Под толщей тёмных вод

— Мальчишка мёртв, — произносит Чёрная Борода ледяным тоном. Мальчишка мёртв – раздаётся незнакомым острым уколом в области груди. Мальчишка мёртв, – и давящее ощущение в том месте, где должно быть сердце, оглушает, сжимает тисками, жжёт, и каким-то неведомым образом это жжение сильнее, больнее, чем в пульсирующей и истекающей кровью ноге. Чёрная Борода только что отрезал ему мизинец. Но он сделал не только это в сегодняшнюю роковую ночь. Мальчишка мертв – и на секунду дыхание перехватывает болезненным спазмом, и Иззи не понимает, почему не может подняться с койки с первого раза – из-за несуществующей боли под рёбрами или из-за реальной боли в ноге. Мальчишка мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв, стучит в висках. Люциус Сприггс, донельзя бесячий гонористый мальчишка с пером, всегда знающий, что сказать, что ответить, выразительно округляющий глаза в искреннем недоумении на откровенную грубость, а затем испытывающе прищуривающийся, как будто слышит за резкими отрывистыми словами больше, чем произнесено вслух, как будто знает больше, чем Иззи может себе представить, как будто... Как будто он видит. Видит настоящее в ложном, живое в мёртвом, цветное в чёрно-белом, прекрасное в уродливом. Иззи всегда оставалось лишь поражаться людям, чья фантазия была способна на такие выверты. Кто был настолько колоссально, немыслимо, невозможно свободен от предрассудков. Да просто свободен. Чья душа была готова открыться новому, подпустить к себе незнакомых людей и с ними подружиться, поверить им, довериться, не пугаясь всего этого; не пугаясь своих чувств, не страшась их чувствовать и показывать. Как будто в этом нет ничего такого. Как будто ты не подставляешь свои уязвимые места под удар. Как будто это не способно тебя убить. Как будто это так просто – взять за руку расстроенного товарища и прошептать слова утешения. Вообще знать все эти неведомые слова утешения. Иззи не знает. Иззи думает, что и не хочет их знать. И почему слова о том, что мальчишка мёртв вдруг отзываются таким странным, пугающим, скручивающим узлом внизу живота, в котором неистово холодеет, Иззи не знает – не хочет знать – тоже. Он просто быстро обдумывает какую-то сентиментальную глупость (которую поутру забудет, – заставит себя забыть) о том, что уже не сможет схватить мистера Сприггса за запястье или за край рукава, останавливая его, обращая его внимание на себя. Или подбраться к нему сзади, упиваясь моментами, когда тот вздрагивает и оборачивается к Иззи, вздёргивает вопросительно брови, иронично кривит губы, блуждая по Иззи своими голубыми бесстыжими глазами. Он уже не отправит Люциуса к Эдварду, когда сам смертельно устанет бороться с депрессией капитана, когда будет растерян, когда будет зол на того же капитана за его слабость; или на того же Боннета за то, что сделал из Чёрной Бороды жалкое посмешище; или на самого себя за то, что допустил, за то, что вовремя не предотвратил всё это. Иззи думает о том, что больше не отправит Люциуса к Эдварду, когда не будет знать, что делать, когда не будет знать, как исправить состояние капитана. Так что вполне может быть, что оцепеневший от шока разум обманывает его, подменяет понятия и чувства, и что это всего-навсего страх (не может быть так больно, не ему, не из-за Люциуса Сприггса, не из-за того, что мальчишка мёртв). Просто Иззи теперь предстоит остаться с обострившимся безумием Эдварда один на один. Снова он будет в одиночку бороться с перепадами настроения своего полоумного, теряющего остатки здравого смысла капитана. Будет бороться, делая только хуже, что Эдварду, что себе самому. Иззи больше не справляется с Эдвардом, Эдвард больше не справляется с Иззи. Иззи отнял у Эдварда Стида Боннета, Эдвард отнял у Иззи Люциуса Сприггса. Будто они отняли друг у друга шанс на избавление (на спасение). Если они с Эдвардом будут тонуть (растворяться изломанными тенями в безумии друг друга), то утонут вместе, они поклялись в этом друг другу давным давно, и отступать уже поздно. Они тонули. А потом жили – всего мгновение, – и снова стали тонуть, ушли под толщу тёмных вод только глубже. И всякого пирата в конце ожидает гибель. Люциус Сприггс, безобидный дурной мальчишка, везде таскающий с собой судовой журнал, постоянно в нём что-то записывающий, сосредоточенно рисующий что-то в альбоме, скользящий кончиком пера по чувственным губам, поправляющий сползшую с плеча растянутую матроску, жмурящий глаза на солнце, под которым можно рассмотреть россыпь веснушек на его коже (Иззи не смотрел, но почему-то это знает); разве он, своим лучезарным светом затмевающий это грёбаное солнце, заслужил такой участи? Если Стид Боннет заслужил с лихвой то, что с ним произошло, – со всей своей самоуверенностью, со своими тупыми иллюзиями; Боннет, бросивший всё, что у него было ради каких-то романтических сопливых фантазий о пиратстве; Боннет, поведший за собой живых людей, внушивший им ложную безопасность, обманчивую добродетель, отравивший их опасной заботой, которая сделала их слабыми, наивными и никчёмными; Боннет, кинувший в итоге на произвол судьбы свою зомбированную сахарными выдумками команду, как только наигрался в пиратов, – если Стид Боннет виновен, то чем провинился Люциус Сприггс? Тем, что доверился этому пижону? Иззи не одобрял безразличие к потере ценных членов экипажа даже от Чёрной Бороды, так что Боннету тем более простить такое легкомысленное и безответственное отношение к своим людям он бы не смог ни за что и никогда. Боннет даже ничего из себя не представляет, чтобы его можно было за это простить или закрыть глаза на его промахи. Потому что он целиком из них и состоит. Кто этот Боннет вообще такой, чтобы играть людьми, как живыми игрушками, пользуясь тем, что они далеки от образов настоящих пиратов? Кто он такой, чтобы вытирать ноги об тех, кто этому образу соответствует? И кто ему виноват, раз он не побеспокоился о своей команде, что она осталась один на один с хищниками? В промежутках между болезненными вдохами Иззи опирается трясущимися руками по краям койки, чтобы встать и снова начать выполнять приказы Чёрной Бороды. Чтобы продолжить быть тем, кто он есть. Он не обращает внимания на жгучую боль в ноге; на ноющее чувство в груди; на мерзкий привкус во рту; на головокружение; на тошноту, подступающую к горлу; на сердце, выбивающее дробь в сумасшедшем ритме. На то, как звенит в ушах; на то, как плывет перед глазами. Мальчишка мертв. Черная Борода вернулся. Иззи делает последний глубокий вдох прежде, чем поднимается с койки. Иззи ждёт его капитан.