Праздник цветов

Аль-Хайтам рассчитывал, что за ночь отвар цветков-сахарков сделает свое дело, и проснется он, не помня даже о вчерашних неудобствах, но просыпается от чувства, что кто-то будто бы раздирает его глотку клыками. Он резко садится на кровати, сгибаясь пополам от накатившего кашля, и кажется, что его собственные легкие кровавой кашей вытекут на белые простыни. Боль такая, будто раскаленные иглы впиваются в мясо и разрывают плоть на куски, а до кучи по горлу вверх ползет тошнотворный ком, и он думает мрачно, что только этого еще не хватало до полного счастья. Он пытается отдышаться, машинально потирая шею ладонью, как если бы это могло облегчить боль. Руки покрыты холодным потом, и аль-Хайтам вытирает их об одеяло. Тело бьется в лихорадке мелкой дрожью. Быть может, стоит взять отпускные? Впрочем, он отметает эту мысль: по возвращении в Порт-Ормос все должно пройти само собой. Воздух там, говорят, особенный. Возможно, ему стоило вернуться в Порт-Ормос еще до начала Сабзеруза. Расслабленная атмосфера порта всегда нравилась ему больше, чем Сумеру, зажатый в ежовых рукавицах Академии. И даром, что он главный секретарь — без него как-то справлялись, и теперь справятся. Не гробить же себя, в конце-то концов. Он опускает ноги на пол, вздыхая, и стряхивает с кровати помятые рыжие лепестки. Снова какой-то мусор с улицы. За окном гудит вечно бодрствующий город, и аль-Хайтам поднимается с постели, чтобы открыть шторы, но застывает на месте, глядя почти в упор на закрытое окно. Стоит несколько секунд с протянутой к полупрозрачной тюли рукой. Оборачивается на жалко валяющиеся на полу лепестки. Может, зацепились за волосы, пока шел домой? Неприятный привкус в горле заставляет его поморщиться. День начался неважно. Нужно снова сходить за отваром из сахарков, пожалуй, и в этот раз попросить добавить мяты побольше. Раннее утро одето остатками тумана и сна, но улицы полны этой радостной бурной жизни, хотя признаков грандиозного Сабзеруза все еще нет. Скорее всего, — как он отмечает про себя, — в праздник вовлечен только Большой Базар и его окрестности. Аль-Хайтам слышал, что в этом году праздник ожидается более красочным, чем в прошлом, ибо организацией занимался кто-то из семьи Хомаяни, и ему даже чуть-чуть интересно взглянуть, но это было бы неправильно, учитывая вчерашний разговор. Кстати, о той девушке. Аль-Хайтам видит в толпе знакомый силуэт, но в этот раз не пытается уйти. Ладно уж, что там — вряд ли короткая беседа с этой девушкой может быть хуже, чем утренняя пытка. Она ему нравится, все-таки. В абстрактном смысле этого слова. — Привет, — она снова улыбается, ловко маневрируя в толпе прямо к нему. Он останавливается. Суетливые прохожие обтекают их с обеих сторон разноцветным потоком, и боковым зрением он тут и там видит цветы. Нежные сумерские розы, белые лилии, кровоцветы из Инадзумы, одуванчики из Мондштата и колокольчики из Ли Юэ. Пестрые букеты проплывают мимо, но он так и не видит те самые цветы. — Здравствуй, Аиша, — так ее зовут. Аль-Хайтам прагматично отмечает про себя, что ей идет это платье с цветочным узором, легкое и простое, но подходящее празднику. В ее волосы вплетены какие-то маленькие рыжие цветочки, — совсем как те лепестки, которые он уже второй день подряд находит в своей кровати, — и его передергивает. Вот они. — Ты все-таки решил пойти на праздник? — спрашивает с какой-то надеждой, перебирая между пальцев букетик сумерских роз. — Сегодня Нилу будет исполнять танец Сабзеруз. Уверена, зрелище будет прекрасное. — Нет, — он пожимает плечами, — у меня свои дела. И она снова грустно кивает головой и смотрит на него, ожидая, что он, как вчера, оборвет диалог и уйдет прочь, но, кажется, аль-Хайтам в хорошем настроении. — Ты выглядишь уставшим, — Аиша переминается с ноги на ногу, — что-то случилось? Всего лишь глотку раздирает, ерунда. — Нет. Односложно. И дело даже не в том, что он хочет отвязаться от диалога — просто сказать нечего, да и смысла нет никакого ровным счетом. Да и говорить тяжеловато, честно сказать. Аль-Хайтам снова накрывает горло рукой, прокашливаясь, и она понимает, что разговор окончен. — Тогда…удачи тебе. Он кивает, смотря вслед воздушным полам ее платья, и горло начинает саднить еще сильнее. Что же за напасть такая, в конце-то концов? Внизу живота свербит внезапным предчувствием чего-то отменно дерьмового, и непонятная, несуразная тревога жужжит из подкорок разума остервенелым ульем. Он никогда не полагался на интуицию, но в этот раз в груди что-то обрывается в пропасть, прежде чем несуразность эта разбивается на тысячи осколков и забивается иглами под ногти. Что-то странное происходит с его телом. Нет оснований для подозрений, нет оснований для заострения внимания на внезапной тревожности, нет оснований думать о странной боли в горле, но аль-Хайтам думает, потому что это нечто новое, а все новое подлежит тщательному анализу, подсчетам вероятностей и изучениям до тошноты и отвращения. Впрочем, он все еще склоняется к тому, что заболел под холодными ветрами долины Ардрави, пока ехал из Порт-Ормоса в Академию. Аптечная лавка таится в почти темном переулке через две с половиной улицы от него, но аль-Хайтам решает пойти длинным путем. Нелогично, не в его духе, бессмысленно, но его будто тащит божественная сила, и сопротивляться невозможно на физическом уровне. И снова шумные улицы, снова островки цветов всплывают и исчезают по сторонам, торговцы поставленным голосом перебивают друг друга, рекламируя свои товары, уличные танцовщики озираются перед и во время каждого танца, бегло ища матр в округе. Сумеру задыхается на поводке у Академии, верно, но у нее не тысяча глаз, и запрещенная ею жизнь цветет стойким плющом, когда взор мудрецов направлен в сторону чего-то более возвышенного, чем простолюдины. Аль-Хайтаму отчасти нравится эта по большей части бессмысленная борьба. Он проделывает большую часть своего пути, когда слышит обрывки разговора позади себя: — О чем бишь я? А, так вот, говорю, странная нынче зараза появилась, — заговорщически звучит первый голос, словно собрался рассказывать очередную байку. В обычное время аль-Хайтам прошел бы мимо, не слушая даже, о чем болтают местные — среди простых людей бывают истории и о огромных ледяных пауках, и о воскрешении мертвецов, и, если послушать, то волосы на голове дыбом поднимутся от всепоглощающей их неграмотности. Но сейчас…сейчас он незаметно прислоняется к стене дома неподалеку от разговаривающих, доставая книгу, но слушая пристально. — Какая еще? — скептически спрашивает собеседник, вздыхая и скрещивая руки на груди. — А вот такая! — первый мужчина всплескивает руками, — Мустафу помнишь? Жены моей брат, молоденький такой? — Ну? — Помер на днях! Пауза. Второй мужчина резко проникается интересом. — Да ну? — Однажды вот проснулся простывший. Ну, кашель там, горло болело, лихорадило малость, сам понимаешь. А потом вдруг раз — и начал кровью с цветами кашлять… — Брешешь, — фыркает второй. Аль-Хайтам напрягается, боковым зрением наблюдая за рассказчиком. — Домом своим клянусь! Вот так взял и начал. Мы за врачом послали, да только врач пришел и руками развел, мол, непонятно, что за дрянь такая, извините, говорит, помочь ничем не может. Снова пауза. Аль-Хайтам опускает книжку и смотрит на беседующих почти в упор. — А он что? — Кто? А. Этот только и болтал что о какой-то Мадине… Влюбился, что ли? — А дальше-то что было? — Ну, а дальше он все кашлял и кашлял этими цветами, кашлял и кашлял, хоть букет собирай, — рассказчик сплевывает, — ну и помер на днях. Задохнулся. — Ну и ну. Он не слушает дальше. Закат кровавыми разводами вспоротого неба стекает на город, когда аль-Хайтам возвращается домой. В воздухе пахнет вечерним холодом и какими-то цветами, а улицы уже потише, чем раньше, но живы, живы все еще, меняющие дневную жизнь на ночную. Он не устал вовсе за день, но спать почему-то хочется неимоверно, и веки чугунными воротами тянутся вниз. Горло все еще болит. Аль-Хайтам проваливается в сон почти за несколько секунд. Бип.