До угла по стене

      Веки, словно налитые свинцом, тяжело и медленно разомкнулись. Эрвин открыл глаза и увидел белый свет. Картинка была яркая, но размытая. Он осоловело моргнул и принялся разглядывать, что находилось вокруг. Белое нечто стало чётче и сложилось в скучную сетку потолочных плиток. Эрвин попытался пошевелиться. Скверно, но вышло. Тело практически не слушалось. Он хотел хотя бы принять вертикальное положение, сесть для начала, но удалось лишь чуть приподнять голову. Невысоко, на пару миллиметров всего: шею фиксировал бандаж. Эрвин быстро охватил взглядом всё, что успел, пока голова гирей не упала на подушку. Картина, — светлая комната, трубки, катетеры, ритмичный писк монитора, — сложилась до отчаяния простой, — он выжил и сейчас находится в реанимации.       Какой нелепый просчёт.       Впрочем, какая жизнь, такая и смерть. До смешного, до колик в животе нелепо. Даже такое, казалось бы, плёвое дело, как спрыгнуть с крыши, Эрвин завалил с блеском и фанфарами. Даже уйти не смог на своих условиях. И как жить-то теперь с доказательством, что бо́льшего неудачника в мире нет? Было бы очень грустно, если бы не было так смешно.       Эрвин горько хмыкнул, но раздавшийся звук больше походил на хриплый кашель. Не стоило ему так делать. Минимальная активность выстрелила в груди, но, к удивлению, ничего не болело. Виной тому была, очевидно, конская доза опиатов. Ко всему прочему жутко хотелось пить. А ещё хотелось убраться отсюда подальше. Эрвин с детства не терпел больниц, в которых приходилось проводить времени больше, чем дома.       Мама заболела, когда Эрвину было восемь. Он сидел у себя в комнате и делал домашку, когда услышал шум. Эрвин прислушался поначалу: больше никаких звуков не последовало, поэтому он отодвинул учебник и пошёл выяснять, что произошло. Тогда мальчик не знал, что в тот день его жизнь круто изменится. Эрвин нашёл маму в гостиной. Она была без сознания. Эрвин не растерялся, не запаниковал: сначала позвонил в скорую, потом отцу, дождался прибытия врачей, а потом они вместе с папой поехали вслед за мамой в больницу, и там несколько часов спустя он услышал странное, но жуткое слово «глиома». Вернувшись домой, Эрвин первым делом направился к книжному шкафу и взял медицинский справочник. Книга сама открылась на нужной странице из-за загнутого уголка, и среди списка определений «глиома», обведённая синими чернилами, сразу приковала к себе внимание.       — Она знала, — прошептал Эрви и захлопнул справочник.       С тех пор они с отцом часто проводили время в больнице, чтобы поддержать маму, побыть с ней подольше, пока это было ещё возможно. Днём, на глазах у родителей Эрвин улыбался, рассказывал про школу, о своих научных проектах и достижениях, а ночью часто плакал, уткнувшись в подушку. Делал он это как можно тише, но даже его детской смекалки хватало на то, чтобы понять, что папа знает о его ночных бдениях. Но отец его не беспокоил и не устраивал допросов. Возможно, потому что сам был занят тем же. Когда отец всё же спрашивал, всё ли в порядке, Эрвин утвердительно кивал головой и храбрился, храбрился до последнего, пока мамы не стало.       Зачем он вспомнил об этом сейчас, Эрвин не знал. Воспоминания нахлынули сами собой. Слёзы скопились в уголках глаз, и Эрвин прошептал тихо-тихо:       — Прости, мам…       Распахнулась дверь, и в палату кто-то вошёл. Понимая, что он больше не один, Эрвин громко втянул воздух через нос и зажмурил глаза, выдавливая слёзы, которые как назло закатились в уши. Некто подошёл ближе. Это оказалась медсестра, которая, по всей видимости, пришла, чтобы проверить показатели. Она сначала даже не заметила, что Эрвин пришёл в сознание, но когда всё-таки увидела, то остолбенела.       — Боже! — прошептала медсестра. — Вы очнулись!       — Угу, — подтвердил Эрвин хрипло.       После секундного ступора девушка засуетилась и сорвала пейджер с пояса.       — Господи Боже! — набирая сообщение, тараторила она. — Нужно сказать доктору Аккерману!       Эрвина слегка смутила такая бурная реакция.       — Сейчас он придёт и всё Вам объяснит, — улыбнулась девушка, и сейчас же из динамиков отделения донеслось: «Доктор Аккерман, интенсивная терапия, палата 57. Доктор Аккерман, интенсивная терапия, палата 57».       Голова сразу потяжелала от такого потока информации. Кто бы этот доктор ни был, Эрвин не хотел его ни слушать, ни видеть. Он прекрасно понимал, что увидит ещё одно лицо, с застывшим на нём осуждающим видом, но это казалось не так уж страшно. Никто не корил Эрвина больше него самого. Больше всего он боялся увидеть знакомое выражение лица, которое часто наблюдал у лечащего врача мамы, пока они разговаривали с ней. Эрвин люто его ненавидел. Тот был спокоен, но вместе с тем его в его голосе отражались жалость и сочувствие. Мама была сильной женщиной и не заслуживала подобного снисхождения. Сам Эрвин считал, что недостоин ни жалости, ни сострадания, не потому что не был сильным, а потому, что не считал себя чем-то значимым вообще.       Ничего не ответив медсестре, он отвернулся, насколько позволял бандаж, и пустым взглядом уставился в окно.       — Вы чего-нибудь хотите? Открыть жалюзи пошире? Или, может, Вас что-то беспокоит?       Лучше бы он не приходил в сознание. Уж лучше спать, чем выдавливать из себя слова. Помолчав немного, Эрвин прохрипел:       — Ничего не нужно.       В палате воцарилась неловкая тишина. Медсестра, явно не ожидавшая столь резкого отказа, замолчала и зашелестела страницами медкарты, с деланной серьёзностью принялась что-то проверять на приборах. Эрвин её игнорировал. Казалось, это длилось целую вечность. Эрвин был, или же, скорее, отбывал эти мгновения в поглощающей пустоте, пока девушка суетилась рядом с ним. Прежнему Эрвину это начало бы действовать на нервы, — этому же было всё равно. Рухни весь мир сейчас, он бы даже и бровью не повёл.       Так продолжалось минуты три, а потом из коридора донёсся топот. Кто-то быстро бежал, поскрипывая подошвой, и бежал, судя по всему, к Эрвину в палату. Он насторожился. Любопытство взяло верх, и Эрвин повернул голову в ожидании посетителя.       Дверь резко распахнулась, и в палату ураганом влетел некто в белом халате. Растрёпанный, взволнованный, но почему-то по уши счастливый. Он буквально светился. Один своим присутствием сумел вытолкнуть пустоту, яркой сверхновой взорвался в молчаливом холоде Эрвиного космоса и пылал всеми красками спектра.       Это завораживало и настораживало одновременно.       — Эрвин! — сказал незнакомец. — Наконец-то!       Эрвин молча уставился на него. Тёмные волосы, серые глаза, раскосые брови и острый подбородок: его лицо показалось смутно знакомым.       — О, Леви, так это твой знакомый, — удивилась медсестра.       ЛЕВИ!       Это имя стало ударной дозой адреналина, от которого сердце зашлось галопом. Внезапно Эрвин почувствовал себя живее всех живых. Мог ли это?.. Неужели?.. Это в самом деле был тот самый Леви?.. Широко распахнутыми глазами Эрвин впитывал весь его образ, считывал малейшие движения. Так это значит?.. Значит, что он, Эрвин, не сумасшедший?..       От большого взрыва вопросов помутилось сознание, но Эрвин всё глядел и глядел на Леви. На то, как Леви улыбался самыми уголками губ, как от бега вздымалась его грудь, как волосы разметались, так, что попадали в глаза. То, как Леви смотрел на него. Пристально, с неверием, но в этом взгляде не было и капли жалости или осуждения. Только радость. Чистая и всепоглощающая.       — Леви? — недоумённо переспросила девушка, не до конца понимающая, какую сцену она наблюдала.       — Мы… — замялся Леви, не отводя от Эрвина глаз, будто бы уточнял, не возражал ли тот. — Мы, да. Знакомы. Это мой знакомый.       Эрвин заметил, как изменилось выражение лица Леви. Почему-то буря эмоций от замешательства до неловкости показалась чуждой этому всегда бесстрастному лицу, но откуда Эрвин мог это знать точно, он не понимал, да и не хотел понимать. Одно он точно осознал. Знакомым было не только лицо и повадки, но и голос, так часто звавший его по ночам. Эрвин сглотнул и выдавил чуть слышное: «Угу».       — Не оставишь нас? — заговорил Леви уже уверенней. Его важный докторский тон не терпел возражений.       — Ладно, — медсестра пожала плечами и передала ему карту. — Позови, если понадобится помощь.       Без лишних комментариев девушка удалилась. Леви выждал, пока за ней не захлопнулась дверь, и осторожно приблизился к койке. В эту минуту Эрвину показалось, что вся жизнь пронеслась перед глазами. Не только эта, но и прошлые.       — Слушай, — начал Леви тихо, — я знаю, это может показаться странным, ты меня впервые видишь…       Слабый смешок сорвался с губ. Это точно. Он его впервые видел.       — …ты меня не знаешь, но почему-то…       — Знаю, — прошептал Эрвин.       — … мне кажется, что мы давно… Погоди, что?       — Леви, я знаю тебя. Всегда знал. — Эрвин сглотнул. Говорить было тяжело, но он не мог не сказать. — Узнал… по голосу.       Глаза Леви расширились от удивления. Он подошёл ещё ближе.       — Но как? — качая головой, требовал объяснений. — Как такое возможно?       — Не знаю. Какая разница?       Впервые за несколько лет Эрвин искренне улыбнулся. Впервые за много месяцев ощутил, как возмущённая Вселенная стала утихать, ритмы в ней синхронизировались, а больной разум впервые стал предельно ясным. Его улыбка стала знаком, что всё наконец-то стало как надо. Леви не улыбнулся в ответ.       — Какая разница, — повторил он и аккуратно взял ладонь Эрвина в свою.       — Твоих рук дело? — спросил Эрвин, намекая на своё спасение.       — Угу.       Внезапно Леви сел на корточки, склонил голову, прижимая руку Эрвина к своему лбу, и глубоко задышал. Сжимал, перебирал холодные пальцы и молчал. Простой, но интимный, хрупкий жест сказал Эрвину о глубокой безысходности и страхе, что Леви испытал. Сердце разрывалось. Он сжал ладонь Леви в ответ и заговорил сам. Слова бурным потоком лились из него, он не знал откуда они взялись, но был абсолютно уверен, что должен был их произнести.       — Я знал, что ты станешь моим спасением.       — Тц, — хмыкнул Леви. — Ты такой дурак.       Эрвин не видел, по голосу понял, что Леви улыбался.