У хозяина болота

      — …это не страшно, а вот у нас история приключилась, юноша утопший пришёл ночью к одной хате. Псы лают, домашняя скотина ревет… так что кровь в жилах начала стыть, все проснулись… а он стоит у ворот, вещает, за собой зовет, рукой манит, знать не знает, что утоп. Вышел к нему парень и сгинул навсегда.… Только дымка серебристая рассыпалась над болотом, — дети, сидящие на лавке у печи, смотрят удивлённо, не ожидая услышать в этот вечер действительно страшную историю. А Юра только рад их попугать, дабы на болото носа не совали. Серёжа и Катя, дети его, смелыми были, да любопытными, очень уж на отца прохожими. От того и страшно было Юре, знал он, чем неосторожные прогулки по болоту заканчиваются. Помнил, что сделал хозяин с парнем, что выйти решился. И, может, специально приукрашивал историю, не желая принимать, да ворошить те самые воспоминания.       А Костя, что опытным знахарем стал, перебирает травы сухие по своей привычке. Если не травы у него в руках, то камушки с рунами, аль нож старый с заговором на рукояти. Улыбается грустно самыми кончиками губ, и дети, по привычке своей, взгляд на него переводят, ожидая, подтвердит ли Уралов слова отца. Серёжа постарше был и знал, что Юра и приукрасить мог, поэтому к Косте всегда охотнее прислушивался, а Катя за братом всё повторять старалась. Он поднимает взгляд, сталкиваясь с недовольством Юры. Было между ними много печали из-за истории с хозяином болота: долго не мог Татищев простить Костю за то, что тот третьего их друга (дурака, как есть) на путь опасный направил, не могли они оба и смириться со смертью, на болото долго боялись ходить. Юра, и того более, до сих пор не заходит туда, иногда и посмотреть боится. Страшно ему от того, что нечисть такую власть над человеческой жизнью возыметь может.       — Не так всё было, — Костя таинственно замолкает с видом самого загадочного рассказчика. Как колдующий человек, он больше впечатления на детей производит. Он ожидает, что у из Серёжи и Кати вопросы посыпятся, да только они молчат, прижимаясь друг к другу тонкими плечами, да на отца ещё иногда подглядывают, страшно маленьким, — Юноша утопший действительно был. только не простым утопленником, а хозяином болота… Давно утоп, ту историю не я расскажу, а парень, что сгинул, не так уж прост был. Его лишь единожды хозяин из дому позвал, а после уж мальчишка по доброй воли на болото ходил, да ритуалы тёмные исполнял, — Костя перекинул в руках несколько рун, с тревогой вспоминая, что он в смерти друга также повинен.

***

      Ночь красивая. Звёзды на небе сияют таинственно, словно капают в болото, наделяя его удивительным блеском. Красиво оно летней ночью сияет, манит в себя, болотная навь только и делает, что круги по воде застрявшейся пускает. Ели машут могучими лапами, что трясина дорожит от страха неведомого ей, потому как не может она бояться. А Мише страшно, привык он уж к страху, не понимает только, почему он богом на вечный страх был обречён. Он выглядывает из воды, да на небо долго смотрит, надеясь там найти хоть какое-то спокойствие. Хочется ему на болоте проклятом найти что-то нежное, что объятия матери, что-то заботливое и ласковое. Но чего он не коснётся, всё опасно, всё злобно. Та же навь болотная к нему с лаской не относится, уважает, да любви он не находит… Да и не способна нечить на чувства, как и трясина холодная. Мишенька на берег выходит, дрожит от холода. Хотя чего дрожать, сам не знает. Болото холодное, и тело его холодное, и тела всей нави холодные, а от ветра он всё равно ёжится. Свет в далеке горит не звездный, а если не от звёзд свет исходит, так он, стало быть, тёплый? Мишенька тепло ищет бесконечно, боль глущащее. Не знает он, как ищет и почему не находит, сознание у нави ограниченное, безумное. Тропинка под ноги сама ложится и к свету ведёт, а пахнет от света как! Тёплым хлебом, запах которого Миша помнит только из детства своего сладкого, безмятежного. Он хлеб ел не часто, но запах его сложно не запомнить, когда ты голодный ребенок. И запах этот, и свет вдали манят невольного хозяина болота, а Мишенька не противится, ступает на тропиночку, которую ему, верно, старый леший из жалости проложил. Куда ни глянь по тропе: направо, аль налево, вся тропинка осокой озёрной поросла. Миша идёт и непонятно ему, от чего по сухой земле столько осоки, она ему и на болоте одолела, ещё и здесь терпеть приходится. Куда он ни шагнет, везде болотные травы, словно тюрьмой для Мишеньки стала его могила нечистая. Он с печалью смотрит на паутину: верно, на тропинку нога человеческая, аль навья давно ни ступала. Сколько ни бредёт, а картина всё не меняется, хотя вот же он — лес свободный. Там и деревья, и животные живые, и птицы. Все тёплые, все готовые этим теплом поделиться. Да не для Миши. И назад ему хода нет, не возвернёшься в болото, душе оно противно. Оборачивается Мишенька и чувствует, как по коже ледяной горячие слёзы льются. Ведь вода позади зелена, хоть глаза прогляди — нету дна. И страх его от образа болотого сильнее холода. И умирать ему страшно было, и хозяином становиться не желал, и свободы хотелось от болота мучительного.       Миша дрожит, понимая, что с места своего не сдвинулся он, не отпускает болото своего узника вечного. Но в сердце надежда замирает, когда понимает он, что свет приблизился. Осматривает с берега его источник — свечка тонкая, церковная, кажется. Горит давно уж, наполовину растаяла, мученица. А свечу парень держит… И помнит хозяин болота юношу этого, что видел его и смотрел смело. Тот, что не прикоснувшись показал, что есть ещё на свете белом тепло. Светлый юноша: с глазами, что жемчужины озёрные, руками нежными, да сердцем горячим, кровью живую гоняющим. У Миши сердце не такое, а может и вовсе нет его, как и крови. И на парня он смотрит радостно: знались уже. Испугался его милый мальчишка, когда с друзьями по болоту гулял, а теперь, значит, сам пришёл. Да не в первый раз, но хозяин к нему обычно не выходил. А юноша, Сашенька, как его назвали когда-то, то и теперь видеть его не видит, пока не пожелает того Миша.       — Потуши свечу горячую, — шипит хозяин у берега, испуганно смотря на огонь, предвещая, чем он может для нави и всего болота обернуться. Мишенька уже умирал, он знает, как больно и страшно погибать, его больше его страшит, что после смерти духа навьего ничего светлого не будет, лишь страдания вечные. Сашенька оборачивается на его голос, но лишь слышит хозяина, не способный увидеть в кромешной тьме. Рука, свечу удерживающая трясётся, что яблоня на ветру, и он, кажется, убедить себя пытается, что показалось это всё, совсем не бывает голоса без человека, и потому Миша продолжает, — Выйди, выйди, в ночку зрячую, — зовёт он, зная, что пойдёт юноша, коль на болото явился. Нет ему другого пути, кроме как в объятия хозяйские.       Сашенька вздрагивает снова совсем по-человечески испуганно, но свечу оставляет на грубом пне, задувая её, и клинок тонкий достает. Красивое оружие, но чувствует нечистый, что серебром оно покрыто и украшено, от того страшно становится, да неспокойно на душе. Он в темноте видит, плохо, то Мише и без воспоминаний ясно: люди в темноте слепы, как навь ночная при свету. Не вся нечисть света боится, но ночью и ему видеть проще. А Сашенька к самому берегу подходит, не решается руку поранить.       — Руку дай, забудь про страхи все, — хозяин ближе подползает, у самых ног трясиной вьётся, и юноша на шаг отойти стремится, когда вновь голос слышит. Страшно ему дело тёмное совершать, как страшно кровь себе пускать. И какие бы желания у него не были, тяжело на себя руку поднять. Миша то знает, ой, как хорошо знает. Но вскрывает он вены быстро — одним резким движением клинка по запястью. И кровь живая из раны полилась, что ручеёк.       Чует Миша тепло и сладость крови, что из льётся, словно молоко, воду напитывая силой живой. Слышит, как просыпаются русалки, да болотницы, как все духи волнуются от такого лакомства, но первый под капли крови рот подставляет, выпивая её, сладкую. Она по щекам стекает, но впервые за столько лет тепло внутри хозяина растекается вместе с чужой кровью, вместе с жизнью перетекает она в нечисть, что колодец бездонный готов поглащать сей дар. Мишенька всё пьет, чувствуя, наконец, и себя, и болото вокруг и тепло такое желанное, тянется к спастелю своему, на руки его ловит, когда падает он, обессиленный. А человеческое тело горячее, такое тёплое и мягкое, что не может он оторваться от такого сокровища — раны по-звериному зализывает, кровь останавливая, и жмётся куда-то в грудь, находя в человеке единственное спасение от страха, который на болоте преследует.       — Холодно? — шепчет Миша, казалось бы заботливо, но так неожиданно хитро, что сам поражается, насколько не способен он соответствовать своим чувствам. Сашенька держит, спешно кивая и прижимая к себе руки, длинные раны на которых уже затянулись благодаря магии, Мишей использованной. Хорошенький юноша, черты его лица изящные, хозяин чувствует к нему самую нежную привязанность, ласково определяя Сашеньку как своего спасителя. Удивительный человек — пришёл с оружием, с огнём, а сам не попытался даже навредить, лишь кровью своей напоил.       — А тебе. холодно? — юноша вновь вздрагивает, к груди хозяина прижимаясь, словно дитё к матери. Удивительно, как может человек беспокоиться о нави, даже ощущая, что его тело совершенно ледяное. Даже понимая, что хозяин болота от трясин мокрый, а ветер прогибает сквозь старую рубаху. Никогда не сможет навий дух согреться, и в том правда смерти. Какая правда у жизни, Миша уж не помнил, но не думал он, что мальчишка, пришедший на болото вены вскрывать, может её знать лучше мёртвого. Навряд-ли вообще он что-нибудь понимает.       — Как замёрз-то я, устал как я, ты понять никогда не сможешь, моя душа, — у Миши на глазах слёзы дрожат, удивительно, как способен он, нечистый, ещё плакать. А может и не слёзы то вовсе, а вода болотная. Удивительно, как зовёт он человека душой своей, ведь нет, по правде, у нави души. И может вправду Сашенька заменит её своей жизнью, и своей смертью впоследствии. Ласковый, такой маленький человек. Может ли он заменить Мише жизнь, в которой и душа, и тепло человеческое, и сердце горячее? Как знать это можно… — Отогрей меня, мой ласковый, — он просит жалобно, чувствуя, что и больно, и страшно, и тяжело от смерти и болота жестокого. И пусть души у него нет, в груди беспокойство тянет.

***

      — Всю кровь свою он на болото пролил, от того и умер. А дымка та серебристая от слёз его, — он выложил руны на стол, рассматривая внимательно их расположение и символы, кажется, видя смысл потаённый. Тот, что раскрывается лишь перед знающими людьми. Костя единственный в деревне такой был, другие то и знамений языческих уж не помнят, даже если когда и знали. Лишь иногда волхвы заходят, но те тоже всё больше к Косте. Он кивнул рунам, поднимая глаза на детей, — И от слёз хозяина болотного.       — А чего он к хозяину ходил? Всем ведомо, что навь к смерти приводит, — Катя сказала раньше, чем подумала о том, как этот вопрос будет звучать. Юра лишь вздохнул шумно, не желая ребёнку такие вещи объяснять, да Костя и не требовал. Сам начал — сам закончит. Серёжа молчит, в пол уставившись. Для него, кажется, ответ очевиднее, чем для сёстры младшей… Иль другое на душе у юноши, небось, сам историю хозяина болота не впервые слышит, часто уж слишком мальчишки в топи бегают.       — Не перебивай старших, тш, — всё-таки подаёт голос Серёжа, понимая, что взрослые не собираются ничего Кате объяснять. Слишком много они всё-таки от него ожидают, но молчанием мучать ребёнка Серёжа не хочет, да добавить что-то боится. Отец-то до сих пор не знает, что он на болото ходил, — Дядь, Кость… А как это дальше было-то?       — Ну, как и любая смерть: страшно, да больно, да разговоры о. юноше том долго ходили, душа его покоя найти не могла, — Уралов не сдержал вздоха горького, направляя взгляд мимо детей и Юры, не смотря никуда конкретно, но прекрасно при этом видя то, что желает. И в том лишь особенный взгляд колдуна его направлял.

***

      Упало глухо тело человеческое, что колос при жатве на Самайне. Некрасивое. Жемчужные глаза уж не горят жизнью, да перламутром не переливаются, пустые они, что у мертвеца. Руки холодные, тонкие, но без шрамов, от того хозяин защитил. Щёки у юноши упавшего впалые уж давно, да слаб он в ногах и бессилен, потому и лежит. Но Миша слышит ещё, как бьётся медленно сердце: уж не горячее, теряющее последние капли тепла. Весь огонь жизни, вся радость вместе с кровью в болото утекла, да в бездонный колодец, что вместо души у нави образуется, как у хозяина. Сколько он не брал тепла, да ласки, всё исчезало бесследно, никогда больше не возвращаясь к хозяину ни воспоминаниями сладкими, ни живыми ощущениями. Лежит и, казалось, любовь сладкая, неведанная для нави бесчувственной, и единственный светлый человек в смерти Мишеньки, и огонь его, и воздух. Кровь молочная землёй вписывается, юноша слёзы роняет, что ранит лишь больше, ведь слёзы имеют ценность перед богами иную, чем кровь бесстыдная. А хозяин, пусть и видит, как Сашенька умирает, ощущает всё словно вместе с ним. Не может такого случится, чтобы навь полюбила, не может и не случается, но Миша к телу наклоняется, шепча успокаивающеее что-то и к губам ещё тёплым льнёт.       — Вот я и исполнил твоё последнее желание, милый, — Мишенька долго не отстраняется. Не может он легко так отказаться от души своей, как бы не рассказывал знахарь о его бесчувственности, да невозможности понять ценность жизни. Миша к груди Сашеньки прижимается, долго сидит, надеясь вновь услышать глухой стук в груди, но лишь тишина, да звон звёзд слышен на болоте. Одиночество — вечный хозяину спутник, при жизни ли, при смерти, не будет он счастлив в любви явьей и навьей. И погибло потому самое главное сокровище его так болезненно и тяжело, а духа из такого чистого человека не выйдет. Мишенька снова мёрзнет, и снова чувствует себя узником смерти и болота, потерял он свою последнюю надежду, последнюю отраду в смерти горькой.       Он тянет тело к топям, не желая, чтобы Сашеньку забрали так скоро. Коль люди найдут тело, так похоронят по-православному обычаю, по-чужому для людей, что с навью дружбу водят. А так Саша быстро к праотцам взойдёт, не ограниченный молитвой. И Миша не скоро так забудет о своей душе ласковой, не потеряет его память сладостный образ. Ах, если бы мог он смерть свою на жизнь его обменять, исчезнуть навсегда, чтобы мог Сашенька жизнь долгую прожить. Но, увы, бессилен хозяин, да слаб. И во всём болоте, заполненном другой навью, он одинок.

***

      — Так, прекратили страшилки, — Костя не успел закончить рассказ, получив от лучшего друга подзатыльник. Справедливости ради, и Юру понять было можно: дети после таких историй от знахаря совсем спать не желали. И ладно, если от любопытства детского, так Катя ещё часто плакала, что её очередной бабайка заберёт. Сколько бы Уралов не объяснял девочке, что в дом навь опасная не попадёт, мимо домового никому не пройти, всё равно Катя плачется. Юре приходится всю ночь с дочерью рядом сидеть или с собой её спать брать. А Серёжа, как истинный мальчишка-хулиган, обязательно полезет на болото, в чащу, на кладбище, к реке, к озеру… Да куда угодно, где Костя видел или слышал про навь. Уралов детей пугает, а с последствиями разбираться Юре.       — Да, действительно, — знахарь важно кивнул, потирая место удара и собирая свободной рукой руны в мешочек, — По правде, всё это я придумал. Не было никогда между хозяином и парнем тем любви, нечистые любить не могут, — со стороны Кати послышался вздох, полный грусти, кажется, действительно поверила она в слова Уралова, на что Серёжа хихикнул, поднимая взгляд на отца и Костю.       — Ну-ка, быстро на печку и спать! Чтобы ни звука я не слышал. Ночью дети спать должны, а не слушать истории старого дурака, — Юра почему-то часто называл Костю старым дураком, ещё больше удивляло, что Уралов на это никогда не обижался, словно так всё и было. Серёжа встал на лавку, помогая сестре забраться на печь и кратко кивнул отцу и Косте перед сном… Всё-таки, они действительно задержались этим вечером.       Когда Катя сопела под боком, Серёжа всё думал о истории… Что насчёт истории…? Ему-то давно ведомо, что так оно и было. Серёже, и более того, удавалось хозяина болота увидеть, и болотниц. И знает он, что Саша умер навсегда, ведь никогда душа его на болоте не резвится на Самайн.