The melody

      Север Англии никогда не был гостеприимным местом. А уж о неприветливости графства Дарем можно было слагать легенды и петь песни. Может быть, потому что он всегда был недоволен политикой Лондона, а может быть, потому что люди тут по своей природе были такими. Но Уильям всегда считал, что дело было в погоде.       В самом деле, кому захочется улыбаться, когда над головой постоянно висят плотные грозовые тучи? Большие и тяжелые облака всегда закрывали солнце, и земля была надёжна скрыта от его ласковых лучей. Словно чувствуя свою полную безнаказанность, по пустоши начинал метаться ветер. Он налетал на редкие дома, взбивал морские волны и с силой разбивал их о прибрежные скалы, заставляя рассыпаться миллионами брызг. Ветер трепал мягкую и податливую траву, которая никак не могла ему противостоять, и огромные ростки лишь беспомощно колыхались, как бы моля о помощи.       В таком месте мало кто хотел селиться. Поместий тут было немного, а уж у моря и подавно. Только одно гордо возвышалось на высокой скале, о которую постоянно бились недовольные морские волны. Темный и мрачный особняк семьи Мориарти.       Уильям любил свой дом. Он был большой и просторный, пусть и очень неприветливый на первый взгляд. Массивные колонны, почти серые стены, потемневшие после долгих лет под морскими брызгами. Высокие чугунные ворота надёжно закрывали двор особняка от чужих глаз. Ворота открывались лишь тогда, когда выезжал экипаж — то есть, практически никогда. В остальное время слуги и хозяева особняка пользовались небольшой калиткой. Двор сам был пустым, только кое-где росла чахлая серовато-желтая трава, потому что прислуга со временем всё вытоптала. А дальше было мраморное крыльцо с большими колоннами и массивной дверью. В разные стороны от неё продолжались длинные тёмные стены, которые, чудилось, нависали над двором и заставляли его съеживаться.       Издалека этот готический особняк казался продолжением угрюмой скалы у моря, в которую точно врос со временем. Его тёмные окна смотрели во все стороны, как бы предупреждая подходивших путников, что шутки с ним плохи, и одновременно внимательно следя за погодой на море. В детстве Уильям часто думал, что если дом хотя бы на секунду отведёт свои строгие глаза-окна от моря, то оно тотчас начнёт выходить из берегов и пытаться потопить сушу. Дом казался ему суровым стражником этого мрачного места.       Уильям был бы рад так думать и сейчас. Но теперь не было места детским фантазиям, и эти воспоминания вызывали лишь боль в груди. Дом, в детстве казавшийся ему таким прекрасным и удивительным, таким пугающе-манящим, как слуги королевы, теперь стал единственным напоминанием обо всём, что произошло. Каждый раз, когда Уильям просыпался в своей тёмной спальне и, открыв глаза, смотрел на балдахин кровати, он вспоминал, что теперь этот дом пуст. Больше не будет в нём ни улыбок родителей, ни смеха брата. С последним он уже давно смирился, хотя это было непросто, но первое всё ещё отзывалось мучительной болью в груди.       Уильям в очередной раз проснулся один. Он посмотрел вверх, со сна ещё толком не осознавая, где находится. Сегодня ему снился какой-то приятный сон, только Уильям никак не мог вспомнить, какой именно. Он проснулся в хорошем настроении и пару секунд смотрел вперёд, улыбаясь. Но вдруг воспоминания окатили его ледяным фонтаном, и улыбка померкла на тонких губах. Уильям сжал одеяло, натянул его на плечо и отвернулся к окну, плотно занавешенному тёмными шторами.       Вставать не хотелось. Вставать значило начинать новый день, такой же серый и безрадостный, полный скорби и печали. Уильям и забыл, когда в последний раз что-то могло вызвать его улыбку. В этом графстве не принято улыбаться. Здесь его окружали только мрачные скалы, далёкие топи и вересковые поля — красивое место, но только летом. А ещё готический особняк, в котором он прожил всю свою жизнь, теперь, казалось, хотел похоронить и его.       Он не представлял, что теперь делать. Делами отца заниматься не хотелось, а больше тут заниматься было нечем. Бродить по полям, поросшим безликим вереском, смотреть на далекую и грозную чащу леса вдали было тошно. Но оставаться в тёмном доме, в котором на каждом шагу его преследовали воспоминания, было ещё хуже.       В дверь постучали несколько раз. Уильям подавил в себе желание разразиться бранью. Дворецкий Джек всегда, сколько он себя помнил, стучал одинаково: стук-стук, стук. А потом неизменно произносил одну и ту же фразу. — Молодой господин, пора просыпаться.       Хотя он уже сорок восемь дней не был «молодым господином». С тех пор, как скончался отец, поместье, дела и всё хозяйство перешли к нему. Теперь единственный из Мориарти был настоящим хозяином особняка. Вот только никакой радости это ему не приносило. — Я проснулся! — крикнул Уильям, кутаясь в одеяло и мечтая снова уснуть.       Он услышал отдаляющиеся шаги и тихие разговоры. Слуги занимались утренними делами, и ему тоже нужно было вставать, чтобы… чтобы что?.. Он не знал. Уильям откинул одеяло в сторону и уставился в потолок. Хотя уже было довольно прохладно, а в кроватях становилось неуютно без одеял, он всё равно не стремился поскорее надевать домашние туфли и идти умываться. Начинать новый день казалось добровольной пыткой. — Молодой господин, пора вставать, — мягко сказал вошедший в комнату дворецкий. Уильям аж вздрогнул: он настолько ушёл в размышления, что не заметил, как Джек вошёл. — Я встаю, — ответил Уильям, прикрывая глаза.       Он слышал, как Джек оставил все предметы для умывания и подошёл к окнам. Мориарти открыл глаза ровно в тот момент, когда дворецкий стал открывать шторы. В который раз в голове Уильяма мелькнула мысль: «Может, когда он раздвинет их, станет лучше?». И в тот же момент Джек раздернул тяжелые шторы.       Солнца не было. Это было уже неудивительно. Солнце всегда пряталось за тяжелыми облаками, которые висели над мысом так, словно боялись уплыть в открытое море и до последнего цеплялись за кусок земли. Они закрывали весь солнечный свет, не давая лучам и шанса на наглое проникновение в комнаты мрачного особняка. И всё же небольшой, обычный дневной свет был. Он сразу же заполнил комнату, залез в каждый уголок и создал тени там. Уильям увидел искрящуюся пыль возле окна и глубоко вздохнул.       Ничего не изменилось.       Он поднялся, надел домашние туфли и отправился умываться. Джек помог ему с водными процедурами, а потом Уильям отпустил его, потому что обычно одевался сам. Закончив со всем, он взглянул в зеркало, кивнул своему отражению, собираясь с силами перед новым днём, и вышел из комнаты.       Быстро пройдя длинный коридор, Уильям оказался перед большой лестницей. Он помнил, что в детстве они с братом любили кататься по её перилам. Это было так весело, хотя потом им доставалось от родителей. Матушка никогда не ругала их, только просила больше так не делать, а отец мог слегка пожурить, но сердиться всерьёз тоже не умел. Несмотря на то, мальчики всё равно старались не попадаться взрослым на глаза, когда делали такое.       Вдоль всей лестницы висели портреты их предков. Весь род Мориарти был собран здесь и наблюдал за живыми обитателями особняка. У всех родственников Уильяма были здесь портреты. Все одинаковые — в массивных золотых рамах с узорами в виде листьев, хотя теперь это уже была безвкусица. Все предки на полотнах тоже были абсолютно одинаковые: красивые, но какие-то холодные, с улыбками, однако глаза были мрачными, а взгляды тяжелыми. Уильям помнил, что Льюис не любил эти портреты. Он всегда старался побыстрее пробежать эту лестницу, особенно вечером или ночью, когда они выбегали поиграть тайком.       Сам Уильям ничего не имел против этих картин. Но теперь всякий раз, когда он проходил по этой лестнице, Мориарти видел последние три портрета — Льюис, мать и отец смотрели на него. Их глаза были абсолютно пусты. Лишённые всякого выражения, нарисованные зрачки смотрели на него с грубых полотен. Уильяму становилось дурно, когда он замечал эти взгляды. И теперь Мориарти стремился проходить лестницу как можно скорее.       Он спустился вниз и прошёл в столовую. Там уже всё было готово, слуги лишь уносили подносы. Уильям сел во главе большого стола. Раньше он был нужен, чтобы принимать гостей. В этом графстве хоть и было мало жителей, но все они поддерживали связь друг с другом. Уильям помнил, что родители часто принимали соседей и устраивали вечера, когда Льюис был жив. Но тот страшный день перечеркнул всё, что было. Только оставшийся большой стол служил напоминанием о тех днях. А теперь и родители были мертвы.       Уильям взял в руки вилку и нож и принялся за завтрак. Слуги всегда готовили хорошо, ему нравилось. Льюис, правда, был более привередлив, он не любил слишком солёное. Часто брат капризничал и не желал есть то, что было на его вкус пересолёным. Матушка в такие моменты пыталась уговорить его съесть хоть немного, а отец по-доброму смеялся над его надутыми щеками. Уильям помнил это так хорошо, как будто это было вчера. — Молодой господин, — дворецкий остановился возле стола. — Вам пришло письмо. — Письмо? — удивился Уильям. Поначалу он и вправду был изумлён. Кто бы мог написать ему? Он уже давно ни с кем не общался. Но потом изумление снова сменилось апатией. — Хорошо, давай я посмотрю.       Дворецкий молча подал ему конверт и нож. Уильям разрезал бумагу и взглянул на само письмо. Пробежав глазами по строчкам, он невольно улыбнулся. Это писал его давний друг из Итонского колледжа, Себастьян Моран. До Морана дошли вести о гибели родителей Мориарти, и он приглашал Уильяма в Лондон, чтобы немного поддержать его и помочь ему отвлечься.       «Не спеши отказываться от моего предложения (оно просто прекрасно). У меня сердце кровью обливается, когда я думаю о тебе, чахнущем среди вересковых пустошей. Тебе стоит приехать в Лондон и хотя бы немного отвлечься. Я знаю парочку мест, куда хотел бы сводить тебя. Ты точно не пожалеешь!       Навек твой любимый друг, который ужасно ждёт твоего приезда и вновь выражает свои соболезнования,       Себастьян Моран»       Уильям покачал головой, едва сдерживая улыбку. Только Себастьян мог заставить его так улыбаться, даже когда у него совсем не было настроения. Но всё же Мориарти не хотелось ехать. Уезжать отсюда значило надолго (быть может, навсегда) покинуть родные места, оставить этот милый мрачный дом и всё, что он знал с детства. Уильяму не хотелось уезжать от воспоминаний, от родителей и брата. — Мой друг зовёт меня в Лондон, — произнес Мориарти, откладывая письмо и вновь принимаясь за завтрак. — Но я, пожалуй, откажусь. Нечего мне там делать, да и ехать долго. Разве что дела отца… Но, думаю, я займусь ими как-нибудь позже и через кого-то. — Не спешите, молодой господин, — неожиданно сказал Джек. — Может быть, это будет не так плохо?       Уильям удивленно взглянул на него, и дворецкий заговорил увереннее. — Я вовсе не хочу, чтобы вы уезжали. Но я вижу, как тяжело вам здесь находиться. Вижу, как давит на вас этот мрачный дом, как с каждым днём вы всё больше уходите в воспоминания. Может быть, в Лондоне и в самом деле найдётся что-то, что сможет заставить вас двигаться дальше? Вы ещё молоды, господин Уильям, у вас вся жизнь впереди.       Уильям опустил глаза в тарелку. Он не знал, что ему делать. Уезжать всё ещё не хотелось. Но дворецкий был прав: у него была вся жизнь впереди. Впервые за эти долгие дни в его душе шевельнулось желание продолжить жить. — Ваши родители и ваш дорогой брат точно не хотели бы, чтобы вы тут скучали, — добавил Джек, мягко улыбаясь.       Уильям задумчиво провёл вилкой по тарелке, рисуя какие-то странные узоры на соусе. Он опять почувствовал, что дворецкий был прав. Сидеть в мрачном доме на краю мира больше не хотелось. Вспомнились утренние размышления, и Уильям неожиданно отчетливо представил, как проведёт остаток своей жизни в этом особняке на обрыве, в перерывах между скучными делами бродя по вересковым пустошам и смотря на серое небо. Дрожь пробрала от одной мысли, что придётся жить так пять, десять, пятнадцать лет. И даже больше.       Внезапно появилось воспоминание. Они с братом сидят в комнате и играют в солдатиков, разговаривая на самые разные темы. Речь заходит о будущем, о том, что они мечтают увидеть, когда вырастут. Вдруг Уильям говорит, что хотел бы навсегда уехать в Лондон, когда станет взрослым. Тогда Льюис, даже ни на секунду не задумавшись, восклицает:       «Я поеду с тобой брат! Я всегда буду с тобой!»       И они оба счастливо смеются, представляя яркую и увлекательную жизнь в Лондоне. Жизнь в столице, полную интересных событий и мест, полную новых друзей и счастливых моментов. Жизнь, которая будет у них на двоих, воспоминания, которые они разделят. Жизнь в самом центре мира. — Может быть, ты и прав, Джек, — задумчиво проговорил Уильям. — Когда-то у нас с братом была мечта уехать жить в Лондон. К тому же там есть некоторые дела отца, которые надо было давным-давно решить. Да и Себастьян не против приютить меня на какое-то время. — Другое дело! Может быть, вы даже найдете жену в Лондоне, — сказал дворецкий.       От таких слов Уильям дёрнулся. Он живо представил себе реакцию Льюиса: нахмуренные брови, поджатые губы, сердитые глаза. Мориарти мотнул головой, прогоняя наваждение. Прошло двенадцать лет, а он всё ещё видит лицо брата, который ревновал его ко всему на свете. — Как-нибудь после. Но действительно… было бы неплохо воплотить нашу с братом мечту в реальность, — Уильям чуть улыбнулся. В голове появилось счастливое лицо брата. — Вы хотите уехать навсегда? — удивленно спросил Джек. Когда он предлагал молодому господину отправиться в путь, то точно не ожидал такого исхода. Мориарти слегка улыбнулся таким мыслям. — Почему бы и нет? У нашей… у меня достаточно денег, чтобы позволить себе дом в Лондоне. Этот я оставлю на тебя. — Но, молодой господин! Это ведь ваш родовой особняк! — воскликнул изумлённый дворецкий.       Уильям улыбнулся ещё шире, встал из-за стола и положил салфетку, лежавшую у него на коленях, на стол. Повернувшись к дворецкому, он проговорил: — От моего рода остался только я сам. И теперь я волен ехать куда угодно и делать что угодно. Не волнуйся, я буду время от времени навещать вас. Всё равно я не могу не посещать это место.       Джек только коротко вздохнул, но в этом вздохе Уильям неожиданно услышал такую грусть и печаль, что ему стало совестно. Он вспомнил, как дворецкий верно служил их семье, как он всегда заботился о них с братом и иногда даже покрывал их проказы. Джек был рядом, сколько Уильям себя помнил. А теперь Мориарти хочет просто уехать, оставив дворецкого одного.       Но стоило Уильяму представить тяжелые дни в этой серой пустоши, дни, когда он будет бродить по полям и предаваться воспоминаниям, как ему стало дурно. Вокруг него не осталось никого из семьи, и особняк практически опустел. Со слугами не поговорить, с соседями — не очень-то хочется. А в одиночестве он мог лишь плавать по воспоминаниям, глотая слёзы и несбыточное желание вернуть всё назад.       Уильям вздрогнул. Нет, такого — теперь-то он понял! — он не выдержит. Это ужасно, это хуже ада. Лучше поехать в Лондон, начать новую жизнь, избавиться от всего, что хотя бы немного напоминает о его детстве дома. Себастьян поможет ему забыться, в этом Уильям не сомневался. А дальше жить станет немного легче. Ведь правильно говорят: время лечит. Лечит, потому что воспоминания стираются из памяти, оставляя только приятные сердцу моменты. — Не грусти, Джек. Я буду вас навещать, — повторил Уильям, стараясь говорить твёрдо.       Дворецкий снова кивнул, даже ничего не ответив. Но Мориарти приказал себе держаться и не обращать на это внимания. Джек свыкнется с этой мыслью. Просто всё произошло слишком внезапно. Но он привыкнет, правда. — Спасибо за завтрак. И, Джек, распорядись насчёт того, чтобы приготовить всё к поездке, — сказал Уильям. — Но сильно не торопитесь. Мне потребуется ещё несколько дней, чтобы изучить дела отца. — Как прикажете, молодой господин, — дворецкий поклонился.       Мориарти поправил воротник рубашки и вышел из столовой. В коридоре он надел пальто, взял цилиндр и большой зонт, иногда заменявший ему трость, и вышел за дверь. Пора было навестить соседей, раз уж он собрался уезжать.       Погода оказалась неплохой. Во всяком случае, тучи были видны только на горизонте, из чего Уильям заключил, что он успеет дойти до соседнего дома и не промокнуть насквозь. Хотя зонтик у него был, Мориарти понимал, что он слабо поможет в случае сильного урагана, какие случались в этих пустошах. Но пока дождя не было, можно было спокойно идти и наслаждаться родными пейзажами.       Сколько он себя помнил, всегда видел только одно. Огромные, казалось, бесконечные поля, которые простирались до самого горизонта, где почти неизменно сталкивались с тяжелыми низкими тучами. Летом поля покрывались странными цветками. Вереск был по-своему красив: сухие на вид стебли распускали маленькие сиреневые цветочки, которые источали тяжёлый аромат. Уильям любил этот запах, хотя он становился чересчур сильным, если Мориарти вдыхал слишком много.       Они с братом проводили много времени в этих пустошах. Тут же они гуляли с родителями, когда те были свободны. Матушка любила собирать цветы и приносить их к обеденному столу. На столе слуги всегда ставили вазу, в которой потом оказывался простой, но в то же время красивый букет. Отец больше интересовался насекомыми. Он мог рассказать всё о маленьких жучках, которые упорно ползли вверх по стеблям, о пчёлах, которые опыляли цветы. Уильям и Льюис часто слушали его рассказы, пока матушка сидела и отдыхала после сбора цветов. А потом Уильям уже сам рассказывал отцу, что успел прочитать в их домашней библиотеке. Льюиса с ними больше не было.       Мориарти натянул на голову цилиндр, словно хотел скрыться от всего мира. Воспоминания, связанные с братом, всё больше проследовали его, хотя прежде он старался не думать о нём. Наверное, это было связано со смертью родителей. Он слишком рано потерял всю семью.       Уильям глубоко вздохнул, остановился и поднял голову, открывая лицо всему миру. Да, он потерял всю семью, и всё в этом месте напоминало о них. Наверное, пора оставить это графство и отправиться куда-то ещё. Повидать мир, познакомиться с интересными людьми, посетить множество интересных баллов и вечеров. Конечно, он ни на минуту не забудет о своей семье. Просто позволит воспоминаниям стать хотя бы чуть-чуть менее болезненными.       Уильям кивнул самому себе и отправился дальше. Совсем скоро показался белый особняк. Он не был таким роскошным, как особняк Мориарти, но был тоже дорог Уильяму. Остановившись на пару мгновений, Мориарти издали окинул дом взглядом и тепло улыбнулся. Белые стены словно отражали слабые лучи солнца и сияли. Окна казались весёлыми глазками, задорно смотревшими на мир. Забор скрывал нижний этаж от взора Уильяма, однако он знал, что там можно увидеть красивую дубовую дверь. Тёмная и даже немного мрачная, она оттеняла светлые стены особняка, и этот контраст был восхитителен. Уильяма это всегда почему-то особенно завораживало.       Он дошёл до входа, прошёл через небольшую дверцу, которая днём всегда была открыта, и поднялся по ступенькам на крыльцо. Постучавшись в дверь, он стал ждать, слегка опираясь о зонт и от нечего делать смотря по сторонам.       Прошло пару минут, прежде чем ему открыли. Показался дворецкий, который удивленно посмотрел на нежданного гостя. Уильям неловко улыбнулся, слегка качнув своим зонтом. Он наверняка навёл такую суматоху своим приходом. — Здравствуйте, господин Мориарти, — проговорил дворецкий и сделал шаг назад. — Проходите, пожалуйста. Я сейчас предупрежу госпожу о вашем приходе. — Здравствуй. Я буду благодарен, — кивнул в ответ Мориарти.       Пока дворецкий ходил предупреждать госпожу, Уильям вошёл внутрь и остановился на пороге. Подошедшая служанка приняла пальто, цилиндр и зонт у Мориарти и унесла всё это, а потом провела его в комнату, где гости обычно ожидали приёма. Уильям устроился в кресле и стал ждать, когда хозяйка поместья выйдет к нему.       От нечего делать он смотрел по сторонам, окидывая взглядом знакомый ему холл через открытую дверь. В детстве он казался ему огромным, но теперь всё изменилось. Это был обычный коридор, из которого можно было попасть в зал или в столовую. Чуть дальше, уже за поворотом, располагалась бильярдная и лестница наверх, в хозяйские комнаты. Между входом в столовую и шкафом с разными безделушками, привезённые покойным хозяином поместья из дальних стран, была небольшая дверь. Уильям не знал, что за ней находится, но пару раз видел, как слуги заносили туда зимние пальто хозяев, поэтому всегда считал, что там что-то вроде гардеробной.       Рядом с креслом, в котором Мориарти устроился, располагался красивый ажурный столик, на котором стояла светло-голубая ваза с красивым узором в виде цветов, оплетающих её. В вазе неизменно были цветы — обычно вереск или верба. Полевые цветы источали приятный тяжёлый аромат, из-за которого так и хотелось задремать в уютном белом кресле. Возле вазы всегда лежали приходившие письма. Хозяйка поместья никогда не читала их, если они не приходили от избранных ею адресов — друзья, знакомые. Родственники в этот лист не входили. Глядя на всю эту композицию, Уильям всегда думал, что ей место в какой-нибудь гостиной короля Франции, но никак не в графстве Дарем на краю Англии. Здесь не любили такие светлые тона.       В комнате было ещё несколько кресел, в которых гости ожидали, когда их примут. Белые кресла идеально гармонировали со светлыми шкафами, которые располагались вдоль стен залы. В них хранились какие-то древние фолианты — явно коллекционные, потому что они выглядели так, словно рассыплются от одного лишь вздоха рядом. А ещё в шкафах были разные статуэтки, маски, шкатулки и другие вещицы. Среди прочего было дорогое яйцо Фаберже, которое было привезено из далекой России. Уильям помнил, что в детстве они разглядывали яйцо через стеклянную дверцу и гадали, как живут люди по всему свету. Яйцо было золотым, с небольшими рубинами, в которых можно было увидеть миллионы маленьких отражений реальности. Казалось, если долго смотреть в них, то можно было оказаться в одной из многочисленных комнат.       Настоящая комната была выполнена в светлых тонах. Бежевые обои с каким-то легким рисунком, несколько картин между декоративными мраморными пилястрами. В целом, особняк даже примерно не следовал моде английских помещиков, которые обычно строили свои особняки в мрачном и готическом стиле, стараясь сделать всё, чтобы гостям из далеких Лондона и соседних городов было как можно неуютнее в их домах. Уильям всегда считал, что это такой приём, чтобы избавиться от всех надоедливых людей в доме. Но в этом особняке даже приблизительно нельзя было почувствовать подобную атмосферу. Большие окна пропускали много света, а светлая цветовая гамма делала дом ещё просторнее и гостеприимнее. Может быть, поэтому у хозяйки было не слишком много поклонников из местных: все вокруг считали её несколько взбалмошной и даже ветреной из-за такого оформления. И совсем чуть-чуть из-за стиля жизни.       Хозяйка поместья всегда интересовалась искусством. В комнате для ожиданий висело много разных знаменитых картин, также купленных и привезённых сюда бывшим хозяином поместья. Хотя некоторые полотна появились тут совсем недавно. Должно быть, их привезла новая хозяйка поместья. Взгляд Уильяма упал на противоположную стену. Напротив белого кресла, в котором он устроился, висела картина на сюжет смерти Гиацинта.       Уильям, конечно, знал эту странную легенду. Было много интерпретаций, но ему особенно нравилась одна. Гиацинт был любимцем Аполлона. Бог действительно был влюблён в юношу. Но в то же время в него был влюблён Зефир — бог западного ветра. Он хотел добиться от Гиацинта взаимности, однако юноша предпочёл Апполона. Разозлённый Зефир затаил обиду и однажды, когда Гиацинт и Аполлон метали диски, использовал свои силы, направив диск прямо в голову юноше. Гиацинт погиб на руках Аполлона и превратился в прекрасные цветы, которые и по сей день радуют глаза людей.       Уильям видел множество картин на эту тематику. Когда эпоха Средневековья отступила прочь, пришло Возрождение. Люди начали обращаться к Античности, ища вдохновение там, и, конечно, отыскали такую очаровательную легенду. Множество художников запечатлело разные моменты из жизни Гиацинта и Аполлона. В основном, конечно, смерть Гиацинта, но было несколько других картин.       В ту эпоху все любили язык иносказания. Уильям полагал, что и сейчас всё не особенно изменилось, хотя он не слишком интересовался современной живописью. Мельком он подумал, что стоит попросить Себастьяна показать ему какую-нибудь картинную галерею в Лондоне. Впрочем, если все действительно до сих пор увлекаются этими символами, то ему там делать будет нечего. Уильям никогда не понимал этот загадочный язык, с помощью которого ценители искусства находили какой-то смысл в картинах. Может быть, именно поэтому ему так нравилась картина в этом белом особняке.       На полотне не было ничего лишнего. Только два героя — Гиацинт и сам Аполлон. Первый лежал на земле, поражённый металлическим диском в висок. Его рот был приоткрыт, как и глаза, которые раскрылись в неподдельном изумлении. «Неужели я сейчас умру?». Аполлон склонялся над юношей. Одна его рука тянулась к ране — бог явно хотел помочь своему любимому. Но другая была согнута, словно он не решался прикоснуться к тому, кого только что убил. Ничего лишнего на картине не было, только эти два персонажа. Остального мира для них больше не существовало.       Уильяму всегда нравилась эта картина именно этим. Никакого иносказания, всё предельно просто и понятно. А ещё ему нравилось, что художник изобразил смерть достаточно правдоподобно. Все прочие всегда показывали мёртвого Гиацинта просто бледным телом, у которого спокойное лицо и закрытые глаза. Если не знать легенду, то можно подумать, что юноша на картине просто крепко спит. Но здесь художник изобразил смерть так, как она выглядит на самом деле: глупо раскрытый рот, удивлённые глаза и кровь. В картинах других художников крови не было, словно Гиацинт был отравлен или умер от какой-то болезни. Однако творец этого шедевра не побоялся изобразить струю крови на лице убитого и лужу кровавой жидкости под его головой. Это и нравилось Уильяму — правдоподобность картины.       Недалеко послышались шаги. Мориарти почти сразу же узнал этот лёгкий стук небольших каблучков — последний писк моды лондонских леди. Он оторвался от созерцания шедевра и посмотрел в сторону холла. В дверях очень скоро показалась хозяйка поместья. — Уильям! Я так рада тебя видеть! — воскликнула она, спешно подходя к нему.       Мориарти поднялся ей навстречу, немного смущённо улыбаясь. Госпожа протянула ему руку, и он сделал вид, что касается её губами. — Я тоже рад видеть тебя, Ирэн, — мягко улыбнулся он, выпрямляясь.       Ирэн Адлер была его подругой детства. Сколько чудесных дней они провели вместе, играя среди вересковых полей! Ирэн была единственной, кто смог помочь Уильяму после смерти Льюиса. Она всегда была рядом, и он был ей за это благодарен, хоть порой и сердился на неё за настойчивость и некую навязчивость. — Как ты? — обеспокоено спросила госпожа Адлер, показывая ему, чтобы он шел за ней. — Как ты себя чувствуешь? — Всё прекрасно, спасибо за беспокойство, — Уильям покорно проследовал за хозяйкой поместья и оказался в небольшой гостиной, куда гости обычно перемещались для послеобеденных разговоров. — Я стараюсь не предаваться грусти. — Мне так жаль… — с искренним сочувствием сказала Ирэн, присаживаясь на небольшую светло-голубую софу. — Я порывалась проведать тебе, но потом решила не беспокоить тебя. — А вот теперь я решил побеспокоить тебя, — Уильям поспешил перевести тему. — Надеюсь, я не оторвал тебя от каких-то важных дел? — Какие важные дела могут быть здесь? — Адлер рассмеялась, несколько жеманно прикрывая рот рукой в белой перчатке. — И тем не менее ты в дневном платье, — Мориарти улыбнулся одними губами. — Ах, это! — девушка посмотрела куда-то в сторону, и голос её стал немного глуше. — У меня было странное предчувствие, что мне придётся принять гостей.       Мориарти промолчал, только стянул перчатки и стал немного мять их. Он не знал, что на это сказать, и не совсем понял, почему Ирэн вдруг так странно понизила голос, словно об этом было не принято говорить, поэтому поспешил перевести тему. — Как здоровье твоей матушки? — Как всегда, — Ирэн откинулась на спинку софы и устало посмотрела в окно. — Матушка не меняется. По большей части сидит в своей комнате, куда пускает только меня и Эмили — ей доверяет больше остальных. Совсем паранойя разыгралась. Как видит письмо — стремится сжечь, как услышит разговор — идёт слушать. Не так уж это и важно, наверное, но всё равно нервирует. — А что говорят врачи?       Ирэн скривила свои очаровательные губы так, что Уильям мгновенно понял, какое у неё отношение к врачам, и едва смог сдержать улыбку. Адлер всегда презрительно относилась к докторам, занимавшимся лечением душевных заболеваний. — А что они могут сказать? Говорят, надо сменить обстановку, надо отвезти на воды на лечение. Только смысла в этом никакого нет. Я уж всё испробовала, да видно, не помочь ей уже. — Не говори так. Может быть, всё ещё станет лучше. — Всё становится ещё хуже, — Адлер повернулась к Уильяму, и Мориарти увидел в её глазах нотку волнения. — Знаешь, у матушки появилась одна неприятная привычка. Она стала уходить из дома. Просто встаёт и выходит, пока никто не видит. Потом пропажа обнаруживается, и слуги начинают бегать по полям и искать её. А она сидит и пугает страшилками ребятишек из соседних поместий и деревни. Уж сколько раз мне все жаловались!       Уильям покачал головой. Это было действительно странно. Матушка Ирэн страдала от паранойи, но в то же время, по словам девушки, спокойно уходила из дома и отправлялась неизвестно куда, никого не предупредив. Раньше такого не было — она уже давно болела. — А как она сама объясняет такие уходы? — спросил он. — Я пару раз спрашивала, да ведь ты знаешь, какая матушка может быть ворчливая. Она только отмахивается, что у неё есть свои дела, — Ирэн вздохнула, однако вдруг повернулась и взволновано взглянула на Уильяма. Тот сразу подобрался, мгновенно поняв, что сейчас будет что-то важное. — Но, знаешь, когда я спрашивала её об этом, матушка сердилась, а в её глазах… в них была искра растерянности. Как будто она и сама не знала ответа на вопрос.       Мориарти снова вздохнул. В их глуши было несколько душевнобольных стариков, и это было неудивительно. Многие из них всю жизнь прожили в этом мрачном месте на краю мира и были оторванными от цивилизации настолько, насколько это возможно в Великобритании. И все эти душевнобольные продолжали жить в своих домах вместе с родственниками, несмотря на ухудшение состояния, потому что местные всегда считали, что любые врачи — шарлатаны и воры, а лечебницы — их притоны. Может быть, в чём-то они и были правы. Но так или иначе, случай миссис Адлер был не единственным. Иногда с ума сходили даже молодые люди особенно тонкой душевной организации, а порой болезни передавались их детям.       Возможно, поэтому Ирэн никогда не оставалась здесь надолго. Её мать всегда была немного не в себе, а отец умер довольно рано. Поэтому, стоило ей стать совершеннолетней, как Адлер, оставив мать на попечение слуг, вырвалась из родительского дома и уехала получать образование в Лондоне. Сделав прекрасную карьеру примадонны, девушка собиралась выходить и на мировую сцену, когда неожиданно болезнь её матери обострилась, и ей пришлось вернуться. Ирэн жила тут уже два года в надежде на улучшение, однако ничего не происходило, и постепенно девушка теряла надежду когда-нибудь зажить своей жизнью.       Уильям пытался помочь, но, по сути, мало что мог сделать. Он был готов даже иногда присматривать за миссис Адлер, чтобы давать Ирэн возможность ездить в Лондон и выступать, но беда была в том, что старуха явно недолюбливала его. Как только она его видела, то сразу же начинала ворчать и прогонять его из дома. Ирэн шутила, что это потому, что Уильям так и не сделал ей предложение руки и сердца, на которое рассчитывала её семья, но Мориарти всегда видел, как ей было неловко. — Ладно, забудь. Лучше скажи, как ты? — Ирэн заботливо посмотрела на Уильяма.       Мориарти прикусил губу, медленно кивнул, как бы говоря ей, что он понял вопрос и сейчас постарается придумать ответ. Они с Адлер виделись на похоронах его родителей. Ирэн была рядом во время всей службы, держала его за руку, поддерживая. Она понимала, что ему нужен кто-то рядом в такую трудную минуту, и не обращала внимания на неодобрительные взгляды многочисленных подруг матери Уильяма, которые явно были не в восторге от такого поведения незамужней девушки.       После службы и погребения Мориарти попросил оставить его одного, и девушка, молчаливо кивнув, тихо ушла. Они виделись ещё раз перед тем, как она отправилась домой. Тогда Ирэн мягко взяла его за руку и слегка сжала её, как бы говоря, что она всегда рядом для своего дорогого друга. Уильям только кивнул, будучи не в силах что-либо сказать, и ушёл в поместье. На такой не слишком хорошей ноте они и расстались. — Я в порядке. Пытаюсь… осознать всё, — выдавил Уильям.       Ирэн покачала головой, потом посмотрела куда-то в сторону. Мориарти проследил за её взглядом и увидел портрет мистера Адлера, который был занавешен лёгкой чёрной шторкой. Он висел в гостиной на видном месте ещё в те времена, когда мистер Адлер был жив. Мориарти помнил, что отец девушки часто в шутку требовал убрать портрет, потому что он пока ещё не стал великим представителем рода, на что его семья и гости — в том числе и семья Мориарти — наперебой старались убедить его в обратном. Уильям всегда считал, что мистер Адлер был очень хорошим человеком, и искренне любил его за весёлый и добродушный нрав. — Я знаю, что ты чувствуешь. Пусть они и стали далеки от нас, когда мы отправились учиться, они все-таки были нашими родителями, — проговорила Ирэн. — А терять кого-то — всегда больно. Тем более родного.       Уильям кивнул. Воспоминания неминуемо снова захлестнули бы его с головой, если бы в этот момент не вошла служанка с подносом чая. Она поставила его на небольшой столик и налила ароматный напиток в чашки, подавая господам. Ирэн с улыбкой приняла чашку, поблагодарив служанку. Уильям же просто мимолётно кивнул прислуге и отпил немного чаю. — Мы должны двигаться дальше, Уильям, — сказала девушка, как только служанка вышла из комнаты. — Все-таки наша жизнь продолжается. И я не думаю, что твои родители хотели бы, чтобы ты сидел безвылазно в поместье и тосковал. — Как ты не стала делать это после смерти отца, — не удержался Уильям.       Ирэн, однако, не обиделась, лишь немного виновато улыбнулась, как будто извинялась за то, что сделала. Тонкий палец провёл по краю фарфоровой чашки. Мориарти почувствовал неясную вину. Он как никто знал, что почти все родственники винили Адлер за её решение уехать в Лондон, бросив больную мать, переживавшую смерть мужа, одну в этой глуши. Не было заметно, чтобы девушка сильно переживала по этому поводу, но Уильям всё равно обычно старался не поднимать эту тему. Может быть, Ирэн тоже пыталась убежать от того, что и сам Мориарти старался забыть. Сейчас он просто не сдержался — после смерти родителей стал слишком раздражительным. — Верно. Я просто не могла оставаться в этом душном месте. Слишком… много воспоминаний… — лицо девушки болезненно исказилось.       Уильям вздрогнул, уставился в чашку. Эти слова вновь напомнили ему о том событии, которое навсегда разделило их жизни на до и после. — Неужели ты тоже помнишь его? — Вы были моими лучшими друзьями, Уильям. Смерть Льюиса стала для нас обоих большим ударом.       Он кивнул. Тот день часто снился ему в кошмарах. Грязь, смешанная с кровью, а потом бесконечный лес, стремящийся забрать его в свою тьму. Его собственная кровь на руках, его горящие лёгкие. Дыхание смерти вокруг, в этой дикой вересковой пустоши. — Знаешь, он бы тоже не хотел, чтобы ты убивал свою жизнь в этой глуши, — Ирэн повела плечиком.       «Ты не знаешь, чего он хотел бы», — подумал Уильям. Отпив из чашки, чтобы сглотнуть внезапно появившийся в горле комок, он проговорил: — Я скучаю по нему. Хочу вновь услышать его голос. — Интересно, каким бы он был? — Ирэн слабо улыбнулась. — Наверное, носил бы строгие костюмы. И непременно белые перчатки. Помнишь, каким чистюлей он был?       Губы Уильяма невольно тронула улыбка. Да, Льюис был тем ещё чистюлей. Постоянно воротил нос от игр в грязи и всегда отчитывал Ирэн и брата за то, что они лезли в лес и на болота. Уильям согласно кивнул на слова девушки и, немного подумав, добавил: — У него точно были бы очки. Помнишь, как он любил читать? — На самом деле, вы оба обожали читать книги! В этом вы были похожи. Да и внешне вы тоже были как две капли воды. Вас даже родители путали иногда! — Ирэн тихо рассмеялась.       Уильям тоже чуть усмехнулся, вспоминая милое личико брата. Да, они с Льюисом были очень похожи. Недаром они были близнецами. Он был старше на несколько минут, но никогда не напоминал об этом Льюису. — Зато весело было разыгрывать взрослых, — Уильям отпил из чашки. — Да! Я до сих пор помню, как вы целый день поправляли всех вокруг, притворяясь друг другом. А потом так правдиво обижались, когда все действительно путали вас! — Ирэн снова рассмеялась, вспоминая приятные деньки.       Уильям вновь коротко усмехнулся; в памяти всплыло ошарашенное лицо гувернёра, когда они начали скандал: мол, столько лет, а вы до сих пор не различаете нас, господин?! Хорошие были времена.       Они принялись оживлённо вспоминать всё, что тогда было. И то, как они вместе играли, и то, как убегали с занятий с гувернёром и гувернанткой, и то, как собирались вместе и шутили над взрослыми. У них было много общих воспоминаний, и они могли бы часами сидеть, любовно перебирая их, точно хрупкие фигурки из хрусталя. Иногда оба смеялись, когда словно заново переживали особенно весёлые моменты, иногда легко улыбались, мыслями возвращаясь в уютные и счастливые дни, наполненные смехом и беззаботностью.       Уильям вспомнил, как они засунули в пудинг несколько монеток, и на светском приёме все давились им, не понимая, откуда взялись пенни в десерте в сентябре. Ирэн рассмеялась, вспоминая эту проказу. Она молчала как настоящая стойкая англичанка, когда взрослые пытались найти виновников, и не сдала своих друзей. Уильям потом стащил с кухни пирожные для неё. — Да, было весело… — сказал Мориарти, чуть успокоившись.       И этой фразой перечеркнул весь смех. Он замер, повиснув в огромном зале странным облаком. Девушка и молодой человек уставились в чашки, сдерживая внезапно нахлынувшие слёзы. Казалось, боль должна уйти, тоска должна пройти. Но время, как оказалось, не лечит. Воспоминания о том дне, когда Льюис погиб, когда всё резко и внезапно закончилось и начались лишь новые потери, встали перед глазами. И не было возможности избавиться от них.       Они немного помолчали, справляясь с эмоциями. Ирэн допила чай, отставила пустую чашку и уставилась в окно, подперев голову рукой. Уильям тоже поставил чашку на поднос и стал снова мять свои перчатки. Разговор завернул совсем не туда, куда ему хотелось, и он понятия не имел, как теперь заговорить с Адлер о своём отъезде. — Здесь всегда такая мерзкая погода, — неожиданно сказала девушка, презрительно скривив губы.       Уильям взглянул в окно. Серые тучи добрались до них и всё-таки пролились дождем. Теперь можно было услышать тяжёлый стук капель по камням. Было видно, как дорога постепенно намокает и превращается в какое-то месиво. В Дареме дождь всегда шёл ближе к обеду, если не начинался с утра.       Уильям взглянул на часы и увидел, что время почти двенадцать. Он слишком засиделся тут. Нужно было встать, быстро поблагодарить за чай и рассказать о своём отъезде, а потом так же быстро уйти домой, чтобы не дать девушке опомниться и попытаться остановить его. Мориарти открыл было рот, чтобы уже начать разговор, но тут дверь открылась, и на пороге появилась женщина.       Это была маленькая и низенькая старушка. Ей можно было дать лет пятьдесят. Она была одета в чёрное платье с длинными рукавами и строгим воротником, на её руках были плотные чёрные перчатки, а лицо было скрыто под чёрной вуалью и потому не было видно. Традиционный наряд вдовы как будто делал её ещё ниже и меньше. Это была мать Ирэн, миссис Адлер. Она носила траур по мужу даже спустя много лет после его смерти. — Здравствуйте, миссис Адлер, — Уильям встал и поклонился бывшей хозяйке дома. После смерти отца всё имение отошло к Ирэн как к единственной наследнице рода. Будь у неё муж, имение стало бы его, но поскольку Адлер даже не читала многочисленные письма от поклонников из Лондона, особняк оставался в её владении.       Миссис Адлер даже не взглянула на Мориарти, а сразу же направилась к Ирэн. Та поднялась навстречу матери, открыла было рот, чтобы что-то сказать, однако миссис Адлер опередила её. — Опять ты приводишь в дом всяких мужчин! — брюзгливо сказала она. — Что соседи скажут?       Мориарти был готов поклясться, что на мгновение — на совсем краткое мгновение! — на лице Ирэн появилось выражение нескончаемой усталости и брезгливости. Но затем оно быстро сменилось почтительностью и небольшой виной. — Матушка, никто ничего не скажет, господина Мориарти даже никто не видел! — возразила девушка, мельком взглянув на Уильяма. Тот тактично отвёл глаза, предпочитая не вмешиваться в семейные ссоры. Со стороны могло показаться, что он просто подло бросает Ирэн, но Уильям понимал: если он сейчас вмешается, то сделает только хуже. — А, опять он! — миссис Адлер обернулась и с прищуром, едва заметным под тёмной вуалью, взглянула на молодого человека. Под её пристальным взглядом Мориарти стало не по себе. Глядя на миссис Адлер, сложно было сказать, что она душевнобольная. — Матушка! — с укором воскликнула Ирэн, пытаясь остановить мать. — Ты уже взрослая женщина, Ирэн, а всё ещё не замужем! В доме, где есть только две женщины, может быть лишь один мужчина, и это — твой муж! А его, — миссис Адлер указала на Уильяма своей худощавой рукой в чёрной перчатке, — я тем более не желаю видеть в своём доме! Повадился ходить!       Ирэн в отчаянии заломила руки и посмотрела на Уильяма, словно умоляя его не внимать словам сошедшей с ума матери. Мориарти взглянул на неё, чуть отвёл глаза и негромко сказал: — Я зашёл, чтобы попрощаться. Простите за вторжение, миссис Адлер.       Обе разом уставились на него так, словно он только что сказал, что завтра Англия падёт. Миссис Адлер, видимо, не ожидала, что её слова возымеют такой эффект. А мисс Адлер всплеснула руками и, не обращая внимания на стоявшую рядом мать, кинулась к Уильяму. Схватив его за руку, она с отчаянием воскликнула: — Как попрощаться?! Что это значит?!       Мориарти мягко сжал её руку, будто стараясь успокоить, но больше просто для виду. Он понимал, что Ирэн сейчас так просто не успокоится. Эта весть сильно ударит по ней. Ударила уже сейчас и ещё будет бить. — Я уезжаю в Лондон. Себастьян пригласил меня, да и у меня ещё там есть дела отца, с которыми надо разобраться. Я не думаю, что вернусь в поместье раньше, чем через год или два.       Голубые глаза девушки наполнились слезами. Она всхлипнула, отстранилась от Уильяма и безвольно опустила руки. Её плечи поникли, и Ирэн как-то разом стала ниже. — Как же я без тебя?.. — пролепетала она.       Сейчас Ирэн уже не походила на ту бесшабашную девчонку, которую он знал в детстве. Не походила и на весёлую хозяйку поместья Адлер. Она как будто разом потеряла себя, узнав, что Уильям покидает её. — Ты справишься, Ирэн, — сказал Мориарти, не глядя на неё. Он чувствовал себя так, словно предаёт её, хотя это было не так. — Нет… — покачала она головой, отказываясь верить и в то же время споря с его жестокими словами. — Нет… — Мне надо ехать, Ирэн. Прости, — твёрдо сказал Уильям.       Он взял свои перчатки, механически надел их. Потом повернулся к миссис Адлер, которая так и смотрела на эту сцену, даже не сделав дочери замечания, и поклонился: — Прощайте, миссис Адлер. Спасибо за ваше гостеприимство.       Уильям развернулся и вышел из комнаты. Он надел принесённые служанкой пальто и шляпу, поправил перчатки и, взяв зонт, собрался уходить, когда вдруг в холле появилась Ирэн. Её лицо было печально, и глаза уже покраснели, но она всё ещё пыталась держать маску. — Пожалуйста, пиши мне, — попросила она. — Обязательно. Прощай, Ирэн, — сказал Уильям.       Он наклонился и поцеловал её безвольную руку. Пальцы девушки слегка дрогнули, как будто она хотела схватить и удержать его. Однако Ирэн ничего не сделала. Просто проводила Мориарти взглядом.       Пересекая двор, Уильям обернулся и увидел в окне одинокую фигуру девушки. Она стояла возле шторы, точно хотела скрыться за нею, и наблюдала за ним. Ему показалось, что на её щеке тускло блестит одинокая слеза.