До угла по стене

      Эрвин сходил с ума.       Эрвин сходил с ума по науке. Будучи по природе любознательным, он всегда интересовался всем и сразу. Мир, отражающийся в огромных детских глазах малыша Эрви, казался необъятным и полным тайн, которые с нетерпением ждали, когда он повзрослеет, разгадает их и поведает о них остальным. Эрвин черпал знания отовсюду, куда мог дотянуться крепенькой ручонкой. Когда он ещё не умел читать, то брал книги и с горящими глазами разглядывал картинки. Самыми интересными были — мамины по анатомии. Папины, с иллюстрациями прошлых эпох, тоже были ничего, но малыш Эрвин быстро переключился с истории на что-то более увлекательное. Вулканы.       Каждую ночь он поочерёдно устраивал допрос родителям, а потом сверял факты. Эрви, как и любой юный исследователь, пошёл вглубь от поверхности: начал с устройства земной коры, движения тектонических плит, через магму к ядру. Оно-то и стало дверью к его единственной страсти в жизни — физике. Разгадав строение родной планеты, что показалось ему достаточно скучным, (хотя утверждать, что она была толком изучена, нельзя было), Эрвин прикинул, что исследовать звёздную систему тоже было бы неплохо. Однако, зачем останавливаться на одной лишь системе, когда над головой раскинулась целая Вселенная. Бескрайний космос с мириадами горящих точек, заключённых в нём, манил разгадать тайны мироздания, Вселенной, самой жизни.       С тех самых пор Эрвин посвятил себя изучению теоретической физики. Он был одержим ей. Ничто его так не захватывало, как формулы и расчёты, методично записанные в бесчисленные, как звёзды, тетради. Процесс поглотил его. В попытках найти доказательства Теории Всего, он с головой ушёл в теорию струн, где натолкнулся на концепцию мультивселенной, которая почему-то так плотно засела на подкорке, что мешала спать.       С этого-то всё и началось. С бессонницы. Эрвин чувствовал усталость, сонливость, падал в постель, думая, что отрубится, как только голова коснётся подушки, но этого не случалось. Он подолгу лежал с закрытыми глазами, а в голове всё вертелись формулы, расчёты, цифры. Эрвин держался как мог, держался до последнего, но так и не сумел победить самого себя. Необходимость разгадать загадку, что ему подкинула Вселенная или сам бог, в которого он не верил, превратилась в навязчивую идею. Несмотря на поздний час, на то, что он и прошлой ночью поспал всего два часа, Эрвин вскакивал с кровати, нёсся к рабочему столу и судорожно записывал все идеи, что приходили в голову касательно его теории.       Расчёты не сходились.       Эрвин сходил с ума.       Эрвин сходил с ума, но не был сумасшедшим. По крайней мере он так думал. Эрвин знал, что коллеги по лаборатории косятся на него из-за его эксцентричного поведения. Из-за безмерного количества потребляемого кофе, иссиня-чёрных синяков под глазами, постоянного бубнежа себе под нос, но его это не задевало. Даже когда он слышал, как те шептались у него за спиной. Их голоса стали чем-то вроде фонового шума, под который легче сосредоточиться и продолжать работать, пока однажды ночью он не начал слышать другой голос.       — Эрвин, — позвал его кто-то из-за спины.       Эрвин, сгорбившийся над записями, выпрямился. Оглянулся. Никого. Он точно помнил, что запер за собой дверь. Окна были закрыты. Не может быть, чтобы в его скромной квартире был кто-то ещё. Это просто невозможно! Списав галлюцинацию на недосып, Эрвин снял очки и потёр глаза. Внезапно голос раздался снова.       — Эрвин, погоди…       С той ночи этот голос неустанно преследовал Эрвина. Звал его, иногда нежно, иногда требовательно и со злостью, говорил с ним: то шептал пошлости, то грозил рукоприкладством. Сначала Эрвин испугался, игнорировал этот голос, притворялся, что не слышит, пока не ответил. Чем это обернулось, он не понял — ошибка ли то была, либо гениальная догадка, но голос стал появляться чаще. И не только в ночной тишине дома, но и на работе. В кафе, в вагоне метро, в душе, на улице, — везде. Очень нерешительно Эрвин попытался завязать разговор с голосом, но тот то и дело отвечал невпопад. Попыток было несколько, и, услышав несколько повторяющихся фраз, Эрвин начал записывать за голосом. Получилась весьма занятная стенограмма. Как бы Эрвин ни пытался восстановить последовательность реплик, ничего похожего на историю с началом и концом у него не выходило. И вот он, сидит на полу в спальне, обложенный листами пометок и хохочет. Теперь он понял, что реально свихнулся. Блестящее будущее, что ему пророчили, ускользало сквозь пальцы, а он ржёт до колик в животе, до слёз из глаз.       — Чего ржёшь? — раздалось в тишине.       — Ахаха. Ха! Ха! Хаха! Кажется я схожу с ума, Леви…       Чужое, незнакомое имя сорвалось с губ, и Эрвин стих. Истерический смех прекратился. На смену безумию пришла растерянность. Эрвин обхватил голову руками.       — Что смешного? — требовательно повторил голос.       Эрвин обвёл взглядом комнату.       — Ты… Леви?       — Эрвин, совсем чокнулся?       — Похоже на то, — вытер влажную щёку он. — Но это же ты? Ты Леви?       Пауза. А затем голос произнёс тихо, будто за ними кто-то наблюдал:       — Тут есть кто-то ещё?       Ступор сковал тело, а вот в голове со скоростью света проносились теории. Почему его обвиняли в том, чего он уже не делал? Эрвин прекратил смеяться, как произнёс то имя, но голос не унимался. В нём сквозило раздражение. Эрвин, пришел в выводу, что сигналы снова смешались, ведь ответы опять не соответствовали вопросам. Эрвин схватил ближайший лист бумаги, перевернул его и переписал этот непонятный короткий диалог. Перечитав его несколько раз, он схватил другие листы. Глаза жадно читали рандомные пометки с отрывочными фразами и датами. Что-то не сходилось. Что-то пошло не так. Это не поддавалось логике (да что вообще тут могло поддаваться логике?), зато интуитивно Эрвин понимал, что нащупал зацепку. Уставившись на слова, он начал мысленный диалог с самим собой.       «Думай. Думай. Думай! Голос появлялся и раньше. Что изменилось? Он начал… отвечать. Как ты это понял? Он… среагировал на мой смех. А дальше? Я назвал его по имени. Как ты понял, что это его имя? Как ты можешь быть уверен? Он… он усомнился в моей адекватности. Он словно глаза закатил, когда я его об этом спросил. Но он этого не подтвердил. Ты спросил его снова, а он ушёл от ответа».       На это аргумента не нашлось.       «Всё верно. Ответили вопросом на вопрос. Но… Но он и не отрицал».       Эрвин застыл в одной позе, будто тело налилось свинцом. Взглядом вгрызся в одну точку и молчал. Здравый скептицизм настаивал на том, что вся эта ситуация машет красным флагом, чётко намекая на дурку, однако всепоглощающее чувство авантюризма кричало, скандировало с рупором, что это не так. Что чутьё вело его в нужном направлении. Потенциальный финал этого «направления» всё же приводил в ужас. Эрвин зажмурился и тряхнул головой. Поднялся. Собрав бумаги, он аккуратно положил их на тумбочку и, погасив везде свет, лёг спать.       Легче сказать, чем сделать. Лечь-то он лёг, а заснуть так и не получилось. Из головы не шёл его разговор с Леви. Кем бы тот ни был. Сам не зная зачем и почему, он позвал в тишину:       — Леви?       Где-то около уха раздалось сонное: «М?»       — Ты настоящий?       — Угу, спи.       — Как мне найти тебя?       Тишина.       За окном просвистел между ветвей ветер. Лунный свет погас: небо заволокло тучами и в тот момент, когда Эрвин решил, что его снова оставят без ответа, Леви сказал печально:       — Откажись от своей мечты и умри.       «Откажись от своей мечты и умри».       Эти слова сковали грудь, сделать вдох полной грудью не вышло. Широко распахнутыми глазами Эрвин уставился в тёмное, непроглядное пространство перед собой, а в голове эхом звучал голос Леви. Впервые в жизни он испугался. Не смерти, нет, но того, что он был один в пустом доме. Он падал в пропасть безумия и рядом никого не было, кто бы мог протянуть руку, того, кто бы заполнил пустоту, осветил, разжёг тепло. Не в квартире, нет. В его жизни. Эрвин понял, что с головой провалился в безысходность, одиночество и бессмысленность дела, которому посвятил всего себя.       «Откажись от своей мечты и умри».       С этих слов его жизнь не продолжила своё мерное течение, а начала обратный отсчёт. Но Эрвин ещё об этом не знал.       В понедельник он не вышел на работу, не смог подняться с кровати. Уставившись в потолок, лежал без движений. Перебирал возможные варианты того, как можно было бы решить проблему: от самых разумных, вроде клиники, где, вероятнее всего, препараты сделают из него овоща, пускающего слюни, до похода к магам, шаманам и прочим шарлатанам, но исход был неизменен, — «и что?». После лечения, обряда Вуду, танца с бубнами Эрвин вернётся домой, такой же пустой и тёмный, как и прежде. Ничего кардинально не поменяется.       Во вторник он запил. Для чего — непонятно. То ли чтобы почувствовать хоть что-то, то ли наоборот, хотя куда ещё?.. Бутылка стала и подругой, и зубной щёткой, и подушкой, и забавой. Заканчивалась одна, начиналась другая. От жуткого похмелья зверски болела голова, тошнило до того, что Эрвин обблевал себя. К пятнице он понял абсолютную бесполезность беспробудного пьянства: физическая боль не глушила душевную. Становилось только гадостней, а чувство отвращения к себе росло пропорционально промилле в крови. В субботу Эрвин таки понял зачем напивался до поросячьего визга. Чтобы набраться решимости. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, которую сам себе выстраивал год за годом. Цифры казались надёжнее людей, но в итоге и они подвели. Его мечта о разгадке Вселенной рассыпалась в руках несмотря на то, сколь сильно Эрвин старался её удержать.       Он не оставил записки. Кому её было оставлять — друзей не было, а родители давно покинули этот мир. Эрвин убрал в квартире, принял душ, побрился, надел свой лучший костюм (пусть хоть коронер увидит, что он ушёл красиво) и, взломав служебный замок, поднялся на крышу…       В субботу, 13 октября, за день до своего дня рождения Эрвин Смит сбросился с крыши.       Свист ветра в ушах, свобода полёта и адреналин в крови заставили Эрвина в последний раз почувствовать себя по-настоящему живым. Он закрыл глаза. Он был готов.       Вспышка.       Эрвин видит конный отряд, стоящий перед высокой стеной. Оглядывается и его взору предстает шум-гам большого города, суета провожающих, крики торгашей и галдёж наездников. Раздаётся металлический лязг: ворота, встроенные в стену, начинают медленно ползти вверх. Эрвин кричит: «Выступаем!» Конница начинает движение. Один за одним солдаты выезжают за пределы стены. Эрвин внимательно наблюдает за ними. Кто-то внезапно останавливается рядом с ним и деловито спрашивает: «Следуем плану и встретимся на той стороне?» Эрвин поворачивает голову и отвечает: «Разумеется…»       — …Леви.       Имя, что стало родным, слетает с губ, а дальше…       тьма.