанка проверяла наши шедевры, изредка вызывая наиболее одаренных зачитать текст в оригинале, чтобы настучать и за произношение, и за списывание. Было прикольно слушать, как Тюша коверкает слова. Смешно. В английском вообще куча тонких моментов, когда неверное ударение или построение фразы меняет смысл не просто на противоположный, а вовсе делая оскорбительным. В общем, продлил себе жизнь примерно на четверть часа. Матвей втихаря показывал мне кулак, но трояку откровенно порадовался. Наконец грянул звонок, оповещая о долгожданной свободе.       — Сладкий, домой? — заглядывает в глаза Матвей.       — Не, в учебку пойду дойду, — поправляю лямку рюкзака и решительно двигаю в сторону лифтов. — Может, закрою тему с Дегтевым. А ты?       — А я… тогда наведаюсь к физруку. Хочу попытать счастья в баскетболе. — Это да, Тюша всегда был неравнодушен к спорту, даже, скорее, увлечен сверх меры, и такому лосю, как он, в университетской сборной самое место. — В прошлом семестре я как-то упустил этот момент, а сегодня перекинулся парой слов… В общем, наклевывается шанс заполучить спортивную стипендию. Плюс, если покажу себя с лучшей стороны, то и нехилые преференции при сдаче сессии.       — Не очень понимаю, зачем тебе эта стипендия, карманные-то все равно больше, но… В любом случае круто! — мы становимся в хвост очереди и залипаем на огоньках с цифрами. Кабинка челноком мотыляется между третьим и пятым, но все терпеливо ждут благополучного для нас окончания этой одиссеи. — К тому же, кому как не тебе защищать честь универа. Короче, друже, я в тебя верю и желаю удачи!       — Приму это как комплимент, малыш. Если что, я ещё час-полтора здесь и моя карета в полном твоем распоряжении. Ну и вообще, твой рыцарь готов на многое ради своей принцессы, — воркуют-шепчут на ухо, опаляя дыханием. Напоследок мне прилетает шутливый шлепок по заднице, я не успеваю и ойкнуть, а Тюшины ходилки уже лихо отсчитывают ступеньки — не выдержал, но так-то, да, своим ходом ему быстрее, чем ждать-выжидать местную «тортилу». — Спишемся, Марик! — доносит эхо с пролета снизу.       Вздыхаю… С ногами творится что-то не то. Шаг вперед и два назад. Да и сердце затихарилось где-то в пятках, так что я до странности теперь никуда не спешу. Спокойно дожидаюсь, пока толпа рассосется, а трудолюбивая дребезжащая «черепашка» развезет всех желающих по пунктам назначения. В общем, на первый этаж я еду почти в гордом одиночестве.       На часах без четверти пять, в желудке с утра ни крошки. Меня ведет, а аппетит выходит из анабиоза и требует закинуть в топку хоть что-то посущественней мерзкого стаканчика порошковой жижи, коей тут торгуют под видом американо. Иду в опустевший буфет. В наличии лишь холодные и бледные «горячие собаки» и очередная псевдожижа, именуемая «ванильным капучино». Вздыхаю и решаю-таки отравиться чем бог послал. Отхожу к столику и под укоряющим взглядом уборщицы медленно насыщаюсь, поглощая резиновое клякловатое тесто и не менее безвкусную начинку. Однако желудку пофиг, он удовлетворенно принимает мзду и затихает.       Выбрасываю стаканчик и салфетку в урну и покидаю буфет под облегченные вздохи обеих теток, что ждут не дождутся, когда можно будет захлопнуть двери едальни. Мою руки, сушу, «любуюсь» прозеленью на бледном лице и покрасневшими, запавшими глазами… Снова вздыхаю, поправляю рюкзак и шурую к переходу.       Тридцать метров под уклоном даются нелегко. Ладони снова взмокают, а ноги подрагивают, но я упорный. Я на раз-два-три переставляю конечности и через не могу тащусь вперед. Таргет — наше все. А моя так и вовсе почти дело жизни и смерти.       Ступеньки-ступеньки. Второй этаж, третий, четвертый… Я уже на последнем издыхании и в боку колет. Мда, прав Матвей, пора всерьез заняться собой — кардио, побегать-попрыгать, да хоть дома вокруг забора гулять на скорость на радость маме-папе, Артему Романовичу и язве-генералу, что с лета величает меня Малинкой. За откос от армии и общую девчачью субтильность. Отдышавшись и проморгавшись от черных пятен, решаюсь на последний рывок.       Уф, все. Пятый. Ну изверги же. Местный пятый, как восьмой в главном: потолки-то у нас о-го-го. Но… Формально все норм, поэтому лифтов тут нет и не предвидится. Мысленно отматерив всех причастных по матушке до седьмого колена, ползу в левое крыло. Нога за ногу медленно бреду от двери к двери, порой приникая ухом и вслушиваясь в голоса. Женские отсекаю сразу и иду дальше, а вот мужские… заставляют замереть на пару секунд подольше. На кой хрен я так забавляюсь — непонятно, ведь номер аудитории, под которой и надо бы слушать, мне известен. И все же… проверяю каждую.       Вот и заветные циферки. Выдыхаю нервно, почти на цыпочках подхожу и пластаюсь по щели, пытаясь понять, есть ли там кто или нет. Поначалу меня оглушает тишина… Гробовая… Становится дурно, ноги слабеют, и я съезжаю по стене вниз, и весь сжимаюсь в один сплошной комок боли, зажимая кулаком рот. Меня снова трясет, а на глазах вмиг набухают слезы. Соберись, тряпка!       Идиот, надо было сразу галопом в деканат и трясти-трясти, пока не скажут где он. Не убила б же меня Мегера Михайловна? Тем более за денежку… Мало ли какие у нас с Дегтевым нерешенные вопросы-дела остались. А может, там и вовсе ничего страшного, и он просто-напросто больничный или академ, там, оформил по научной части, или в командировку куда сорвался. Жизнь, она ж непредсказуемая, правда? Всхлипываю и кусаю костяшки, но тут чуткий слух улавливает знакомые язвительные нотки, и сердечко замирает, пропуская удар.       — Котилевский! Руки! А запрещенный девайс мне на стол! — эхо любимого голоса прямо-таки окрыляет… — Шустрее-шустрее, а то, гляжу, память как у рыбок. Ну-с, бандерлоги, кто ещё желает на первый ряд, минус балл и пролонгированный вариант казни? Нет таких? Отлично… Котилевский, чего ждем?       Боже, спасибо! Он здесь! Живой и вполне себе бодрый-злобный! Прячу лицо в ладонях и всхлипываю. Но уже от переполняющего счастья, слезы бегут по подбородку и впитываются в воротник. А я сижу и улыбаюсь, мне так мало, оказывается, надо для абсолютного счастья… Просто слышать его, просто знать, что с ним все в порядке. Шмыгаю носом, понимая, что хотел бы оказаться на месте идиота Котилевского, сидеть на первом ряду и смотреть, смотреть… зачарованно напитываясь сумасшедшей энергетикой моего Змея.       Теперь понятно, с чего такая мертвая тишина — неудачники-плановики пишут какой-то тест. Когда эмоции малость присмирели, поднимаюсь и отхожу к подоконнику. На радостях строчу смс Матвею: «Он тут!!!» Зачем — сам не знаю, просто до дрожи захотелось поделиться с Тюшей своим плещущим через край восторгом.       Матвей молчит. Пять минут, десять… хотя, судя по двойной синей галке, сообщение доставлено и прочитано. Ну и ладно. Может, загрузили там чем, и будущей звезде спорта не до меня. Значит, позже перетрем.       Спустя полчаса из динамиков полилась мелодичная трель, означавшая конец пары, а в коридор повалил народ. Морды кислые, движения дерганые. Невольно улыбаюсь — да уж, прям как мы. Видать, Змеище никому спуску не дает, выжимая все соки. Последним вышел нервно-бледный взъерошенный пацан. Он максимально деликатно притворяет дверь, выдыхает, закатывая глаза, и, чуть не перекрестившись, со всех ног несется догонять своих. Я же терпеливо жду дальше и буравлю дверное полотно алчущим взглядом. Как малыш Хатико.       Но Платона все нет и нет… Может, там ещё кто остался, и он его дрючит-воспитывает? Снова подхожу к двери и вслушиваюсь… Да нет, вроде тихо. Решаюсь заглянуть и тихонечко приоткрываю дверь — уставший Змей потирает переносицу и что-то усердно строчит в журнале. Причем, настолько сосредоточен, что и скрип дверных петель, и мой жадный пристальный взгляд, проходят мимо его внимания.       Я даже не заметил, как вдвинулся внутрь… Меня прям магнитом к нему тянет, не могу, так хочется до него дотронуться… Но… шпионом мне явно не быть — лямка сползает, и рюкзак шарахает по косяку. Естественно, Платон тут же поднимает голову на источник звука. И в его глазах такая бездна… недоумения… Что мне хочется провалиться под землю. Нет, меня тут точно никто не ждал.       Живот разом сводит, и я подаюсь назад, во тьму коридора, не в силах видеть, как рушатся мои надежды.       — Марк?! — меня окликают, но и в голосе столько неверия и неприкрытого удивления, что хочется удавиться. Впрочем, это лишнее, потому что рыдания перекрывают горло.       Отшатываюсь к стене и замираю, кусая губы. Всё. Не нужен. Он и не вспоминал обо мне, а все, что тогда сказал… Надо просто уйти. И постараться найти в себе силы пережить свою наивную глупую первую любовь. А говорить нам больше не о чем. Господи, как же больно…       — Марк! — второй окрик звучит уже куда более громко и властно, предательски лишая сил, тело отказывается двигаться, в голове знакомо шумит… Ну почему я так на него реагирую? — Ткачев! Зайди немедленно! — и я захожу, потому что не могу иначе. Его голос теперь настолько вкрадчив и мягок, настолько тягуч и обворожителен, что я таю и двигаюсь как сомнамбула, готовый на что угодно, только бы он меня не прогонял. Только бы урвать себе ещё кусочек своего невозможного счастья. Только бы побыть с ним рядом. Только бы…       Дверь хлопает меня по заднице, и я враз снова робею, упирая глаза в пол, хотя хочется смотреть совсем не туда. Хотя хочется прыгнуть к нему на шею и намертво вцепиться, чтобы не оторвать. Чтобы уткнуться в его шею и дышать им, чтобы слушать, как бьются наши сердца в унисон и снова сдаться в плен его губ и рук. Вжаться в него и раствориться, став одним целым.       Господи, дай сил отказаться от всего этого! Один я точно не смогу.       — Платон Сергеевич… — шепчу едва-едва, терзая зубами губу, и вдруг понимаю, что снова плачу. Стыдоба.       Ну вот, хотел смотреть, не отрываясь, а сам не смею поднять глаз. Прав буян-генерал, Малинка и есть. Ссыкливая и слезливая. Разнюнился как девчонка, вместо того чтобы четко, по-мужски, извиниться и освободить наконец Змея от своего неуместного и никому не нужного общества.       А так не хочется уходить, кто б знал. Шмыгаю носом и наконец сквозь пелену слез смотрю на свое наваждение. И вижу… наверно, так и сходят с ума. Ибо Платон мне улыбается. Мягко и немного грустно. А потом встает и распахивает руки-крылья. Как тогда… И я срываюсь, влетая в родные объятия. Снова заливаю слезами его сорочку и галстук, шумно хлюпаю носом и дышу. Жадно. Словно впрок. А мне позволяют, не гонят. Напротив, теплое дыхание ерошит пряди на макушке, а сильные руки дарят тепло… Господи, как же я, оказывается, мерз все это время… Не знаю, сколько мы так стоим. Мне слишком хорошо. Знаю одно, всю эту невозможную вечность меня успокаивающе гладят по плечам и вздрагивающей спине, точно обещая снова взять в полет неуклюжего глупого птенца.       А потом мое зареванное лицо берут в ладони и целуют. Невесомо. В самый уголок губ. И бережно собирают слезинки. Все до единой. И если сначала я не смел поднять на него глаз, то теперь не могу перестать смотреть. Платон же по-прежнему молчит и улыбается. И от его молчания мне страшно, а от улыбки, что, кажется, живет в его глазах цвета южного моря, в сердце пускает робкие ростки надежда.       Заклинаю, мой Змей, будь милосерден! Я исправлюсь и стану таким, каким тебе нужно, обещаю!       Я снова теряюсь во времени, ибо сейчас нет ничего важнее этих глаз и рук. А потому даже немало удивляюсь, вдруг осознав, что мы уже не стоим, а сидим на стульях друг против друга. И это хорошо, потому как ноги ватные и совсем не держат. Платон сжимает мои руки и проникновенно говорит:       — В нашу последнюю встречу я был непозволительно груб. Прости меня, пожалуйста, я так давно никого не ревновал, что позабыл, как это мерзко. Ты простишь меня, малыш?       Я конечно киваю. Хотя эти слова никак не хотят укладываться в моей голове. Вроде все слышу, но не понимаю. Лишь всхлипываю и утыкаюсь в наши соединенные руки. Целую и мочу слезами уже белоснежные манжеты, царапая щеку о запонку. Платон не препятствует мне совершать эти глупости и лишь вздыхает. Снова заключает мое лицо в чашу ладоней и утирает слезы большими пальцами, а после проходится подушечками по губам. А я и их целую. Я вообще уже мало что соображаю. Я так боюсь во все это поверить, что лишь смотрю на него и прячу каждое мгновение с ним в сердце. Поглубже. Как алчный скупец сохраняю эти драгоценные воспоминания на случай, если это мне все-таки лишь привиделось.       Господи, как же я его люблю.       Платон как-то очень по-доброму качает головой и вкладывает мне в руку кипенно-белый платок. Он тоже пахнет им, ещё храня его тепло. А потом из внутреннего кармана пиджака появляется и крохотный футляр… А из него серебряная печатка с замысловатой гравировкой… И уже через секунду мне её надевают на средний палец левой руки. А затем все пальцы сгибают в кулак и целуют костяшки. И смотрят, смотрят, качая на голубых волнах, обещая рай на земле. А я уже и не знаю на каком я свете.       — Тогда прими это, хорошо? — из его удивительных глаз, в которых ныне нет и тени былых льдов и векового холода, на меня льется нежность, теплой шалью обволакивая и закрывая ото всех бед и невзгод. Господи, я так хочу ему верить! — Марк, я даю тебе слово, что подобное больше не повторится.       Мне кажется, я сплю и вижу дивный сон. Ведь наяву такого просто не может быть. Моего Змея как подменили. Будто это не он, а его светлая половина или хороший брат-близнец. Моргаю и снова киваю. Я сейчас готов соглашаться со всем, что бы он мне ни сказал.       — В-вы… — мой голос дрожит и не слушается, — правда просите у меня прощения? — Платон кивает и лишь крепче сжимает мои руки. — Это… из-за с-сердечка? — вконец ошалевшие мозги, устав подбирать объяснения столь невероятным переменам, выдают единственную гипотезу, да еще и сразу вслух.       — В смысле? — змейские брови уползают на лоб, а глаза зажигаются интересом — Платон как всегда безошибочно чует каждый мой косяк. Уже совершённый или будущий.       — Эм… это я так, в смысле, моего сердечка… — окончательно тушуюсь и жарко краснею от страха снова все испортить. Дебил, не умеющий держать язык за зубами. Платон, откуда бы он ни приехал, по-любому ещё не был у себя. Иначе от их супербдительного дедули-консьержа уже знал бы в подробностях и поминутно, сколько раз я навещал его жилище в отсутствие хозяина.       Платон выгибает бровь и смотрит эдак недоверчиво, склонив голову набок. И снова улыбается. Но уже с лукавинкой. Явно не поверил и все перепроверит. Он молчит, я смотрю на него, а потом вдруг подхватываюсь, спеша загладить и свою вину. А она, как ни крути, куда весомее его, ведь я просто сказочный… бандерлог. Второго такого и не сыскать.       Бухаюсь на коленки, склоняю повинную голову и лихорадочно тараторю, словно боюсь не успеть. Точно у меня сейчас дар речи заберут и все — пиши пропало.       — И вы меня простите, пожалуйста. Я… тоже много лишнего наговорил. Те слова… они прям жгут, не отпуская. Я так не думаю, это сгоряча вырвалось! — покаянно шепчу, снова ничего не видя перед собой от слез. — И про зверушку, и про матрицы, и про то, что вы бесчувственный… Я…       Мой рот мягко затыкают сильные пальцы, и они же тянут мой подбородок вверх, чтобы тотчас смениться губами. Я облегченно всхлипываю и стону ему в рот, не в силах задушить истерику в зародыше. Не могу. Это слишком. А поцелуй все длится и длится. Меня пьют как дорогое вино, и от этой ласки кружится голова. Так невыносимо сладко… Наверно, не придерживай он меня, я растекся бы лужицей у его ног. И был бы тем совершенно неприлично счастлив. Боже-боже, как же я по нему истосковался…       И сразу стало как-то неважно, где он пропадал и почему практику вместо него вела наша куратор, и не хочется ничего выяснять и прояснять… Хочется тупо длить это мгновение счастья, где есть мы и этот томительный сладкосолёный поцелуй.       — Марк… — он терпеливо ждет, пока я наласкаюсь об него, как ластящийся котенок, и помогает подняться с колен, и с беспокойством заглядывает в глаза, и даже отряхивает мои джинсы от мелкого сора. И такой он сейчас… Не могу, оторваться от него смерти подобно. Но меня все же отстраняют. Очень мягко и бережно, но… Платон отступает на шаг, поясняя: — поверь, я бы с радостью увез тебя сейчас куда-нибудь, но с минуты на минуту сюда подойдет ваш куратор. Согласись, ни к чему, чтобы она видела лишнее, да, малыш?       — Д-да, конечно, — прижимаю к губам его платок, смаргиваю и киваю. Конечно ни к чему, ведь это только наше, личное, и соглядатаи тут не нужны.       — Я освобожусь… — Платон вскидывает руку и смотрит на часы, — наверно, к девяти. И был бы рад, составь ты мне компанию за ужином. У меня дома. Как тебе такое предложение?       — Я за! — с жаром заверяю свое невозможное счастье, господи, да я прям тут, под дверью, караулить его готов. Неужели уже сегодня я снова смогу быть с ним? Но даже если ужин это только ужин, пусть. Я согласен и на это. Нда, определенно, все влюбленные — безумцы, и я — первый из них и самый алчный, потому что мне его мало. Катастрофически. Мне все время кажется, что Платон, как синяя птица — моргну и исчезнет. Проскользнет сквозь пальцы аквамарином теплых вод или солнечными бликами на ласковых волнах…       — Прекрасно, тогда… до вечера, малыш? — снова поспешно киваю, хотя уходить и не думаю. Ноги не идут. А руки его не отпускают. Так и стоим. Я преданно ем его глазами, а он мне улыбается. И почему-то не гонит и не сердится. Просто смотрит и нежит. А потом берет за руку и ведет к проходу. Туда, где так и валяется мой рюкзак. Наклоняется, поднимает и помогает накинуть лямки на плечо. Потом меня снова целуют, разворачивают и придают ускоряющего шлепка. Вздыхаю, оглядываюсь и все-таки берусь за ручку двери. Платон поощрительно кивает, и я наконец вышагиваю в коридор, и ойкаю, сразу же в кого-то врезавшись. И это явно не Анна Владимировна.       Поднимаю взгляд и вижу Матвея. Что он-то тут забыл? Черт, я ж сам ему написал, а Тюша, видать, решил лично убедиться, что меня тут не прибили за его художества. Или нет… потому что шоколад глаз темнеет до непроглядной горечи, а губы враз искривляются в злобной усмешке. Подобная метаморфоза доходит до сознания чересчур медленно, и я не успеваю… Катастрофически. У меня сегодня все катастрофически. Блин, прям катастрофический день.       Матвей кто угодно, но не дурак, да и знает меня распрекрасно. Да и с утра какой-то заведенный был, переполненный злым азартом. А сейчас, то ли по заплаканным, но счастливым глазам, то ли по зацелованным припухшим губам, то ли по платку, который я так и наглаживаю пальцами, но приятель враз просек, что гроза миновала, и Змей меня если и покусал, то к нашему обоюдному удовольствию.       И хотя он знал, что я мечтаю именно о таком исходе, друга это не радует совершенно. Напротив, вулкан таки взрывается. Меня отодвигают в сторону, а Матвей решительно распахивает дверь и вдвигается в аудиторию. Платон недоуменно хмурится, и даже поначалу подается вперед, но, увидев, что я выведен за рамки конфликта, вальяжно опирается о кафедру и скрещивает руки на груди.       Матвей с показушной дерзостью, граничащей с наглостью, проходит к первому ряду и встает напротив Платона, зеркаля его позу. Я в панике ловлю взгляд голубых глаз, не понимая, что мне делать. Видимо, у меня все на лице написано, потому что Платон мне участливо улыбается, но уже через секунду аквамарины леденеют до колких острых торосов, а сам он враз перевоплощается в Змея Сергеевича, который кошмарит тут всех и вся.       — Матвей, — чеканит злобный педант Дегтев, — что вы тут забыли? Лекции давно кончились.       — Зна-а-аю, — Тюша наигранно тянет слова, — но и вы тут явно не вышкой занимались. Спасибо, что приглядели за моим мальчиком… — Он так мерзко улыбается, я и не знал, что он так умеет. Внутри все ноет, чуя ядреный пиздец. — Но дальше я сам. Без старперов управлюсь. Сам сладкого и отлуплю, и всю дурь вытрахаю, — я готов провалиться и от стыда, и от страха, что меня сейчас снова, но уже окончательно, пошлют на хер. Трясу головой и зажимаю рот ладонью, чтобы не взвыть от отчаяния. А Тюша как с цепи сорвался: — Ай-яй-ай, такой неподкупный, принципиальный, а на деле-то потрахиваете первокурсников. Вам не стыдно, Платон Сергеич? А как же облико морале руссо профессуро?       Окончательно убедившись, что пиздецу быть, захожу обратно в аудиторию и защелкиваю замок, заступив на караул. Не знаю как, но поубивать им друг друга я не позволю. Хотя против Платона Матвей явно жидковат, прости, друже. Это по глазам видно, да и по всему. Именно Платон тут доминантный самец, а не ты или я. Но если я свою холку подставляю с щенячьим восторгом и потому мою шкурку треплют больше для вида, то твоей борзой наглости не стерпят и наваляют по первое число. И точно, Платон закаменел лицом, насупился, в глазах зимняя буря воет и молнии проблескивают. А ещё такой лютой злостью повеяло, что враз похолодало.       Ох, Тюш, отступись, тебе это минное поле без потерь не пройти.       Мельком взглянув на меня, Платон, вернее, Змей, с хищной грацией скользнул вперед и черной тучей навис над Матвеем, заключив того в капкан рук. Мне аж плохо, стою, тереблю лямку рюкзака, и не знаю как быть. И вмешаться нельзя, и остаться в стороне — предательство.       Теперь я понимаю, чего девчонки заламывают руки и ревут в три ручья, пока их парни мордуют друг друга. Ужас. От дурости ситуации, от собственного бессилия. И осознания того, что, похоже, теряю лучшего друга. Матвей сейчас сам не свой, такое чувство, что ещё чуть-чуть и долбанет Платона лбом в нос. До кровавой юшки. Или Платон разделает дурака под орех. Их лица так близко, что, кажется, противники воруют друг у друга дыхание. А ещё мне кажется, что, вякни Матвей хоть одно неосторожное слово, и Платон его сожрет. Целиком.       — Берега не попутал, сопляк? — рычит он Матвею чуть не в губы. — Ты мне угро…       И тут грохает он. Пиздец. Да какой! Этот слетевший с катушек гад, не дав ему договорить, цапает за подбородок и засасывает моего Змея. По-другому и не скажешь. Причем — грязно, жестко и развязно.       Платон, естественно, почти тотчас вскидывается, выворачиваясь из захвата, и со всего маха отвешивает наглецу затрещину. Удар так силен, что я невольно вздрагиваю, а вот Матвей ухмыляется пуще прежнего разбитыми в кровь губами. И сразу рвет моего Змея на себя, снова насилуя поцелуем. Пытаясь заполучить то, на что не имеет никакого права. Кидаюсь к ним и тотчас спотыкаюсь о штормовое море в глазах Платона. Этот убийственно-стальной взгляд прям пригвождает меня к месту. Смиряюсь и обреченно приваливаюсь к двери.       Не понимаю, что за блядство тут творится. Второй недопоцелуй длится не дольше пары секунд, ровно столько сколько потребовалось Платону на очередной замах. Хлясть, и кровавая слюна летит в сторону. Ахаю, ведь этот идиот играет с огнем — рука у Змея не просто тяжелая, а беспощадная. Теперь-то я вижу, насколько он тогда со мной, дураком, деликатничал-сдерживался, а вот Матвея, по ходу, ждет сотрясение и поездка в травму, если не угомонится. Губы уже в хлам и хорошо если зубы целы, подбородок, во всяком случае весь в крови.       Я на грани: мне чудится, что всё, что они оба творят — они делают со мной. Это меня Матвей насилует и меня же лупцует Платон. Они оба обезумели? С чего Тюша так бездумно нарывается и лезет на рожон? А Змей? Его выдержку только я испытывал на прочность, он же непрошибаемый совершенно! А сейчас рычит и глядит так, будто прибить ухмыляющегося баклана хочет: то ли забить голыми руками, то ли взглядом спалить.       — Кажется, я понял, что ты в нем нашел, сладкий, — Матвей прожигает меня безумным взглядом и хохочет. — Да-а, целуется он, и впрямь отменно, — приятель заходится истерическим смехом, кашляет и хрипит, что выглядит особенно страшно с его залитым кровью лицом. — Чисто зверь.       Все, не могу больше на это смотреть! Дурдом! Щелкаю замком и вылетаю в коридор, мало что видя перед собой. Господи, за что мне это!       — Марк! — несется в спину то ли крик, то ли звериный вопль. — Марик!       — Пошел на хуй! — ору этому дебилоиду, который снова мне все засрал. Как назло навстречу попадается какая-то компашка, которую ни обойти, ни объехать. Расталкиваю народ и несусь к лестнице. Слезы душат, в груди режет, в голове ураган Катрина, грозит все снести на фиг. Это перебор даже для меня — сперва обрести утраченную было надежду на «долго и счастливо», а потом за долбаных пять минут разом лишиться и любимого, и друга.       А это так! Матвей постарался на славу, спустив все мои мечты в унитаз, так что я поганца теперь ни видеть, ни слышать не хочу. Предатель! Опять все испортил! Опять влез, куда не просили! Конченый! Вечно творит, что левая пятка прикажет, не заботясь ни о других, ни о последствиях!       Я в таком раздрае, что в себя прихожу уже подле гардеробной, где вижу свою одинокую куртенку, хватаю её и вылетаю на улицу. И куда теперь? Неважно, лишь бы подальше!       Следующим пунктом оказывается заснеженная ретро-скамейка где-то на задворках универа. Настоящая заброшка, местный медвежий угол. Только мусорные баки поодаль от кружка склонившихся под тяжестью снега старых рябин да скамейка эта наполовину сломанная. Пофиг. Плюхаюсь, не удосужившись хотя бы малех расчистить. Так и сижу. Мерзну и глотаю злые слезы, боясь даже предположить, что обо мне теперь думает Змей. Он и в прошлый-то раз не проявил чудеса доверия, а уж после сегодняшнего представления…       Как, скажите, ну как, одним махом, вот так взять и перечеркнуть все то, что я трепетно, по словечку, восстановил? И главное, после того, как сам же помогал мне и кружку покупать, и нытье моё слушал, и о планах сегодняшних про замирение был в курсе… Прям антиталант какой-то! Это ещё хорошо, что я в квартире убрался и тот ужас начисто смыл, а то рили… эпик фейл.       Нарыдавшись всласть, до икоты, додумываюсь набрать Артема Романовича и попросить забрать меня домой. И поскорее, если можно. Прям дежавю…