Добро пожаловать в Aurum

(Тема Тимофея: Stop every clock, Stars are in shock, The river won't flow to the sea. I won't let you fly, I won't say goodbye, I won't let you slip away from me! Can you hear а heaven cry? Tears of an angel. (с) RyanDan — Tears of an angel / 3:28 Тема стриптиза: Unheilig — Eva / 4:41)

За четыре года до того, как Тимофей попал в ночной стрип-клуб “Aurum”, его жизнь была направлена в совершенно другое русло, и казалось, что ничто не могло развернуть его в противоположном направлении. Однако никогда не знаешь, что нас ждёт за очередным жизненным поворотом, как и того, что изменить наши судьбы могут не только масштабные события, но и мелочи, которые, накапливаясь, размывали привычную до этого дорогу и заставляли нас поворачивать. Санкт-Петербург, морозный январь 2009 года, разгар третьей четверти выпускного одиннадцатого класса. Тимофей спешил изо всех сил, хотя ноги жутко болели и ныли так, будто он весь день поднимался по лестнице. В те дни, когда после танцев не надо было спешить на хоккей или наоборот, Тимофей чувствовал лёгкость и прилив сил после каждой тренировки. Но когда одно накладывалось на другое, как это происходило последний год, вторая тренировка представлялась в воображении Тимофея следующим кругом ада. В особенности, если второй был хоккей. Электронные часы на левом запястье показывали пять минут восьмого — опоздание не было критичным, но учитывая завидную регулярность их повторений, это стало раздражать не только тренера, но и игроков. — Тимоха! Явился, не запылился, — с непритворной радостью воскликнул кто-то из юных хоккеистов, размахивая своим спортивным инвентарём в стороны в качестве приветствия, за что тут же получил клюшкой по спине от капитана команды — сурового для своих семнадцати лет Алексея Скворцова. — Марцинкевич! — пробасил капитан, обращаясь к раздражённому Тиму. Выговоры можно терпеть от тренера, но только не от доставшего своей звёздностью одноклассника. — Чего опаздываем? Затанцевался там на своих самбах-румбах? Может, спляшешь мне вместо извинений? Тимофей разомкнул губы, чтобы сказать Скворцову что-нибудь резкое и до боли обидное, дабы после он выделялся ярким багровым пятном покрасневшего лица на фоне белого льда и тёмно-синей формы членов команды. Но его вовремя остановило не только то, что ребята уже столпились вокруг в надежде понаблюдать за разгорающейся потасовкой, но и суровый взгляд тренера, с укором глядящего на него издали. — Не перед тобой объясняться, Скворцов, — бросил Тим и, толкнув капитана плечом, докатил по льду до тренера — мужчины лет пятидесяти, судя по блистающим прядям седины в серых волосах и усах. — Эдуард Тихонович! — Встань на позицию, Марцинкевич, — тоном, не требующим возражений, отозвался тренер и указал Тимофею пальцем, напоминая тому, где он должен стоять. Когда нерадивый хоккеист отъехал, мужчина громко хлопнул в ладоши и встал. — Отставить шум и галдёж! Начали. Однако на издёвках капитана испытания на этот день не закончились. Ноги стали ватные и непослушные, а в голове — словно ветер гуляет, сквозь который звучит одна и та же мелодия с предыдущей тренировки и повторяется счёт: «Раз… два… по-во-рот!» Тим и сам не сразу понял, что сделал. Осознание пришло только после свистка тренера и разъярённого крика Скворцова: вместо того, чтобы передать летящую в его сторону шайбу нападающему, он развернулся («По-во-рот!») и отбросил её к воротам. Шайба изящно пролетела между широко расставленными ногами недоумевающего вратаря, почти обиженно пробубнившего: — Мы ж за одну команду сейчас. — Марцинкевич! — взревел тренер и пальцем поманил несчастного к себе. Прежде чем отъехать к Эдуарду Тихоновичу, Тимофей бросил короткий взгляд на Скворцова: тот с победоносным видом качал головой из стороны в сторону, едва различимо припевая: «ай-яй-яй…». — Эдуард Тих… — Иди-ка домой, — глухо, с придушенной злостью в голосе приказал тренер. Тимофей испуганно распахнул глаза. — Но… — Я сказал: поговорим дома, Тим. Тимофей не сомневался: дома отец с ним поговорит. Как говорил до этого не один раз. И как Тимофей каждый раз после таких разговоров обещал никогда не опаздывать и клялся всем, чем можно, что будет успевать везде. И не принесёт в жертву одно увлечение другому. Откровенно говоря, увлечением ни танцы, ни хоккей не были. Это давно уже срослось с ним, стало частью того, без чего дышать невозможно, да и себя полноценным сложно представить. Однако ситуация усложнялась тем, что в хоккее тренером был отец, а в танцевальной школе — мать. Выбрать что-то одно означало для него выбрать кого-то одного. А при всей любви Тимофея к родным, он этого сделать не мог, как бы ни уговаривал себя. Поднимаясь по эскалатору метро, до отказа набитом людьми в девятом часу вечера, Тим получил звонок. Чувствуя спиной вибрацию телефона, парень лениво стащил рюкзак со спины и слабыми, непослушными от эмоциональной, но не физической, усталости пальцами достал аппарат. Андрей Иванковский, или попросту Дюша, одноклассник и лучший друг, названивал ему, как оказалось, уже пятый раз, просто в подземке связь, как обычно, не ловила. — Как красиво я подгадал, — продекламировал Дюша так, будто собрался читать стихи, однако пафосного продолжения не последовало. Вместо этого он самодовольно добавил: — Приехал домой, думаю, дай-ка позвоню тебе, а ты за мной летишь по эскалатору. Чего такой вид, как у умирающего лебедя? Тим и Дюша в самом деле являли собой две противоположности в ту минуту: первый — потрёпанный, вялый и недовольный, с тяжеленными утеплёнными кроссовками и наброшенным на спортивную форму синим пуховиком, второй — сияющий и гладко причёсанный, одетый с иголочки в чёрное шерстяное пальто и сверкающие начищенные сапоги. Странно, почему ещё не пританцовывал чечётку на ходу. — Не думаю, что расскажу тебе что-то новое, — устало ответил Тим, озираясь по сторонам в ожидании зелёного сигнала светофора. — Опять Скворцов? — приподняв брови, спросил Дюша. — Ох, не нравится мне этот сударь с самого пятого класса. А сейчас и вовсе стал невыносим. Тим нахмурился и внимательно посмотрел на друга. Было в Дюше что-то такое, что частенько вызывало мысль, будто этот парень родился веке в девятнадцатом и только притворяется ровесником. Обычно Тим привык не обращать внимания на привычное бравирование и щегольство Дюши, но в моменты усталости, когда все остальные эмоции меркли, друг вызывал сверхъестественное чувство опасения. — Как капитаном стал, так хвост свой распушил, некуда деваться. Скворцов в самом деле так хорош, как о нём говорят? Тим вздохнул. Ну, какой подросток будет так изъясняться? Хотя, будь Дюша другим, он бы и не был лучшим другом Тима. — Да нет, самый обычный Скворцов. Разговор не клеился, язык вяло двигался, а голос охрип из-за морозного воздуха — Тимофей, как обычно, забыл взять с собой шарф и укутать горло. Поэтому вместо того, чтобы участвовать в беседе на равных, Тим позволил другу болтать без умолку о всякой ерунде, приключившейся с ним за день, до самого подъезда. Войдя в парадную, друзья расстались на третьем этаже: Дюша зашёл к себе домой, а Тим протопал ещё один этаж и вошёл в квартиру. В лицо сразу же дунул тёплый воздух нагретого помещения, пропитанный запахом яблок и сладкого теста. У матери ещё тренировка, у отца тем более, поэтому кухарить могла только Венера — старшая сестра и студентка факультета с не особо обременяющей предметами специальностью. Доносившийся из кухни будто взведённый голос солиста «Сплина», пропущенный через сетку маленьких динамиков ноутбука, доказывал предположения Тима о личности хозяйничавшего на кухне. — Венька, привет. — При… Ой, а чего так рано? — Веня, судя по застывшим в воздухе рукам с зажатым между ладоней куском теста, испугалась раннему приходу брата. Тот буквально шлепнулся на стул, роняя на пол тяжёлый рюкзак. Наклонившись, Тим понюхал нарезанные дольками яблоки, в беспорядке лежавшие на тарелке. Желудок незамедлительно напомнил о себе коротким, но мелодичным урчанием. — Плохо себя чувствую. Забил шайбу в свои ворота. Веня многозначительно посмотрела большими голубыми глазами на брата и, быстрым движением откинув светлую косу на спину, подвинула к нему тарелку с другими нарезанными фруктами. — Подкрепись. Придёт отец — придётся туго. Сестра была права, хотя это никак не было связано с её прозорливостью, просто происходило подобное не в первый раз: Тим совершал ошибки, отец отчитывал, мать защищала. Всё по накатанной схеме, по два раза в неделю, один и тот же разговор… — Я тебя уже который раз прошу, Тим! — ревел Эдуард, сидя за столом на кухне ближе к десяти вечера, когда всё семейство было в сборе. Кроме Вени: хитрая блондинка забаррикадировалась в собственной комнате с тарелкой печёных яблок, не имея никакого желания выслушивать разговор, в котором не было ничего интересного и нового. Тимофей уже давно не чувствовал вины и желания что-нибудь менять. Привык, что никто не хотел понять его: ему нравится так. Ему нравится хоккей, ему нравятся танцы, он любит лёд и паркет, он с одинаковым трепетом смотрит и на неуклюжих и устрашающих в своём обмундировании хоккеистов, и на изящных, стройных и грациозных танцоров в сверкающей одежде. Он с радостью выступал и в команде, и в паре. Но глупые взрослые люди заставляли его выбирать. — Да, я понял, пап, — привычно равнодушно отозвался Тим, когда отец закончил. — Ты постоянно это говоришь, — отчеканил Эдуард. Он не кричал и не буйствовал, но было в его голосе что-то твёрдое, как металл, что заставляло напрягаться против воли. — За двумя зайцами, Тим… — Ни одного не поймаешь, да-да, я знаю, — махнул головой Тимофей и покрутил в руках пустую чашку, наблюдая, как на самом дне мягко перекатывается коричневая капля оставшегося чая с бергамотом. — Эдик, давай закончим на сегодня, — кротким голосом, за полупрозрачной вуалью спокойствия которого можно было прочувствовать волнение, попросила мать. В защитном движении она неосознанно сложила руки на груди. — Ты же видишь, он устал. — А я сейчас расскажу тебе, почему он устал, — пробасил Эдуард и кинул на жену полный решимости взгляд. — У него почти каждый день тренировки, по две тренировки, Ева! Танцы и хоккей, хоккей и танцы! Да какой здоровый человек это выдержит? — Пап, да это спокойно можно выдержать! — всплеснул руками Тим, едва не опрокинув чашку со стола. — Я не один такой, кто берёт себе по две тренировки разных видов спорта в день. И ничего, живут люди. — Ты вспомни сначала, что на льду сотворил, а потом говори мне. — Да, это промах. Но ведь мы для того и тренируемся, чтобы избавиться от промахов… — Есть непростительные промахи, сынок. И шайба в свои ворота — один из них. — …И вообще, моя усталость была не из-за танцев, — продолжал гнуть своё Тим. — Сегодня в школе день тяжёлый был, и я ещё на маминой тренировке был вялый. Мам, скажи. — Это правда, — живо кивнула Ева, отчего тонкая прядь золотистых волос выбилась из высокой причёски и упала на лоб. Женщина хорошо знала своего мужа: когда тяжёлая артиллерия уже не срабатывала, надо было переключаться с нападения на самозащиту, и охотно помогала в этом сыну. — Отговорка устарела три ссоры назад, — проворчал Эдуард и хлебнул остатки чая из чашки. — К тому же с каждым днём эта тема становится острее. Понимаешь, почему? Мозг Тима, изведённый из-за препираний, плохо соображал, что имел в виду отец, хотя в глубине души догадывался. — Тебе университет выбирать со дня на день. Слова прозвучали громом в голове Тимофея. Только не это. Он мог бесконечно оттягивать выбор между двух видов спорта до тех пор, пока отец не затрагивал трепещущую тему, которая одним своим существованием говорила о том, что выбор сделать всё-таки нужно. И теперь воротить носом не получится. Ему придётся. И время тает с каждым днём, часом, минутой. — И какой выбор стоит? — надменно спросил Дюша на следующий день во время перемены, педантично разглядывая идеально наточенные ногти. Тим фыркнул. — Ты же знаешь, — недовольно сказал Тим. После вчерашнего приговора отца сегодня раздражало всё. — Либо в Лесгафт на «зимние», либо в ГУП на хореографию*. — А так ли обязательно делать жёсткий выбор? — озадаченно пожал плечами Дюша. — Ты можешь пойти в Лесгафт и продолжать заниматься танцами, либо пойти в ГУП и играть в хоккей в качестве факультатива. — Этот номер не пройдёт, — мрачно пробубнил себе под нос Тим, бездумно листая учебник по физике: уже как три минуты он тщетно пытался найти заданный на дом параграф, но попытки рушились уже на изначальном этапе — парень попросту не помнил его название и номер. — Моя проблема как раз в том, что меня заставляют сделать выбор в пользу одного. — Но ты уже взрослый человек, — недоумевал Дюша, параллельно наводя порядок на своей половине парты. — Пойди на компромисс. — Какой? — Такой, который я предложил только что, — напомнил Дюша тем тоном, каким говорят уставшие доказывать правильность своего мнения люди. — Это же гениально, ты не согласен? Технически, когда ты выберешь в качестве специальности хоккей или хореографию, то ты и делаешь выбор в пользу одного, но на практике продолжишь работать над обоими. Твои досточтимые родители не имеют права возмутиться. И в конце концов, — цокнул Дюша, методично приглаживая волосы на голове, — на хоккее у тебя — противный Скворцов, а на хореографии — лапочка Лера. Я бы не раздумывая сделал выбор в пользу второго. Словно вспомнив о присутствии партнёрши в этом же классе, Тим повернулся через плечо. Фигура Леры, тонкая и подтянутая, темнела у окна, где девушка, вдали от коридорного шума, повторяла заданный на дом материал. Заметив боковым зрением, что кто-то на неё смотрит, она повернулась и, увидев Тима, улыбнулась и помахала ему. Тимофей, смутившись, сделал ответный жест. То, что партнёрша по танцам вызывала симпатию у Тима, давно не было секретом ни для него, ни для Дюши. Непонятно только, насколько это было известно ей самой. Настроение резко ухудшилось, как только на горизонте замаячил Скворцов. С самоуверенной улыбкой он вошёл в кабинет, кинул рюкзак на свою парту, одновременно с этим бросая презрительный взгляд на Тима и Дюшу, которые отвечали ему взаимностью, и подошёл к окну. — Лера! Солнце, тебе совершенно противопоказано стоять! — Это почему? — недоумевала Лера и повернулась к однокласснику, прижав учебник к груди. — Ну как же, — пожал плечами Скворцов, — сразу видно, какие стройные и красивые у тебя ножки! Не боишься, что весь класс попадает от восторга рядом? — Лёш, ты мешаешь, — мягко проигнорировала вопрос капитана молодёжной хоккейной команды девушка и вернулась к повторению параграфа. Тот только поднял руки вверх, показывая, что сдаётся перед её очарованием, и попятился к своему месту. Тим, следивший исподлобья за неудавшейся картиной флирта, и не заметил, как начал кусать губы. Почти сразу, как Скворцов сел на своё место и Тим отвернулся, пронзительно заверещал звонок на урок — почему-то воспринимавшийся как набат, в отличие от того, что звучал после окончания занятия, хотя сам звук был один и тот же. Дюша пихнул Тима локтем в бок и полушёпотом предостерёг его: — Будь бдителен, дружище, иначе партнёршу твою уведут на следующем танце. — Кто? Скворцов? — захрипел Тим и подавил невольный смешок. — Лера с этим зазнайкой никогда не будет водиться. Дюша лишь пожал плечами, как бы говоря, что время покажет. И оно в самом деле показало многое… В конце марта Тима ждали два масштабных события: сражение на льду против молодёжного клуба Москвы и соревнование по латинским танцам. Оба состязания были назначены в разные дни, поэтому переживать, казалось, было не о чем. До одного дня. — В общем, — не особо озадаченно начал вещать Эдуард Тихонович в конце одной из тренировок в марте. — У москвичей там накладка небольшая произошла из-за травмы ведущего вратаря, поэтому матч переносится на десять дней. Так что, бравые молодцы, у вас есть дополнительное время на подготовку. Пока товарищи по команде начали выкрикивать беспокоившие их вопросы, перебивая друг друга, Тим сидел и смотрел прямо перед собой, не замечая ничего. Переносится на десять дней. Это означало, что матч назначен в тот же день, что и соревнования по латинским танцам. Тимофей схватился за голову и растрепал волосы. Вот он — страшный момент выбора. «Решайся же!» — Тим? — вкрадчиво и осторожно спросил отец, подойдя к нему и кладя тёплую ладонь ему на лоб. Об их родственной связи знали все, но выставлять это на показ считалось Марцинкевичем-старшим моветоном. Однако увидев, что сыну стало буквально на глазах плохо, он мгновенно оказался рядом и устремил на чадо беспокойный взгляд. — С тобой всё хорошо? — Да… Нет. Пап, поговорим дома? Он не стал подбрасывать в воздух монетку, как иногда советовал Дюша. Не стал писать желания на помятых клочках бумаги и вытаскивать один из них не глядя. Не стал доверять столь важное решение провидению. Просто, когда все домашние собрались на кухне, выдохнул и сказал: — Я выбираю танцы. Что было после, Тим не особо помнил, потому что плохое быстро забывается. В память врезались лишь сочувствующее лицо Вени и беспокойные глаза матери, которая хоть и была польщена, но понимала, как тяжело это решение далось сыну. Эдуард рвал и метал, кричал всякую ерунду и чушь, которая только могла прийти в голову разъярённому родителю. Но Тим выдержал это стойко. И понимал, что принимал это решение не из-за матери или отца. А из-за Леры. Однако и на этом испытания не закончились. В самый день соревнований, когда Тим, аккуратно сложив форму хоккеиста «Динамо СПб», собрался на соревнования в совсем другом конце города, ему позвонила мать. — Мам, давай быстрей, я в метро спускаюсь, — быстро проговорил Тим, завидев издали приближающийся поезд. — Тимочка! — звенел надрывный голос Евы в трубке так звонко, что Тим даже поморщился. — Не будет сегодня у вас с Лерой соревнований… — Это почему? — мгновенно напрягаясь, спросил Тим. В голове — тысячи мыслей, включая самые мрачные. — Леру увезли на скорой — аппендицит сегодня утром схватил. Мне её мама только десять минут назад позвонила, сказала, что операцию срочную сделали. Тимочка, мне так жаль… Ева плакала в трубку. Она не говорила больше ничего, но знала, что на душе у сына сейчас — полный раздрай. От депрессии спас как всегда вовремя появившийся Дюша с предложением пойти и развеяться. Куда могут пойти и развеяться два подростка семнадцати лет — было не совсем понятно, но Тим и не задавал никаких вопросов. Ему было всё равно. Отец не раз говорил: за двумя зайцами погонишься… И был тысячу раз прав. Только не умудрённое жизненным опытом сердце не слушало. Дюша удивил тем, что привёл Тима, безразличного и податливого — готового уйти куда угодно, лишь бы сбежать от несправедливой реальности, в клуб. На вялые возражение Тима о том, что их — несовершеннолетних никто туда не пустит, ответом послужило наличие у входа в клуб двоюродного брата Дюши — высокого и привлекательного, как голливудская звезда, молодого человека по имени Влад. — Быстрее проходим, ребята, — подначивал он их, торопливо хлопая по спине каждого по очереди. — У меня выступление через полчаса. Тима удивило и, тем самым, оживило заявление Влада о каком-то выступлении, но когда они вошли внутрь, всё сразу встало на свои места: стриптиз. По углам были расставлены шесты, вокруг которых извивались стройные, но не лишённые полноты там, где это требовалось, девушки в откровенных нарядах, в которых даже на пляж боязно выйти в трезвом состоянии. — Расслабься! — возвестил Дюша, пытаясь перекричать музыку. — Мы пришли получать эстетическое удовольствие посредством лицезрения прекрасных фей. Тим готов был поспорить насчёт того, что к барышням больше подходил статус не фей, а дьяволиц, но промолчал. Танцовщицы завлекали плавными и мягкими движениями, касаясь всех присутствующих взглядами, но не кожей. Мышцы их натренированных тел поигрывали под музыку, которая обволакивала каждую чаровницу. Они танцевали резко, неистово, неудержимо — так, словно делали это долгие века и не замечали ничего вокруг. Отличная актёрская игра или талант от природы — догадаться сейчас было сложно, да и не хотелось. Наваждение закончилось, когда на сцену вышел ведущий и, после потока остроумностей и комплиментов в адрес публики, объявил о номере с мужским стриптизом. Вечер становился всё интересней и увлекательней. Влад — а это был он — появился на сцене неожиданно, резко сбросив с себя маскировавший его мешковатый плащ. Взору открылась облачённая в чёрное фигура и томный взгляд, ищущий жертву своего очарования в зале. Тихой поступью, отбивавшей ритм музыки, он двигался вглубь зала, ища ту единственную, что будет смотреть на него преданнее всего. Он обвивается вокруг неё, становится на колени перед своей пятиминутной королевой, в плавном танце кружа её вокруг себя и заставляя дрожащими пальцами сделать первый шаг — нажать на пуговицу, которая приводит в действие хитроумный механизм. Ещё секунда — и рельефный торс танцора приводит её в восторг. Ноги не останавливаются ни на одну секунду, балансируют на пальцах, грациозно выдерживая танцора на себе. Влад двигался так, словно в нём не было восьмидесяти килограммов мышц и плоти. Он принадлежал другому измерению, где эти вещи не имели значения, и можно быть лёгким и свободным, как снежинка. Лёгким и свободным от всего: от пут, цепей, предрассудков и обязательств, навязанных обществом. Этого хотелось до дрожи в коленках. Хотелось даже больше, чем всего остального. И тогда Тимофей принял ещё одно решение. Он не поддавался на расспросы родителей и не говорил, куда решил поступать. Обещал лишь, что они сильно удивятся. Зная, как сын умел удивлять, Эдуард был склонен готовиться к худшему, а Ева объявила, что с радостью примет всё, что сделает сын. Но помимо высшего учебного заведения, предстояло решить ещё один вопрос. Вопрос, чьи корни уходили в самое сердце. В конце июня на «Алых Парусах», когда выпускники собираются на Дворцовой площади на празднование в собственную честь, Тим поймал Леру за руку. Крупные красные камни массивного браслета больно впились в кожу, и Тим слегка поморщился. Лера обернулась, и на правую часть лица упали каштановые кудри, завитые, видимо, плойкой, потому что девушка была от природы прямоволосой брюнеткой. — Что такое, Тим? — мягко, как и всегда, спросила она, глядя на него широко раскрытыми голубыми глазами, которые сегодня были ещё ярче из-за вечернего праздничного макияжа. — Я хотел сказать тебе пару слов, — осторожно, чтобы лишние уши не услышали его, проговорил Тимофей. Лера обернулась в сторону — как показалось Тиму — Скворцова и, вздохнув, ответила: — Хорошо, только недолго: нам на Неву сейчас идти. — Я знаю. В общем… — голос охрип, а пальцы задрожали. Тим неуклюже переступил с ноги на ногу. — Я не могу уехать, не сказав тебе того, что ты мне очень нравишься. Как девушка. Ты… — Тим, не надо, — покачала головой Лера и отняла руку. — Это лишнее сейчас. — Я всего лишь хотел, чтобы ты знала. Я уже не требую ничего. Только если… это не взаимно. — Нет, Тим, — грустно улыбнулась Лера и повернулась к маячащему недалеко Скворцову. — Не взаимно. — Не может быть… — прошептал Тимофей, догадавшись обо всём, когда Скворцов бросил в их сторону обеспокоенный взгляд. — Лера, только не говори, что ты с ним. — Ещё с марта, Тим, — отозвалась Лера так, что было ясно — об этом знали уже многие, и девушке казалось странным, что бывший партнёр по танцам оказался невнимательным. — Когда я попала в больницу с аппендицитом и переживала по поводу пропущенных соревнований, он приходил ко мне каждый день, заботился, цветы приносил. А ты объявился только через неделю и… больше ничего. Ты утонул в своих собственных переживаниях, позабыв, что одному тебе не справиться. Возможно, если бы ты вспомнил тогда о моих волнениях тоже, мы бы вместе это пережили, но теперь поздно. — Я согласен, — кивнул Тим. — Но ведь Скворцов… Он же нахал. — Это тебе так кажется, потому что вы друг друга не выносите. Но со мной он милый и заботливый. — Милый и заботливый Скворцов — в голове не укладывается… Тим бросил изумлённый взгляд на капитана, пытаясь примерить на него образ, который навязывала Лера, и у него ничего не получалось. Пока Скворцов сам не подошёл к ним, кладя руку на плечо Леры. — Всё хорошо? — Да, Тим просто пожелал мне удачи во взрослой жизни. Да, Тим? — Д-да… — осёкся Тимофей и опустил глаза вниз, разглядывая собственные ботинки. Теперь уже его решение не поддаётся сомнению: через месяц он сделает то, что наметил. Теперь, когда девушка, к которой он был неравнодушен, пусть и мягко, но отвергла его, сомнений и вовсе не оставалось. Я свободный и лёгкий, как снежинка. Когда огромная компания выпускников с криками и улюлюканьем двинула в сторону Невы, Тим рванул в противоположную сторону. Резкие движения не были упущены зорким взглядом Дюши, который побежал за другом в надежде поймать и образумить. — Тим, куда ты? Нам в другом направлении! — Что я, «Алые Паруса», что ли, не видел? — задыхаясь от быстрого бега, кричал Тим другу через плечо. — Это мне в другом направлении. — И то верно, — оценил Дюша и догнал бегуна, поравнявшись с ним. — Так куда путь держим? — Освобождаться от оков, — загадочно проговорил Тим. — Ты со мной? Дюша на всякий случай, как мог во время бега, пожал плечами — мало ли, что друг имел в виду под освобождением. Но стоило им добежать до неоцеплённой части набережной, как всё стало ясно. — Ты что удумал?! — взревел Дюша, принимая в руки пиджак и ботинки Тима, которые тот спешно снял с себя. — Тим! Но Тимофей уже не слышал. Разбежавшись, он прыгнул в Неву с победным криком. Когда волна, поднявшаяся от силы его прыжка, опустилась, и на поверхности показалась голова бунтаря, он закричал изо всех сил: — Я свободен! Он прокричал это ещё несколько раз, взмахивая руками и ногами, отплывая к противоположному берегу. Звучный крик раздавался по всей Неве, отскакивал от стен старых цветных зданий, привлекая прохожих подойти ближе. Мужчины зааплодировали, представители молодёжи достали телефоны в надежде запечатлеть отчаянного пловца, а бабушки заохали, причитая, что малец помрёт в холодной воде. Только один Дюша стоял посреди толпы с прижатыми к груди ботинками и пиджаком, глядя с открытым ртом на то, как его друг радостно машет рукой из воды приближающейся вдалеке шхуне с алыми парусами. Самолёт сел мягко, а три часа полёта и вовсе пролетели незаметно. Тим любил летать. Одна только мысль о том, что ты находишься где-то между небом и землёй, приводила в восторг. Августовский Краснодар встретил его невыносимой жарой выше тридцати градусов. Тим был к ней готов: здесь жила его бабушка — мать Евы, поэтому он нередко навещал родственницу в летнее время и был прекрасно осведомлён о погодных условиях на юге страны. Но в этот раз он приехал не к ней. «Пап, мам, я в Краснодаре. Завтра подаю документы в КубГУ. Люблю вас». Короткое смс-сообщение быстро улетело на север в город на Неве. Осталось только с ужасом ждать реакции родителей, которые с утра проводили своего уже совершеннолетнего сына к другу, абсолютно не подозревая, что за окном его ждало такси в аэропорт. Крики отца и плач матери были ожидаемы. Тиму пришлось выслушивать не одну неделю то, что он ужасный сын и поступил невыносимо плохо, что хорошие дети так не делают, что это безответственно и прочее, прочее, прочее… Отец даже в сердцах кинул сыну, что тот от безденежья пойдёт работать стриптизёром, на что Тим крикнул: «Ну и буду стриптизёром!», и неделю не брал трубку. Веня по телефону поддерживала брата и успокаивала его: родители простят. А он должен делать то, что считает нужным. И была права. Через пару недель в голосе отца уже не было былого гнева, и он заботливо спрашивал: «Ну, как ты там, сын? Всё хорошо?» Всё было хорошо. Он стоял посреди фойе в незнакомом ему вузе и с глуповатым видом на лице пытался понять, куда ему следует идти. «Абитуриенты, добро пожаловать в КубГУ!» Вот уж действительно добро пожаловать: всюду снуют такие же потерянные студенты — будущие первокурсники, повышая градус волнения каждого на один квадратный метр. Тимофей поймал взглядом одну девушку, что бодро и целенаправленно двигалась к левому крылу — судя по уверенным шагам, она знала, куда шла, а значит, неплохо разбиралась в расположении факультетов. — Извините, пожалуйста! — окликнул её Тим и подбежал ближе, останавливая. — Простите, но Вы не подскажете мне, где находится филологический факультет? В ореховых глазах брюнетки отразилось удивление. — Я туда иду. Идёмте со мной. — Надо же, как мне повезло, — воодушевился Тимофей и последовал за девушкой на лестницу, перепрыгивая, как и она, через две ступеньки. — А Вы там учитесь? — Буду учиться, — кивнула девушка, бодро перескакивая вверх по ступенькам. — Я первокурсница. — Ого! — Тимофей от удивления чуть не выронил папку с документами из рук. Удача так удача. — А в какую группу определили? — 12-Б. — И меня в 12-Б! Девушка резко остановилась и повернулась к собеседнику. Его светло-русые волосы растрепались, придавая ему небрежный и забавный вид. Она усмехнулась и протянула руку. — Рита. — Тимофей. Можно просто Тим. — Очень приятно. Ты местный? — Нет, — покачал он головой, удобней перехватывая папку в руках, которая снова грозилась выпасть на пол. — Из Питера прилетел. — Здорово! А я из Сочи. — Далековато, наверное, — неуверенно прокомментировал её ответ Тим и услышал звонкий смех девушки. В ответ на удивлённый взгляд будущего одногруппника Рита сказала: — Ну, уж поближе, чем Питер. Так он познакомился с той, что стала ему одним из самых близких друзей на новом месте. Здесь Тимофей не бросал попыток связать себя с тем, чем занимался не один год в Петербурге. Постоянно записывался на различные танцевальные кружки, но качество преподавания оставляло желать лучшего, поэтому на одном месте он долго не задерживался. Хоккей и вовсе сразу пришлось похоронить. Но однажды ему представился отличный случай не только показать всё, на что способен, но и попробовать себя кое в чём новом. Это было в мае на четвёртом курсе, когда он проходил мимо Театральной площади, жуя мороженое и случайно заметив девчонок из своей группы. — Чего такие невесёлые? — обратился он с вопросом к Рите, Вике и ещё парочке других девушек, с которыми не так близко общался. Уже в мае было так жарко, что пот стекал за шиворот, но на площади было приятно находиться из-за летающих вокруг мелких и лёгких брызг играющих фонтанов. Хрустальные струи взмывали вверх, переплетались и с грохотом падали вниз, чтобы через пару мгновений вновь подняться ввысь, наделяя людей восторгом и облегчением от прохлады. — Ритка подарок папин посеяла, — оповестила Вика. Сочувствие подруге отражалось на ней больше всего: судя по покрасневшим глазам, она готова была сама вот-вот зарыдать. — Это бумажник был, очень дорогой. Кожаный, фирменный. Я полгода на него копила, — утирая слёзы, объясняла Рита. — В коробке, блин, был. Вообще не представляю, где могла оставить её. В трамвае, может? — Так, основная проблема в чём, — деловито начал Тим, наклонившись к Рите, — в том, что посеялся именно этот бумажник или что папа останется без подарка? Рита удивлённо посмотрела на друга и даже перестала плакать от неожиданности. — Скорее второе. — Ясно, — резюмировал Тим и окинул взглядом присутствующую публику. Решение пришло в его голову очень быстро: настроение сделать нечто из ряда вон выходящее было ещё с самого утра. Оценив тех, кто сидел по лавочкам, — в основном, молодые девушки и парни, — Тим облегчённо вздохнул и обратился к Вике: — Дай свой айфонец. Звук у него хороший? — Обижаешь, — надула губы Вика и достала аппарат из сумки. Логотип с надкусанным яблоком ярко блеснул в солнечных лучах, и Тим принялся искать музыку в недрах чужого телефона. Отчаявшись найти что-либо подходящее, он сунул аппарат обратно Вике и недовольно спросил: — Есть Мадонна или что-либо в этом духе? Я бы предпочёл, конечно, “Korn”, но этого у тебя точно не будет. Вика не особо понимала, что такое “Korn”, но что-то в духе Мадонны всё же нашла. Через секунду заиграла композиция из репертуара Lady Gaga, и Тим одобрительно кивнул, одновременно забирая телефон из рук подруги и делая звук громче. — Леди и джентльмены, рад сообщить вам, что сегодня вы оказались в нужное время в нужном месте! Не проходите мимо, остановитесь на пару минут и разделите ваше время с нами. Особенно это касается молодых девушек: вы точно не останетесь разочарованы зрелищем! Мелодия заиграла на полной громкости, и Тим, подойдя к другой одногруппнице, стянул с её головы цветастую шляпу и отдал в руки со словами: «Будешь ходить вокруг публики и собирать деньги». Девушка хотела было возмутиться, что это ниже её достоинства, но глядя на воодушевлённого Тима и полную надежды Риту, сунула гордость поглубже и пошла по кругу собирать дань. Сам же Тим разошёлся не на шутку. Он приплясывал прямо посреди фонтана в уже мокрой футболке, подходил к девушкам, кружил их в хаотичном и чрезмерно энергичном танце, показывая всё, что ещё помнил из изученного вместе с мамой и Лерой. Он забирался на лавочки, отстукивая шустрыми ступнями быстрый ритм, обхватывал ногами столбы и крутился вокруг них, превратившись в ком энергии и озорства — заразительного, передающего через улыбки. Закончив импровизированное выступление, он забрал у одногруппницы шляпу и принялся сам собирать деньги, раскланиваясь публике и благодарствуя. В какой-то момент он заметил, что вместо купюры и монет в шляпу мягко приземлился картонный чёрный прямоугольник с блестящими золотистыми буквами, с первого взгляда напоминавший визитку. Тим вытащил её и быстро прочёл: «Ночной стрип-клуб Aurum». Он поднял глаза и увидел перед собой высокого парня с полудлинными каштановыми волосами и сощуренным заинтересованным взглядом. Рядом с ним, немного позади, стояла черноволосая молодая женщина, с мокрыми пятнами на одежде, как и у всех вокруг, но судя по взглядам, Тим понял, что говорить с ним будет явно не она. — Отличное выступление, — оценил мужчина. — Благодарю… — неуверенно ответил Тим и, покрутив визитку в руках, собрался было спросить, что это, но незнакомец опередил: — Не хочешь прийти к нам на… хм… прослушивание? — В стрип-клуб? — изумился Тимофей и выдвинул чуть вперёд руку с визиткой. Незнакомец кивнул. Тим хотел сначала отказаться и сказать, что это всё чушь, но потом вспомнил события четырёхлетней давности и то, сколько всего его неуверенность повлекла за собой. Он долго мучился и сомневался, никак не желая сделать выбор и просто сказать «да» чему-то, так стоит ли отказываться от такого шанса сейчас? В голове всплыла фраза, сказанная отцу в день его прилёта в Краснодар: «Ну и буду стриптизёром!» Тим хмыкнул. — Конечно, — с охотой ответил он. — Конечно, приду. Незнакомец одобрительно кивнул и взял за руку рядом стоящую девушку, собираясь, видимо, уходить. — Звони в рабочее время и проси Макса. Макс — это я. Так Тимофей Марцинкевич, бывший хоккеист и танцор, попал в “Aurum”.