Добро пожаловать в Aurum

I am prepared now, Seems everyone's gonna be fine, One day, too late, just as well. (c) Seether – Fine Again / 4:05

Однажды в маленьком портовом городке на самом юге России под названием Туапсе жила молодая девушка по имени Юлия. Каждый день наблюдая из окна своей крохотной спальни, выгодно располагавшейся на пятом этаже, за тем, как приходили и уходили из дальних неведомых краёв торговые суда, она и мечтать не смела, что однажды какой-нибудь бравый моряк с одного из этих судов, высокий, загорелый, с дьявольским блеском в глазах, заберёт её в дальние жаркие страны показывать диковинных чудовищ и невиданной прелести цветы. И ведь не обманулась. В самом деле, никто её туда не забрал. Бравый моряк сошёл на берег и решил соединить с ней свою жизнь здесь же. Тогда ещё третий помощник нефтеналивного судна Алексей Бойцов был высоким, загорелым, голубоглазым, мускулистым… В общем, сплошное клише главного персонажа любого женского романа, который можно было купить в киоске за углом в том же провинциальном Туапсе. Неискушённой в любовных делах Юле эта мысль, однако, в голову не приходила, и оттого — не беспокоила. Напротив, идеальное лицо и тело долгожданного бравого моряка казались ей наградой за томное ожидание в скуке и тоске среди прочих провинциальных дев, которые, как думалось Юле, были не столь разборчивы в молодых людях. То ли дело она! Отхватила самого бога морей — вкус, достойный королев. Эта вера в свою исключительность, построенную на выдуманных страданиях восемнадцатилетней девушки, и сыграла важную роль в том, что в итоге Алексей принял решение связать свою жизнь с простоватой Юлей. Было очень удобно: по-южному худощавая и смуглая девушка, жившая в небольшом городке и не видавшая большой жизни, с открытым ртом слушавшая все его байки про Австралию и Бразилию, могла ждать его вечно. И каждый раз, когда он возвращался, предоставлять горячий ужин и не менее горячую постель. Как и водилось, Юля была настолько влюблена в Бойцова, что, услышав его речи о том, что для него штамп в паспорте — полная глупость, что настоящей любви не требуется «клеймо» и что чувства выражаются в действиях более важных и решительных, она согласно кивала, мгновенно забыв дурацкие мечты о пышном белом платье в стиле «баба на чайнике» («В таком и мамы, и бабушки выходили!»). Мол, и в самом деле, важно ли это платье? Вон Лёша столько их привезёт из Мексик и Китаев, что даже самое шикарное свадебное платье растает как сливочное мороженое под этой кипой яркости и сексуальности. Долгой дороги в Юлькином счастье не было. Всё происходило быстро, стремительно, моментально. Вот и сын родился всего через какой-то год после их первой встречи — с учётом того, что рейсы у Алексея не были короткими и на берегу он бывал всего несколько недель, один год действительно был и вовсе крошечным сроком для рождения ребёнка. Однако появление оного на свет сопровождалось странной, почти истеричной, радостью со всех сторон — родители Юли с печальной гордостью встречали у порога роддома дочь с внуком, которому дали «новомодное и совсем какое-то нерусское» имя Максим. Мальчик, к счастью окружающих, пошёл в отца: любознательный, непоседливый, подвижный и умный. Полная противоположность простушке Юльке, для которой Грузия, что распростёрлась под боком, была самой дальней заграницей и упаси же Господь уехать ещё дальше от дома. Это, по её словам, было Лёшино дело — бороздить никогда не виданные ею Новые Зеландии и Египты да привозить ей странные подарки, чтоб и она диву давалась, мол, и такое же есть на свете. Но Максим рос далеко не таким. Что папа привозил — всё было интересно: откуда? А на глобусе где? А как попал туда? А что там за люди? На каком языке говорят? Что носят, едят? И этот нескончаемый поток сложных вопросов был утомительным для Юли и пробуждающим отцовскую гордость для Алексея. Тогда уже старшему помощнику было в радость отвечать растущему сыну и рассказывать небылицы, подпитывая его интерес каждым новым подарком из дальних краёв. Но самым знаковым для шестилетнего Максима стал презент отца из Гавайев — уютный и забавный укулеле. Так как обычная гитара, которые он видел в руках местных музыкантов на концерте в честь очередного Дня города, была для него просто огромной, укулеле был восхитительной заменой для растущего мальчишки. И если раньше сама гитара представляла малый интерес, то теперь и новость о том, что существовало нечто маленькое, как будто для него созданное, но при этом спокойно использовавшееся и взрослыми, невероятно восхитила Максима. И он с головой окунулся в мир музыки, отдав ей сердце и душу. Эта любовь, что была в нём сильнее любой другой любви, в своё время смогла помочь ему сойти с короткой дорожки, на которую пришлось ступить его родным. Музыка, захватившая всё его естество, подсказала ему остаться дома, когда родители предложили поехать с ними в короткий дневной круиз по Чёрному морю. — Нет, на это лето мне в музыкальной школе дали список из пятнадцати произведений. Уже июль, а я подготовил всего десять. Вы уезжайте, а я останусь готовиться. Эта нарочитая и ни в коем случае не наигранная взрослость умилила отца юного музыканта, и он, насилу уговорив жену, оставил сына одного исполнять свой ученический долг. Он с вдохновением стучал по клавишам пианино, с усердием давил на педаль, где это требовалось в нотах, каждый раз будучи недостаточно довольным то силой нажатия, то извлечённым звуком и даже настроением, которое передавалось сквозь музыку. Поэтому погружённый в свои мысли, он не сразу заметил, как бархатный южный вечер плавно перетёк в душную, трещавшую от комариного пения полночь. На часы Максима заставило посмотреть голодное урчание в животе. Бросив взгляд на стрелки, мальчик нахмурился, поняв, что родители серьёзно задерживаются. Он не успел даже предположить, что могло их задержать, как раздался звонок в дверь, что показался слишком тревожным в тот момент. Максим напрягся, но поднялся со стула. Тихо подошёл к двери, приподнявшись на цыпочках, посмотрел в глазок, с обратной стороны которого стоял сурового вида милиционер, нервно потиравший висок там, где с ним соприкасалась фуражка, словно она ему больно давила. — Да? — робко спросил мальчик. Даже милицейская форма показалась ему недостаточно убедительным аргументом, для того чтобы запросто отпереть дверь в полночь в отсутствии родителей. Но из-за двери раздалось официальное: — Максим Бойцов? Максим посчитал, что непонятная ситуация становилась всё более непонятной, и вместе с тем — тревожнее и серьёзнее. Он медленно раскрыл дверь («И когда она стала так противно и невыносимо скрипеть?») и посмотрел в лицо высокому мужчине. — Я. Дальнейшие события проносились перед глазами Максима как в быстрой перемотке — прямо как когда он включал кассету с фильмом, просмотренным множество раз, и мотал плёнку на любимые сцены. Тогда на экране все бегали быстро-быстро, и голоса у действующих лиц были такие смешные, словно они объелись того веселящего газа, который Максим любил глотать из надувных шариков, а потом дико хохотать. Мама очень не любила это дурачество, а вот отец частенько смеялся вместе с ним и даже иногда принимал участие, чем немало радовал сына. Но только теперь голоса всех, кто пробегал мимо Максима, рассказывая о произошедшем, были несмешными. А какими-то пустыми. «Прогулочный катер перевернулся… Кто-то из экипажа не закрыл иллюминатор, а потом как хлынул дождь… Кошмар-р… Перевернулся прямо там, в Чёрном море! Профессионалы, блин. А шторм какой, видели? Ужас, шестьдесят человек потонуло! Дети ж там были, ай-яй-яй… И кто там такой мудак? Ну, не первый же год работают в море! Судить будут, компания обанкротится…»* Последнее Максима волновало меньше всего. Потеря денег, чьё-то банкротство и даже наказание виновных — ничто из этого не могло вернуть родителей. Он вполуха слушал, как истерично ругались взрослые в участке, которые в определённый момент, словно громом поражённые, вдруг останавливались рядом с ним и спрашивали: «Хэй, не хочешь конфету? А газировку принести? Включить мультики?» Хоть Максиму и было всего двенадцать лет, но в ту секунду уровень взрослости и обречённости чрезвычайно повысился в нём, заставив мозг злостно выдать что-то вроде: — Мозги свои включите. Это был вечер уже следующего дня, когда суета внезапно остановилась, все задвигались странно, будто в замедленной съёмке. Максим поднял голову и понял, в чём дело: в дверях участка стояла она. Лицо, покрасневшее от слёз, пересохшие от них же глаза. Бледные волосы в спешке зачёсаны назад, и из этой скорой причёски выбилась одна прядь, что назойливо падала на лоб, сколько бы женщина ни сдувала её обратно. Поёжившись от прохлады участка, где с утра до ночи работал кондиционер, она обняла себя руками, и Максим заметил сверкнувшее на безымянном пальце кольцо. Почему-то в ту минуту он решил, что это было важно. Он нутром чувствовал, что важно. — Кто Максим Бойцов? — таким же бесцветным, как и её волосы, голосом спросила вошедшая. Молодая практикантка молча ткнула в мальчика пальцем, но тот сам поднял руку, как на уроке, когда сам хотел ответить и высказать всё, что рвалось наружу. Но он держал губы сомкнутыми, не давая сорваться с них и звуку. Незнакомка подошла и странно посмотрела на Максима. Ближе она оказалась моложе, и мальчик подумал, что когда её лицо не испорчено печалью, оно, вероятно, даже красиво. — Я Света, — с надрывом сказала она. — Бойцова Света. У отца точно не было сестры, а Максим был достаточно большим, чтобы понимать — в девяноста процентах случаев посторонняя женщина, оказавшаяся с ним в такой ситуации, могла носить отцовскую фамилию, только если она была его женой. Максим, не зная ровным счётом ничего об этой женщине, ожидал, что Светлана не станет церемониться с ним. И даже когда выяснилось, что она собралась его усыновить, он мысленно приготовился к аду — ведь он видел в фильмах, что так обычно происходит с детьми, которые начинали жить с мачехами. Но реальная жизнь, пусть и была хуже вымысла, часто преподносила неожиданные сюрпризы. Света оказалась хорошей матерью для Максима. Даже зная — теперь — историю его появления на свет, она не могла сердиться на него, не могла ненавидеть его. Единственный, на кого они все вместе могли злиться, умер самым ироничным способом, который судьба могла уготовить для моряка: всю свою жизнь избороздив земной шар на огромных и опасных судах, он погиб, перевернувшись на прогулочном катере с десятками самых обычных людей. Ступив на порог дома Светы, что находился в Новороссийске (как же катастрофически близко к его родному городу!), Максим отчего-то не удивился, завидев в прихожей зрелую даму, мать Светы, с двухлетней малышкой на руках по имени Ира. В конце концов, у тех, кто женится, обычно появляются дети. Потом, с течением времени, что тянулось по-необычному долго в новом городе, Максим и Света узнавали друг о друге и об отце много нового. Разбитая на паззлы картина понемногу начинала складываться воедино и давала немало пищи для размышления. Оказалось, что это не первый брак Алексея Бойцова. До Светы он был женат на другой женщине, чьего имени юная мачеха уже не помнила, ибо не особо старалась запоминать. Бойцов жил с ней в Таганроге (из-за чего у Максима создалось противное впечатление, что у отца в каждом портовом городке было по жене — гражданской или официальной), рассказывал Свете, что любил её безмерно — и не стеснялся об этом говорить. Но вот проходили годы, дети не появлялись, а любовь постепенно уходила, как отлив в ненастный день. Они развелись. И несмотря на то, что Бойцов расстался с первой женой уже после того, как встретил мать Максима в горном Туапсе, жениться на ней так и не решился, хотя Юля уже и родила ему ребёнка — слишком простоватой она была. Другое дело Света. Она не обладала столь яркой южной красотой, как Юля, но было в ней некое аристократическое очарование, сквозившее в её скулах и губах, которые складывались в особенную величавую улыбку. Света была танцовщицей и отдавала всю себя этому делу, и чёрт знает как так вышло, что она не покинула провинциальный портовый городишко, чтобы отправиться к покорению вершин. Так никогда и не уехала, даже когда Максим вырос и поступил на учёбу в Краснодар — любила уют районного города, свежесть морского воздуха по утрам и то чувство принадлежности к родному, которое испытываешь, когда прижимаешься к груди матери. Максиму не было суждено познать это чувство. Он рос в доме кровно чужой женщины и очень часто наблюдал, как она, даже через годы, бывало, уткнётся в подушку и начнёт беззвучно рыдать, только трясущиеся плечи её выдавали. Рыдать об измене, об обмане, о том, что мёртвому не высказать злобы, да и по глупому суеверию даже слова плохого не скажешь. А ведь так хотелось. Были иногда моменты, когда Света, слишком усталая после какой-либо трясины на работе, приходила домой, нервно сбрасывая туфельки, срывалась на Максиме, когда он приставал к ней с просьбами помочь решить очередную сложную задачку в школьном задании. Могла прикрикнуть, но и только. Каждый раз, как только начинала чувствовать, что злость и обида закипают внутри, что-то очень мудрое — душа? ангел-хранитель? — начинало ей шептать, что мальчишка не виноват. Но тот, кто виноват, не мог уже получить по заслугам. И будто чувствуя эту боль, что пусть и редко, но причиняла Максиму и себе самой, она пыталась вырваться из её сетей — Света начала учить его танцам. Научила управлять своим телом, любить его, ухаживать за ним, критически оглядывать и использовать наиболее выгодно все плюсы и минусы так, чтобы окружающие восхищались. Максим был в восторге. В восторге от единения с той, что делила с ним боль от обмана и потери, и от единения одной его любви, музыки, с другой, новой — танцами. По прошествии лет, оглядываясь назад на свою жизнь, Максим сделал вывод: у него была лучшая мачеха, что могла дать ему судьба. Жизнь в большом городе во многом изменила Максима. Поступив туда, куда, в общем-то, не особо хотелось, он использовал это лишь как возможность перебраться в город побольше, где для него появились возможности для развития своих амбиций. Он хотел свою группу. Освоить гитару, фортепиано, ударные и пение для него было мало. Необходимо было реализовать желание делиться той музыкой, что гремела сутками в его голове, музыкой, что он сочинял по ночам. Идеи казались гениальными, а вот люди, встречавшиеся на его пути — вялыми. Молодых парней, которым он предлагал вступить в его скромный коллектив, привлекали лишь девушки, толпами рвавшиеся на подвальные концерты, да выпивка, что доставалась часто «на халяву» исполнителям после выступлений. — Выйти на уровень страны? Играть в Питерском клубе? Запись сделать? — вторили один за другим ребята злосчастного коллектива Максима Бойцова. — Звучит неплохо, но у нас ничего не получится. Пойдём лучше выпьем. По истечению пяти долгих лет, наполненных такими вот неудачными встречами с полными неудачниками по жизни, которые даже выйти на тропинку удачи не пытались, Максим исчерпал себя и свою веру. Слушая изо дня в день про то, что ничего не получится, он в конце концов поддался разрушающему чувству и поверил, что его попытки в самом деле ничего не стоят. Мечты о группе были похоронены в день получения ненужного диплома в какой-то там сфере юриспруденции, и Максим подумал, что если его подвела детская любовь, то та, другая, должна остаться верной ему и помочь преодолеть депрессию. На своё первое выступление он позвал Свету. Максим не говорил ни слова — ни о том, где будет проходить выступление, ни о том, что именно он будет показывать. Но чем ближе женщина приближалась к обозначенному адресу, тем яснее представала перед ней картина того, что ожидало её внутри здания. Только в тот момент, когда она увидела его на сцене ночного клуба «Aurum», Света поняла, до чего же у неё с пасынком странные отношения в итоге получились. Она стала его мачехой, когда ему было уже двенадцать — он слишком ярко помнил родную мать, чтобы называть «мамой» другую женщину. Он был уже не маленьким ребёнком, чтобы получить от неё какое-то серьёзное воспитание, так как все азы его поведения уже были заложены в нём. Их редкие стычки вперемежку с дружескими беседами, которые часто завершались занятиями танцами, больше походили на отношения старшей сестры с братом. Но какой брат в здравом уме позовёт сестру смотреть на то, как он танцует стриптиз в ночном клубе? Воистину, их отношениям она не могла дать определения. И не хотела. Ей нравилось, что всё сложилось именно так. — Ты был просто шикарен, — говорила она ему после закрытия клуба в ночь его первого выступления, целуя Максима в щёку. — Знаешь, что так великолепно в тебе? Ты не кичишься своей сексуальностью. Из тебя не льётся чрезмерная гордость за красоту твоего тела. Ты не пошлый, не вульгарный. То, что делаешь ты, — потрясающе. Потому что пусть ты и раздеваешься во время танца, ты всё равно в первую очередь танцуешь. Максим выжег эти слова на своём сердце, стараясь помнить о них каждую минуту во время тренировок и выступлений. Он был счастлив, что ступил на ту стезю, где ему не станут говорить, что ничего не получится. Здесь всё зависело только от него одного. И было совершенно естественно, так же как и солнечный восход по утрам, что у него появилась толпа поклонниц. Кто-то просто приходил каждые выходные в клуб, чтобы посмотреть на его завораживающие движения под музыку, но были и такие, кто начал фанатично выслеживать его в соцсетях и пытаться познакомиться. Когда мужчина окружён таким женским вниманием, за одну, самую яркую, из толпы взгляд обязательно зацепится. Она была из тех, кого называли женщина-вамп и про которых говорили, что она влюбилась как кошка. Сочетание, казалось бы, несочетаемого — женщина-вамп рождена, чтобы управлять, но в какой-то степени оно так и было. В самом начале. В первые дни знакомства Максима привлекла в Алёне её сила. Удивительно было то, что его всегда влекла именно эта черта в женщинах — черта, общая со Светой, но не с родной матерью. Алёна была такой: уверенной, целеустремлённой, не боявшейся экспериментов. И роман со стриптизёром как раз вписывался в её рамки эксперимента: что может быть острее, чем завоевать сердце красавца, которого видит в своих влажных мечтах половина города? Более того, которого видела практически полностью обнажённым вся та же половина города. Но только лишь на сцене. Это во сне они представляли его в своей постели, тогда как наяву он делил её только с Алёной. Максим чувствовал себя на удивление комфортно в объятиях женщины, что изначально выбрала себе роль хозяйки в их отношениях. Она была главнее, но он это любил. И ни разу не испытывал того ужасного ощущения, что тебя давят и унижают, потому что Алёна всегда была потрясающе чутка. Кто бы мог подумать, что у этого совершенства был отвратительный секрет, что разовьёт не менее мерзкую черту её характера, которую она сама, кажется, старалась закопать как можно глубже. Всего лишь каким-то случайным вечером Максим случайно зашёл в гости к коллеге, что выступал в клубе-конкуренте под названием «Neon Butterfly». Сел за случайный столик, опрокинул в себя стакан виски и принялся наблюдать за разворачивающимся шоу. Случайным шоу со специально приглашёнными гостями. — А спонсором сегодняшнего вечера, — надрывая глотку, кричал явно не трезвый ведущий, — является непревзойдённый Анатолий Герцев, который посетил нас вместе со своей очаровательной женой! Не менее непревзойдённой Алёной Герцевой. Именно здесь, в этот момент, его и посетило то тошнотворное чувство, когда тебя словно давят военным сапогом. Когда ты всего лишь скользкий червяк под ногами на дороге у жизни, которая решила, что с тобой не имеет смысла обращаться по-человечески. И Максим до странного почувствовал себя так… по-женски. Обычно от женщин скрывают неудобную правду, что не нужна, когда требуется расположение другой женщины. Но на деле обманывают и мужчин. А чёртовы стереотипы не позволяют мужчине со спокойной душой выплакать свой гнев. Теперь всё изменилось. Алёна падала на колени и умоляла понять. Её треснутый и охрипший от криков голос был похож на те, что он слышал в участке в день гибели родителей. «Мой муж очень влиятельный… Мне нельзя его бросать сейчас, пойми! У него всё… Когда я стану независима от него, тогда… Это же всё ничего страшного. Господи. Да что же ты как чистоплюй?.. Тысячи мужчин счастливы стать любовником богатой женщины, которую не удовлетворяет её муж!» Из всех слов, произнесённых Алёной в тот день после злосчастного шоу в «Neon Butterfly», только последние по-настоящему зацепили Максима. — Ты правда веришь, что имеешь право так думать? — Максим сдерживался изо всех сил, до боли сжимая кулаки. Ещё один стереотип — женщин бить нельзя. По-хорошему, никого бить нельзя. А если на то пошло, то кто-то просто сволочь независимо от пола. — Ты даже не знаешь, что я видел, когда очень дорогой мне человек ломался от боли из-за того, что его обманули. Ты хуже любой той богатой женщины, что завела себе молодого любовника. Потому что они, как правило, хотя бы сообщают о наличии мужа. Ты же решила, что я недостоин это знать, верно? — Да какая разница?! — истошно орала Алёна. От холодной величественной королевы не осталось ни следа, она жутко боялась потерять то единственное, что ей было действительно дорого. И поэтому теряла своё лицо. — Тебе же так было легче, и мне… — От горя её язык заплетался, и она мало понимала, чем могла покрыть свою неправоту. Ей только лишь стоило признать, что она боялась спугнуть его, но вместо этого ударила самым тупым концом в их многоугольнике: — Ты же любишь меня! Этой фразы было достаточно, чтобы Максим осознал: на самом деле нет. После всех картин боли, что каждый вечер рисовала перед его глазами тонкая и усталая фигура Светы, он не хотел быть на её месте. После того, как он потратил долгие годы, чтобы простить умершего отца-обманщика, он не готов был прощать кого-то ещё. — Нет, Алёна, — бесцветным голосом сказал он, открывая дверцу её автомобиля. — Во мне уже давно нет сил любить обманщиков и прощать их. «Потому что все ушли когда-то на отца». — Я добьюсь твоего прощения, — зло выкрикнула Алёна, когда он хлопнул дверцей. — Я добьюсь тебя! Случилось это всего за месяц до появления в клубе Риты. *** Максим со странным чувством приятной меланхолии смотрел на купленный билет. Он был красиво и ярко изрисован логотипами — наверное, четверть цены уходила на его оформление. Тяжело затрещала закрывающаяся дверь в ванной комнате, когда оттуда вышла девушка восемнадцати лет в розовом махровом халате, натирающая мокрые волосы пушистым жёлтым полотенцем. — Ира, — коротко позвал её Максим, и Ирина, заслышав родной голос, заспешила в комнату, откуда он донёсся, прямо с полотенцем на голове. Молодой человек бесшумно хмыкнул, когда завидел забавный бардак на голове у девушки, и протянул ей конверт. — Взгляни. Ира проворно выхватила цветастый прямоугольник и едва не завизжала на месте от счастья, когда увидела, что это был билет на Открытие Олимпийских Игр. Через два месяца она отправится туда работать волонтёром, но это не давало гарантии на посещение грандиозного мероприятия. Теперь же о проблеме можно забыть. Так думала она. — Спасибо, Макс! — Ира чмокнула брата в щёку, но он поспешил её разуверить: — Этот билет вообще-то не для тебя. — Что?! — От удивления даже полотенце упало с головы девушки. — Ну-у! — Ира, — чётко произнося каждый звук, начал Макс. — Передашь этот билет одной волонтёрше по имени Рита Северцева. Я скажу тебе позже, где она будет работать и как её найти. После получишь свой билет. — А ты что, не доверяешь своей сестре? — с наигранной обидой спросила его Ира. — Почему сразу не отдашь мне мой билет? — Чтобы мотивация была. — Ну, окей, — сразу успокоилась Ирина, всё ещё вертя конверт в руках. Причин не доверять брату у неё никогда не было. — А эта Рита… твоя девушка? — Кто знает, — загадочно, даже для самого себя, сказал Максим. — Никому неизвестно, как позже сложится жизнь.