Эгоист

      — Марк! — орет-блажит Матвей. Еще б чуть-чуть и барабанная перепонка лопнула. — Марик! — Гаденыш рыпается и бросается в погоню за сбежавшей «принцессой».       — Пошел на хуй! — слышится эхом из коридора. На миг я замираю и наконец-то осознаю весь пипец ситуации — та проносится перед глазами как на сюр-перемотке.       — Э, куда?! — Рука приходит в движение и… цапает воздух. Слишком поздно. Шкирняк поганца ускользает меж пальцев, а точки над «i» так и остаются не расставленными. Увы, Матвей уже выскочил в коридор, пропав из поля зрения. — Мы с тобой еще не закончили! — рявкаю вслед непонятно кому.       Сердце бешено колотится, дыхалка сбита. Черт, и в себя-то прийти не могу. Дышать нечем, будто кислород резко упал до критических значений. Если ничего не предпринять, то лягу прям тут.       Рву с себя галстук, непослушными пальцами расстёгиваю пару пуговиц. Эта чертова слабость бесит — завожусь еще сильнее. Появляется желание оборвать вообще все к хренам.       Пара шагов, и я бодаю лбом стекло. Нет, не то! Мало! Дергаю ручку, наплевав на заботливо заделанные на зиму щели в раме. К черту, все к черту! Распахиваю настежь и жадно хватаю ртом ледяной воздух.       Что ж, Марк, спасибо. Намечающийся мордобой загашен в зародыше. А иначе… боюсь, стал бы звездой местной «желтой прессы»: «Препод порешил студента!» Ещё б и приукрасили, мол, эпичное побоище случилось прям на паре, при всем честном народе и в наказание за какую-нибудь чушь. Типа «за ненадлежаще выполненную курсовую работу»… И тогда… А всё тогда — клеймо ебанутого маньяка обеспечено на всю жизнь.       Ком в горле расцветает дурнотой: еще чуть-чуть, и, чую, останусь без желудка. Мозги уже ручкой сделали, теперь черед потрохов оказаться или на подоконнике, или на запорошенной снежком плитке внизу — это, конечно, если удастся виртуозно проблеваться за окошко.       Я ж знал! Ну, блядь, знал же! Подсознание воет и подкидывает перспективы одна мрачнее другой. Хваленый рационализм скромно жмется на задворках. Черт! Черт! Стискиваю ладонями голову, та, как переспелый августовский арбуз, трещит так, будто лопнет вот-вот. Но нет, от самобичевания это не спасает.       Что ж делать-то, господи?! Свихнуться, что ли? Увы, с каждой секундой чувство вины растет. И даже не в арифметической, а в геометрической прогрессии. Я все четче и четче осознаю, что в этой чухне виноват только я.       Единственный взрослый из всей спятившей троицы! Великий стратег, мать вашу. Успешный переговорщик и нате! Не смог адекватно разрулить! Чего, спрашивается, повелся на провокацию этого долбоёба? Откуда во мне это все? Откуда столько ревности?       Правильно, головой надо думать, а не… А, что говорить… Мозги нужно было включать как только нога Матвея переступила порог этого кабинета. Ясно ж как божий день к чему это вело! Но нет же… Погладить по шерстке собственное эго — это прежде всего, да, Платон?       Как же много вопросов и ноль ответов. Зеро. Уникальная пространственная пустота, ей-богу.       Я тяжко вздохнул, прикрыл веки и в этот самый миг ощутил, насколько же зверски устал.       «Все, Тош, заигрался. Время свалить из этой богадельни! Ноги, ноги, пока секир-башка не настал!» — четко командует внутреннее Я. Жестко и бескомпромиссно. Да понял я, не дурак. Вмиг врубился, услышав Марково: «Пошел на хуй!» Нейроны и трусоватые поджилки в доли миллисекунды осознали, что это ж лишь цветочки. И чем дальше, тем будет жестче. Прям хардово-хардово. А значит, пора валить. И лучше «вчера» — безопаснее и для репутации, и вообще в целом.       Кто знает, что стукнет Матвею завтра? Никто, даже Марк, не даст гарантий, что этот малолетний Отелло не ввалится ко мне на пару с плакатиком: «Дегтев ебет студентов».       Что ж, Тош, финита ля комедия. Точнее, амуры. Кончилась любовная повесть. Хеппи-энда не будет… Что ж так тяжко-то? В душе саблезубые тигры беснуются, дерут сердце в клочья, шипят и капают пеной разочарования и горечью сожалений. Эх, видно, не судьба мне все исправить и снова стать кому-то нужным.       Перед глазами встает образ мамы, и я невольно вспоминаю ее слова: «Живи сегодня, сынок, — завтра может и не случиться». Мудро, и я начинаю охлопывать себя в поисках телефона.       Пора вести себя по-взрослому: набрать Марка и извиниться. По меньшей мере сказать, как мне жаль, ну или что обычно говорят в таких ситуациях. Главное, чтобы мальчик вернулся. А там сядем рядком, поговорим ладком… Тихо-мирно, по-нормальному, верно?       Фиг вам, а не «тихо-мирно» — в ухо ввинтились противные гудки. Я поставил вызов на громкую и положил трубу экраном вверх на подоконник. Ничего, подожду. Да, разбаловал меня Ткачев, прикормил: я-то, дурень, ждал, что позвоню и вуаля! — тут же меня порадуют тихим послушным бубнежом: «Алло» или «Да, Платон Сергеевич». Ан нет, все не по сценарию. Никаких «я бы спросил, все ли у него в порядке и где он». И тотчас ноги в руки и бежать, забирать. Везти колючку к себе, кормить, нежить и мириться. Но… вероятнее всего, я у этого абонента в ЧС.       С каждым новым гудком во мне росли мерзкие подозрения, что, возможно, между Марком и Матвеем не все кончено. Что наверняка Матвей его догнал, зажал где-нибудь в гардеробной или на улице, ближе к аллее. Небось льет ему в уши лабуду о вечной любви и том, какой я «недостойный его старый козел».       Адски захотелось курить. Да хоть здесь! Под эти вот мерные гудки, что хоронят нервы. Да и толку соблюдать правила, да? Все равно ж придется валить отсюда.       Вместо портсигара, как назло, в руку прыгает футляр, в котором еще десять минут назад лежала печатка. Интересно, где-то она теперь? В ближайшей урне? Взгляд цепляют кровавые отпечатки. Что за блядство-то, а? Телефон как по команде умолкает — лимит гудков исчерпан, вызов автоматом завершен. Ярость вскипает, накатывая девятым валом, и злосчастная коробчонка летит в никуда, пропадая в вечереющей морозной хмари. Секунда, две… Вроде полегчало, но…       — Тук-тук, — из-за спины слышится бодрый женский голосок. Оглядываюсь. Так и есть. Анна свет Владимировна.       Черт, я и забыл, что она обещалась заглянуть. Чувство странное — как в неглиже меня застала. Не люблю демонстрировать свою слабость, а видок у меня, наверно, тот ещё: галстук скособочен, рубашка расстегнута, в глазах безуминка. Пиздец! Меня как подменили, ну или резьбу на «крышечке» окончательно сорвало.       — Платон Сергеевич?.. — она деликатно вплывает в кабинет и замирает, рассмотрев мой расхристанный лук. Женский взгляд похлеще рентгена — три секунды, и объект оценен, взвешен и признан «годен — не годен». Ежусь, мне неуютно, будто она видит меня насквозь, даже мысли и глупые переживания. — У вас… кровь на лице?.. — то ли в вопросительно, то ли утвердительно блеет наша красота. Нда, все, оказывается, много хуже, ну попадись мне этот Отелло!       — А? — нарочито медленно тянусь к лицу и ревизую измазанные красным пальцы. Черт-черт-черт. Думай, Тоша! Бегом! — Да вот, переусердствовал, заработался. Кровь носом пошла, — встряхиваю носовым платком и оттираю пальцы, прежде чем приложить ткань к лицу. — Благо заметил, а то б все нужные бумажки залил. — Отхожу к столу и, выкрутив актерство на полную, театрально вздыхаю, оседая в кресло. По факту-то я просто стараюсь спрятаться от изучающего взгляда, не дать куратору догадаться, что здесь произошло. Якобы неловко хохотнув, добавляю с невинной улыбкой: — Было бы неловко, да? Пришлось бы просто так всем трояки да четверки ставить.       Анечка будто и не слышит. Ставит модный ридикюльчик на парту и начинает изыскания. От нечего делать сижу, наблюдаю. Женская сумочка сродни пространственному карману: вроде и махонькая-махонькая, а внутри целая Вселенная, где сам черт ногу сломит.       — Вот они! — красавица ликует, торжественно демонстрируя мне упаковку влажных салфеток (на вид побольше самой сумочки), вскрывает и подходит вплотную. — Давайте-ка я помогу. Сами-то не видите ничего. Откиньте голову. Вот так, хорошо.       Нежные душистые ручки порхают то тут, то там, быстро и споро устраняя «улики». Вроде и невесомо, а как наждаком. Терплю и не могу оторвать от неё взгляда. Бровки сведены, губки поджаты, дышит едва-едва, так сосредоточилась на помощи страждущему. Молодчина, девочка, не то что я.       Заботливая улыбка на миг примиряет меня с собой, и злоба притухает. На время, конечно, но хоть так. Чертовы салфетки пахнут мороженым. Мамой и детством. С души вместе с кровью сходит и грязь.       И вот вглядываясь в это милое лицо, мне вспоминается, как пару месяцев тому, я нагло пытался подписать её на одноразовый секс. Стыдно. Она-то вон какая — добрая, чуткая, доверчивая. Хорошо, что тогда мне ничего не обломилось.       А следом в памяти всплывает её фраза про богатых мальчиков, что могут сделать нашу жизнь лучше. Невольно усмехаюсь, прикрыв глаза. М-да, не знаю, выгорит ли у нас что с Марком и сделает ли он мою жизнь лучше, но след в ней малыш уже оставил неизгладимый. Прям потоптался.       — Анна Владимировна, — я мягко отвожу ее руку от лица. Заботы этой враз стало как-то чересчур, аж неловко, — у меня к вам просьба. Можно?       — Да, конечно, Платон Сергеевич, что такое? — Красота наша вся внимание. Забираю из ее рук порозовевшие салфетки, выкидываю. Вытягиваю пару чистых и начисто оттираю ладони. И себе, и ей.       — Я… — вру, пряча взгляд. Вернее, не в силах поднять. — Я принял решение нести детям доброе-вечное в иной альма-матер.       И тишина. Абсолютная настолько, что слышен смех и болтовня студентов с дальнего края парковки. Собираюсь с духом и продолжаю:       — Возьмете хотя бы моих архитекторов и строителей на себя? — наконец поднимаю взгляд и вижу грустные-прегрустные глаза.       — Платон Сергеевич…       — Про уговор помню и помогу вам защититься, и…       — Да при чем тут это?! — взрывается наша красота. Голосок звонкий, сердитый. Кто бы подумал, что милейшая Анечка умеет и так? — Вы же… — Она поджимает губы, глубоко вздыхает и продолжает уже куда более мягко: — В этой дыре вы единственный, кто действительно хорошо ко мне отнесся. Не насмешничаете за спиной, помогаете. Критикуете жестко, это да, но ведь конструктивно! Вы мне тут если и не отец, то старший брат точно…       По милому личику бегут соленые дорожки, а я встаю, старик стариком, и отхожу к кафедре собрать вещи. Ничего не могу с собой поделать: смотреть на плачущих женщин выше моих сил. Прям детская психотравма какая-то.       — Платон Сергеевич, миленький, я ж без вас пропаду! — в сердцах взвывает Анечка.       А я что? Молчу и упихиваю бумаги в портфель. Не знаю ни что отвечать, ни чем утешить.       — Выходит, — она сглатывает и прерывает паузу, доставая из пакета файл с распечатками, — теперь вам это не нужно? — Мельком гляжу на графики, догадываясь, что это как-то связано с лекциями, что она вела вместо меня. Наверно, ведомость посещения, оценочный лист и прочее.       — Да, — я щелкаю замками и гляжу в зимние сумерки. Ветер к ночи крепчает, а меня начинает подтрясывать, но вот с чего? Отходняк или холод? Хорошо бы, второе. Странно, даже в том медвежьем углу, на ебнутой трассе, все было проще и понятнее. А сейчас я выжат как лимон. Неужто и впрямь старею? Или вся эта «санта-барбара» не для меня?       — Что ж… ладно, собственно, хотела порадовать, кто сегодня из ваших строителей достойно ответил. — Она утыкается в бумаги, пару раз резко перелистывает. То ли ищет, то ли время тянет. — И… — Она снова замолкает, а на мой вопросительный взгляд, неловко откашливается в кулачок и снова принимается листать. А потом, набрав воздуха, поднимает на меня влажно блестящие глаза и решается: — Хотела спросить, в силе ли ещё ваше предложение выпить кофе?       Брови сами ползут вверх, хорошо хоть рот не раззявил. Губы растягиваются в усмешку, рука подхватывает портфель, а ноги сами несут к выходу. Милая-то милая, но хваткая. Вот не люблю я эту женскую черту: цапать нужное и держать до последнего.       — Боюсь, нет, Анна Владимировна. Мне бы хотелось остаться с вами в дружеско-деловых отношениях. Да вы и сами сказали, что видите меня чуть не родственником. Давайте же не будем это рушить. Чуть позже я вам перешлю координаты, где намерен преподавать, и как защититесь, и если на то будет ваше желание — милости просим. А сейчас, простите великодушно, пойду я, устал, да и вообще, — коротко откланиваюсь и выхожу в коридор, оставляя Анечку в размышлениях.

***

      — Доброго, — приветствует меня таксист, стоит приземлиться на заднее пассажирское.       — И вам, — кидаю автоматом, уткнувшись в телефон. Такси отчаливает, вливаясь в поток машин. Немного подумав, вхожу в универское приложение, тыкаю на шаблон заявления и в ритме вальса заполняю. «Кому — от кого», бла-бла-бла, в адресатах помимо ректора выставляю ещё и проректора по учебной работе, и нашего декана.       «Прошу считать это заявление официальным прошением об отставке. Уволить прошу с завтрашнего дня, а в счет обязательной отработки зачесть не использованные дни полагающегося мне отпуска.       Примите мои искренние извинения за то, что не смог уведомить вас обо всем заранее. Увы, по личным — безотлагательным и не зависящим от меня — обстоятельствам я вынужден немедленно покинуть университет.       Прошу понять меня правильно и не чинить препятствий, уверяю, от моего решения выигрывает прежде всего университет. Все необходимые документы я отправлю почтой».       Перечитываю дважды, вроде все верно. Остается вжать «отправить», но я медлю… Минута, две, пять. Сижу и прожигаю экран взглядом, не решаясь «сжечь мосты». Господи боже, как же трудно перечеркивать все, чего я добивался с таким трудом. Не видать мне теперь хороших рекомендаций.       С другой стороны, это ж не конец света? Да и от преподавания я не отказываюсь, так ведь? Так-то так, но… как оно все повернется, лишь жизнь покажет. Ладно, чего тянуть — решил так решил. Всего-то и осталось — найти новое место.       Который раз за сегодня глубоко вздыхаю, и письмо ухает в «отправленные».       После решаюсь еще раз набрать Марка, но слышу лишь непрекращающиеся гудки. Значит, позже. Убираю телефон в карман пальто и от нечего делать смотрю на водителя.       С виду обычный: лет тридцати пяти, короткая стрижка, кепка, джинса. Мужик быстро и аккуратно лавирует в потоке и, самое приятное, явно не любитель побрехать «за жизнь». За одно это ему положены удвоенные чаевые.       Спустя сорок минут машина деликатно тормозит у самого подъезда, чтобы пассажиру не пришлось месить грязь. Вежливо благодарю, подтверждаю оплату, дополняя бонусом и лайком. Водитель не менее вежливо улыбается, мы прощаемся, мягко хлопает дверь, и желтое такси отчаливает.       Меленько семеню к крыльцу, чтобы, не дай бог, не навернуться на коварной наледи, пиликаю ключом и захожу. Наконец-то!       — Добрый вечер, Николай Алексеевич! — зычно приветствую консьержа, чтобы меня наверняка услышали. Уж больно охота услышать краткий докладец.       Больше всего меня, конечно же, интересует Марк. Был или нет? За «был» выступало «сердечко», о котором он проговорился в кабинете, а за «нет» — общее благоразумие и уважение границ частной собственности. И вот эта неопределенность была сродни Новому году в детстве. Меня аж рвало изнутри от любопытства.       Но Николай Алексеевич и не откликнулся, и не вышел. Странно. Может, в наушниках? Решаюсь заглянуть и посмотреть, но, дернув ручку, понимаю, что закрыто.       Чудеса, хотя сиди он и впрямь в наушниках — подивился бы этому не меньше. Как-никак пожилой возраст и модные молодежные гаджеты редко идут рука об руку.       Что ж, ладно. Возможно, он куда отлучился или вовсе ушел пораньше. Тогда переговорю с ним завтра. Прохожу к лифтам и вжимаю кнопку — створки тотчас приветливо распахиваются. Мелочь, а приятно.       Считаные секунды, что меня везут наверх, сердце лелеет надежду увидеть под дверью Марка. Мой запоздалый подарок под ёлочку. Пусть в зюзю, пусть бревнышком, зато милый и верный как Хатико.       Что бы я, интересно, сделал, окажись он действительно здесь? Извинился за универ? Нет… Слова не помогут. Скорее, сгреб бы в охапку и прижал сильно-сильно, до восторженного писка и ломоты в изящных ребрах. Думаю, только так я сумел бы донести до упрямца все те чувства, что переполняют меня. Да, определенно, именно это сделало бы меня счастливым до одури.       Я чертовски устал за минувший месяц. Морально опустошен. Хочется просто поговорить с ним о какой-нибудь бессмысленной ерунде, обожраться роллами или пиццей, или, утянув в постель, задрыхнуть в обнимку до завтрашнего обеда.       Лифт дружелюбно пиликает и останавливается, раскрывая двери. Вышагиваю в холл — никого. Заворачиваю за угол — пусто. Сердце охает, горестно оплакивая несбывшиеся мечты. Нда… А чего ты ждал, Тош? Грудь обжигает горечью разочарования. Смирись, твой мальчик сейчас с Матвеем.       Сжимаю губы в нитку и тупо пялюсь в стену, в попытке остановить мельтешение неприятных для меня порнокартинок с участием этих двоих.       — Да ты, Тош, мазохист, и с ума сходить мастак, — бурчу себе под нос, гремя связкой, и открываю дверь.       Захожу, жмякаю по выключателю и сразу понимаю, что тут как-то… холодно. Прям колотун. Отопление, что ли, вырубили? Или окно где настежь? Разуваюсь и прям в верхнем иду в комнату, чтобы проверить догадки.       — Марик?.. — голос срывается. Шиплю-хриплю, а потом просто рыбкой разеваю рот. Только и могу, что облизывать взглядом, впитывая, сгорбленную фигурку на балконе. Воробышек мой.       Смотрю, не веря глазам. Жмурюсь до кругов под веками. Ничего не меняется, выходит, не глюки… На моем балконе действительно Марик в своей любимой горнолыжной куртке. Стоит, не шело̀хнется, и в ночную темень пялится.       Диво так диво, да уж, внутри квартиры я гостя дорогого увидеть не ожидал. А ещё мальчишка и впрямь как залип — на внешние раздражители ноль внимания. Это тревожит. Тапки искать недосуг, так что иду как есть: в пальто, но в носках. Встаю бок о бок, руками упираюсь в ограждение и смотрю на заострившийся профиль. Марк по-прежнему отрешенно глядит вдаль, где красными огоньками обозначена телевышка. И молчит.       — Коврик обшмонал? — и тут же морщусь. Ну в самом деле — дебильный ж вопрос, как ещё-то? Но разговор начать надо, не с погоды же. Впрочем, неважно, ибо срабатывает.       Марик тихо угукает и ещё сильнее горбится. Зато отмирает и обращает внимание на меня: глядит побитым щенком и улыбается так же грустно.       — Давно, в тот же день, когда разбил вашу чашку. — И опять смотрит на меня, будто ждет, что я его тут на месте и порешу, причем самым жестоким способом. Жесть. И как теперь?       Вздыхаю, ерошу волосы и возвращаюсь к балконной двери. Непонятно зачем сканирую интерьер, до целости которого мне ровно никакого дела.       — То-то, гляжу, чистота идеальная, клининг в жизни так не парился, так что… хвалю.       — Платон Сергеич… — Тихий шепот греет спину. Замираю, боясь спугнуть. Мне наградой тепло продрогшего тела, а потом и другая нечаянная радость: на талию ложатся руки, тоже робко, а потом, осмелев, ползут вперед и сцепляют пальцы в замок. Глупый, кто ещё тут кого поймал…       Так и хочется его отогреть, а то холоднющий, ужас. Как бы не разболелся. Судьба мне, что ли, этого несносного ребенка вечно лечить? Оглядываюсь через плечо, намекая, что я весь внимание.       — …почему у меня все через жопу, а? — Теперь он жмется теснее, будто вплавиться или под пальто пробраться хочет. И дрожит мелко-мелко. По-серьезному так, будто в ознобе или от сильного эмоционального перегруза.       Стоим. Марик сопит мне в спину, а я пялюсь на наше отражение в стекле. И чем дальше, тем больше впадаю в ступор. Вот умеет юное поколение нас врасплох застать. Нда, неожиданно. Как-то не готовился я к подобному диспуту. Мозги аж вскипели и… сделали ручкой.       — Вопрос риторический или требуется аргументированный развернутый ответ? — решаюсь уточнить, мало ли, вдруг повезет и это, так, мысли вслух.       Секунда, две… По ходу, угадал. А следом Марик начинает изливать мне душу.       — В одиннадцатом мне казалось, что мы с Тюшей шикарная пара. — Он говорит тихо-тихо, будто боится, кто подслушает. — Первый секс, все дела. Я прям летал и готов был молиться на него.       Стою, слушаю и ни хрена не понимаю. К чему мне-то об этом знать? Он разве не понимает, как это больно — слушать о том, насколько ему было хорошо с другим. Видимо, нет.       Разворачиваюсь в кольце рук и захватываю бледную трагичную мордашку в чашу ладоней. Скорбные губки, скорбные бровки, даже нос и тот вниз смотрит. Обнять и плакать. Заглядываю в зеленющие глаза, а там… Мать моя, впрочем, и вглядываться ни к чему, и как я сразу не унюхал? Все мы рабы привычек, вот и мой малыш по старой памяти снова безбожно надрался. Нет, большую часть погасили стресс и холод, но алкоголь есть алкоголь — яд для мозгов, так что ни о каком критическом мышлении и речи нет. Нда, каламбур. Речи нет, а язык у Марика развязался.       — А на выпускном сказал, что всё, баста. — Ох, белолага, а Матвей его — мудачьё, каких поискать. Печальные глазки глядят прямо в душу, но видят явно что-то свое. Марик сейчас вообще где-то далеко-далеко, в том ужасном для него дне.       — Хороший мой, давай зайдем, и ты мне все подробно расскажешь, да? — Грустное великовозрастное дитя послушно кивает и позволяет увлечь себя в тепло. Вот и ладушки, а то пятки уже подмерзать начали.       Я закрываю дверь, отрезая путь холоду, а Марик уже по-хозяйски скидывает куртку и оплывает на диван, скорбной тенью вжавшись в подушки.       — Сначала было хоть удавись, но потом… вроде отпустило. — Он говорит так, будто и сам этому до сих пор удивляется. — Нет, обижаться я не перестал — за что он так со мной, чем не угодил-то? Но… короче, решил, что… дружба тоже дело хорошее.       Поднимаю куртку и иду вешать в прихожую, заодно и пальто рядом пристраиваю. И вот странность, говорит Марк едва-едва, а я и отсюда отлично слышу не то что каждое слово, а даже как он дышит.       — Знаете, порой я даже радовался, что все у нас так с ним и закончилось. Да, пусть я потерял любовника, зато обрел настоящего друга, который, реально, готов хоть на край земли, хоть в любой кипиш вписаться. Ну и все в том же духе. — Марик вздохнул и чихнул. Ну вот, я ж говорил — придется ему ноги с горчицей попарить и носки шерстяные, и чай с медом. Вздыхаю и включаю нижний свет, чтобы привнести в обстановку побольше уюта и доверительности. Марк поерзал, устраиваясь поудобнее, и продолжил: — А потом меня переклинило на вас, — скорбно напомнил мне о грехах грустный ангелок. Когда же я достаточно проникся, устыдившись, лукавый бесенок заулыбался: — Угадаете когда?       От эдаких «качелей» брови уползли наверх, а я мотнул головой в совершеннейшем раздрае. Стою, подпираю плечом косяк и ошалеваю, как это меня так угораздило.       — Не, без шансов. Но это явно не любовь с первого взгляда, — уголки губ невольно ползут вверх. Вот же ж шельма! — Хотя… не удивлюсь, что вместо графиков, ты залипал на мою мадам сижу, — вырулил я кое-как, чтоб уж совсем не в «молоко».       — Не-не. — Отогревшийся детеныш рассмеялся и неопределенно тыкнул пальцем в сторону шкафа. — Но будет очень круто, если возьмете оттуда бутылочку и посидите рядом. А то без вас все время холодно. Внутри. Ужасно по вам истосковался… Мой суровый дракон, ты даже не представляешь, как долго я тебя ждал. — И это признание, и эта улыбка стоят миллионов. Как ему отказать? — Кстати, «не-не» не в смысле, что не залипал, — пускается он в путаные объяснения, — а что не угадали. И любовался я чисто эстетически. Ну красота ж!       — Это типа комплимент? — подхожу и присаживаюсь на корточки. Кто б сомневался — ром. И снова пряный… Марк верен своим вкусам, что… воодушевляет.       — Думаю да, но не суть. Вы меня нарочно сбиваете, — обижается чудушко, хмуря бровки и дуя губки. Подхожу к дивану как раз когда на меня, с укором, наставляют палец. — А поперло меня, когда вы от денег отказались. — Иронично киваю и присаживаюсь. Отхлебываю ядреный сорокаградусный компот. — В универе все брали, только давай, а вы не взяли, — пьяный ребенок печально усмехается, подкатывается под бочок и сворачивается клубком. — И главное, не колебались ни секунды. Я аж выпал. Нет, сперва запаниковал, это ж конец всему — деньги и вдруг ничего не решают! А потом в голове щелкнуло, и я понял, что по уши втюрился.       Глажу его по спине. Смешной такой. Эх, мне бы твои проблемы… Делаю ещё глоток и снова глажу узкую спину. Милота как она есть. Шифруется вон, прячет нос в коленках, а уши огнем горят. Шпион малолетний. Хотя кто знает, на что способен этот маленький тигреныш.       — А когда выставили из кабинета со стояком… Я на весь коридор проорал, что вы из радужных, верите? — Откуда-то из переплетения рук и ног слышится легкий смешок, а потом чудушко решает явить мне румяный лик. Засмущался-то как! Даже шея пятнами. — Простите меня. — Его слова так искренни, что мне неловко. Сам не ангел. — Наверно, было неприятно все это слышать.       — Знаешь, эту подробность мог бы и опустить, — наигранно сжимаю губы и свожу брови. Короче, морду кирпичом. — Обзывать учителя, Ткачев — это кощунство. Так-то я и обидеться могу.       Нда, с пьяным шутить — себе дороже. Мордаха вмиг бледнеет, а в глазоньках по пять копеек плещется недетский ужас. Того и гляди или в ноги, или в обморок хлопнется.       — Шучу, дурашка, — щелкаю его по носу и расплываюсь в улыбке. — Математики, вообще народ бывалый. А я слышал в свой адрес и похлеще твоего. И, кстати, да, не знал об этом моменте, иначе, поверь, давно бы тебе припомнил.       — Фух, — Марк облегченно выдыхает и приободряется. — Так вот… — меня неуверенно берут за руку и, переплетя пальцы, несильно сжимают. — Вы ошиблись. Я таки влюбился с первого взгляда… как разглядел вас. Настоящего. Ну и понеслась душа в рай. Чувства из меня так и перли. А выговориться некому. Ну и… наклюкался однажды и завалился к Тюше. Видно, так и разболтал о нас. Вернее, обо мне. Конкретнее ничего не помню, но утром Матвея как подменили. Позавидовал, что ли? Хотя чему бы? У него-то с сексом все шикардос. Но да, развернуло его жестко. И вот я уже не просто друг, а с привилегиями. И что мы расстались — чисто моя вина, а он, сиротинушка казанская, только и ждет, как бы вернуть блудного меня в свои объятия. — Марк вздыхает и тянет ручонку к бутылке.       — Э, нет, друг мой, на сегодня тебе хватит, — подбавляю в голос строгости и убираю ром подальше от мелкого алкоголика. — Ты за раз уговариваешь столько, сколько мне и за неделю не осилить.       — Жадина… — Юный грешник снова сексуально дует губы, но каяться не перестает. — Один раз, да, мы переспали. Как раз на утро, после того, как вы мне двадцатку скормили. Но формально это не измена, ведь мы ещё не были в отношениях. Так что не считается, а больше ни-ни. Да и как бы я смог, если думал только о вас. А все, что сегодня отчебучил Тюша… — Марик вздыхает и укладывает буйну голову мне на колени. Ну чисто котик — гладь и люби. — Верите, сам очумел. Нет в том моей вины, честное слово. Ну разве что сглупил, сказав, что пойду к вам извиняться. И кабы можно было отмотать все назад… Единственное, что бы изменил — не напивался б у него в хлам, и не велся на откровенность. Тогда, может, и остались бы мы друзьями, без этой непонятной дебильной ревности.       Марк наконец умолкает. Мирную тишину изредка разбивает пиликанье светофора да шуршание шин по проспекту. Наш город никогда не спит. Отпиваю ещё пару глотков и прикидываю сколько осталось — негусто, раз-два и все. С этим надо что-то делать, мой малыш и впрямь алкоголик со стажем. Зарываюсь пальцами в мягкие светлые прядки и вздыхаю.       — А все-таки, Платон Сергеич, — неугомонное дитя ерзает и льнет ещё ближе, — почему у меня все через жопу?       Вздыхаю и перебираю легкие прядки. Марик-Марик… знал бы ты, детка, какая у меня «жопская жопа». В сравнении с моей, у тебя прям сказка про бессмертных пони и дружбомагию.       — Несправедливо! Все, чего хочу — быть с вами и наслаждаться каждой минутой. А вместо этого…       — Я тоже скучал, Марк, — перебиваю его, иначе, чую, не заткнется. — И раз уж у нас вечер откровений вместо ужина при свечах, то… Весь этот месяц я, как и ты, маялся, не находя места и казня себя за все сказанные тебе грубости.       — Но я на вас ни капельки не сержусь! — Заявляет великодушное чудушко, сцапывает мои руки и начинает скрупулезно расцеловывать ладони. Чуть не мурчит. — Отчасти ведь вы были правы.       — Тебе еще не надоело выкать? — Ребенок недоуменно хмурится и гонит ветер ресницами. В глазах очаровательно пусто, будто там, в черепушке, у него Винда зависла.       — Я как-то… Я только сам с собой, а так… И потом возраст, статус… — И снова ресничками хлоп-хлоп. Наконец «операционная система» приходит в себя, и меня веселят вопросом: — А можно? Я правда могу по имени и на «ты»?       — Ну, мы, слава богу не герои Льва Николаевича, чтобы всю жизнь расшаркиваться и по имени-отчеству друг друга величать. Или тебя такое заводит? — Марик разом подрывается и седлает мои колени.       — Снова подъебываете? — смотрит недоверчиво, пытаясь понять, в чем подвох.       — А за матюки я тебе рот с мылом вымою и вареники поотбиваю, — жестко ухватываю нагленыша за подбородок и мягко, но с намеком, шлепаю по манким алым губам. — Учти, еще раз услышу это непотребство и воспитывать тебя буду не конусом, а цилиндром. Услышал меня?       Пара секунд уходит на обработку новых вводных. Впрочем, окосевшие ткачевские мозги эта угроза не пугает, а, по ходу, окрыляет. Губы расцветают пошлой улыбкой, а в глазах разгорается дьявольский огонек.       — Звучит как музыка, — легкий горловой смешок мурашками проходится по позвоночнику, — или как описание БДСМ-практики. Снова будем вычислять диаметр через длину окружности? — Бесенок наклоняется и жарко шепчет прямо в губы: — Или придумаете что-то новенькое?       — Ткачев, да ты никак страх вконец потерял?! — Хватаю провокатора за волосы и заставляю запрокинуть голову. Дурею от его податливости и открытой гладкой шеи. — Это ты ещё нормальных диаметров не видел, малыш, — старательно вылизываю кадык и местечко, где бьется пульс, не обходя вниманием и ключицы, и разрумянившиеся скулы. Прокладываю цепочку легких укусов по подбородку и томно шепчу на ушко: — Да от тебя и мокрого места не останется, обещаю.       Марк выгибается и гортанно стонет. Хороший мой, сладкий. В паху тяжелеет и приятно тянет.       — Если продолжите в том же духе, то я сейчас кончу… Платон Сергеич…       Ох, к такому я не готов. Впрочем, с этим бесенком я готов всегда и везде. Член уже как каменный. Никто и никогда не заводил меня так быстро. И одними разговорами. Или это месяц целибата дает о себе знать?       — Марк, Марик… — Сердце бахает, дыхание сбито. — Я ж не железный. — Руки тоже живут своей жизнью: мнут, сжимают, познают мое сокровище заново, ставя метки. Стискиваю ягодицы и вбиваю искусителя в себя. Чтоб ни миллиметра меж нами. — Поаккуратнее с провокациями, малыш, если не хочешь быть затраханным до потери сознания. — А он улыбается грешнее грешного и льнет сам, приобнимая за шею. Идеально.       — Напугали… Да я мечтаю… — ухо опаляет дыханием, — чтобы прямо сейчас вспомнить как это — быть затраханным вами до потери сознания. — Этот шепот набатом стучит в висках, а мелкие лихорадочные поцелуи обжигают скулы. Что ж ты творишь, маленький мой?       В голове шумит, во рту пустыня, сердце вот-вот выскочит из груди… А, к черту всё!       — Не я это сказал — ты! Ну держись, Марик, в другой раз будешь знать, чем кончаются такие провокации! Я те покажу кузькину мать!