Праздник цветов

Аль-Хайтам рассчитывал, что за ночь отвар цветков-сахарков сделает свое дело, и проснется он, не помня даже о вчерашних неудобствах, но просыпается от чувства, будто кто-то раздирает его глотку клыками. Он резко садится на кровати, сгибаясь пополам от накатившего кашля, и кажется, что его собственные легкие кровавой кашей вытекут на белые простыни. Боль тягучим оловом расползается ниже, прижимая к его груди раскаленный донельзя булыжник, и аль-Хайтам зажимает рот рукой, заходясь хриплыми раскатами кашля. Пытается глотнуть спасительного воздуха, но задыхается, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, и даже рыба, выброшенная на сушу, не позавидовала бы ему, умирающему мучительно и медленно, не успев проснуться. Вот она, смерть, тянет к нему ледяные скрюченные пальцы черным туманом перед глазами, а в голове лишь рой уродливых, корявых, незаконченных обрывков мыслей, среди которых пролетает вспышкой молнии лишь одна: не так он представлял себе свой конец, иначе, чем попросту задохнуться в собственной постели на рассвете родившегося дня. Вновь появившееся дыхание кажется ему благословением богов, и он, не слыша ничего, кроме колотящегося в висках сердца, глотает воздух жадно и отчаянно, сквозь отступающую тьму думая лишь: «Не сегодня». Он пытается отдышаться, машинально потирая горло ладонью, как если бы это могло облегчить боль. Аль-Хайтам тыльной стороной дрожащей руки проводит по губам, и смазанный кровавый след на бледной коже сияет ярче солнца кричащим знамением. Он замирает. На то, чтобы опустить ноги на пол и окончательно прийти в себя уходит три попытки. Ему требуется еще четыре, когда он видит рыжие лепестки на подушке. Снова какой-то мусор с улицы? День начался неважно. Может, стоит сходить за отваром из сахарков? И в этот раз… Мысль осекается, отзываясь на кончике языка привкусом дежавю. Аль-Хайтам хмурится, медленно обводя комнату взглядом, но странное чувство почти сразу пропадает, и он не может снова зацепиться за него, будто упускает важную улику. Показалось? Раннее утро одето остатками тумана и сна, но улицы вновь полны этой радостной бурной жизни, хотя признаков грандиозного Сабзеруза все еще нет. Скорее всего, — как он отмечает про себя, — в праздник вовлечен лишь Большой Базар. Ему даже чуть-чуть интересно взглянуть, но это было бы неправильно, учитывая вчерашний разговор. Вчерашний? Аль-Хайтам останавливается на месте, и кто-то врезается в его спину, бормоча ругательства. Вчерашний разговор? Чувство такое, будто что-то ускользает от его взгляда, что-то важное, но такое незаметное, как легкая горчинка в вине, и он не может распознать, не может ощутить до конца. — Привет, — он не замечает ее появления средь толпы. — Здравствуй… Аиша, — произносит задумчиво, чувствуя, как это «нечто» чувствуется все отчетливее. На ней легкое платьице с цветочным узором, подходящее под Сабзеруз как нельзя лучше, и он засматривается, будто бы в нем, в этом платье, кроется то, что он ищет. — Тебе нравится мое платье? — она улыбается. — Только сегодня утром забрала. Шили как раз для Сабзеруза. Но этого быть не может никоим образом, ведь он уже точно видел на ней это платье. Только когда? — Ты уже была в нем вчера, — слова вырываются сами собой, а Аиша вдруг смеется. — Ну вот, ты совсем меня не слушаешь. Говорю же, забрала только сегодня утром. Он поднимает взгляд и видит маленькие рыжие цветочки в ее волосах, — совсем как те лепестки, что он находит в своей кровати. Его передергивает. — Ты все-таки решил пойти на Сабзеруз? — спрашивает она с надеждой, перебирая пестренький букетик сумерских роз между пальцев. — Нилу будет исполнять танец Сабзеруза. Уверена, зрелище будет прекрасное. — У меня свои дела, — прочищает горло. — К тому же, я никогда не питал нежных чувств к малой властительнице… Кусанали. Каждому свое, впрочем. Аиша грустно кивает головой, и он вдруг спрашивает: — Послушай, тебе не кажется, что этот день имеет…определенные странности? Она удивленно хлопает ресницами, смотря на него с неуместным, кажется, сочувствием: — Ты выглядишь уставшим, что-то случилось? — Нет. И она не верит, потому что уголок губ растягивается скептически, но решает не продолжать диалог. Голос у него с хрипотцой, и, верно, говорить ему тяжело, так зачем пытать человека? — Ну, тогда…удачи тебе. И он кивает, смотря вслед полам ее платья, легким и воздушным, и чувство недосказанности витает вокруг него, а ее уход оставляет шлейф неловкости. Она уходит, а горло саднит все сильнее. Аптечная лавка — вот куда ему нужно. И аль-Хайтам решает почему-то пойти не как обычно, а длинным путем: быть может, какое-то наваждение, связанное со странным чувством, что преследует его с самого утра назойливым комаром? Это чувство — одна неровная плитка на идеальной улице, криво висящая на самом видном месте картина. Это чувство — бельмо на глазу. Жить вроде не мешает, но одно его присутствие неумолимо заставляет глаз дергаться. Аль-Хайтам замирает на месте, слыша обрывок разговора за спиной. — О чем бишь я? А, так вот, говорю, странная нынче зараза появилась. И снова это дрянь проедает плешь в мозгу, потому что он поклясться Академией может, что слышал эти слова совсем недавно, будто вчера. Будто. Он прислоняется к пошарпанной стене неподалеку от двух мужчин. — Какая еще? И в голове возникают смутные образы. Что-то про цветы и кровь как будто бы. Он чувствует подступающий к горлу саднящий ком. — Ну, а дальше он все кашлял и кашлял этими цветами, кашлял и кашлял, хоть букет собирай, — рассказчик сплевывает, — ну и помер на днях. Задохнулся. Аль-Хайтам заходится кашлем громко, чуть сгибаясь и едва не выплевывая легкие, и собеседники косятся на него со страхом и презрением, как на прокаженного, а он и подумать не может ничего, потому что каждый вдох требует титанических усилий, и каждый раз воздуха не хватает, потому что каждый вдох обрывается новым приступом, словно порочный круг. Когда все заканчивается, от мужчин не остается и следа, и аль-Хайтам, отнимая ладонь от рта, даже не смотрит на нее, зная, что увидит кровавые бусины. Кашель, кровь и цветы. Кровь, цветы и кашель. Все это слишком странно, как и дежавю. Аль-Хайтам встряхивает головой, отгоняя прочь ненужные мысли. Такими темпами он начнет бояться каждого столба. Глупость несусветная. Путь домой кажется ему дорогой на эшафот, и что-то на подкорках разума упорно тянет его прочь, упорно твердит свернуть, пойти куда-нибудь еще, но аль-Хайтам стал хорошим исследователем не потому вовсе, что слушал каждый раз то, что говорит ему его бессознательная, инстинктивная часть. Он не устал вовсе за день, но спать почему-то хочется неимоверно, и веки чугунными воротами тянутся вниз. Горло обжигает пламенем. Ему тяжело заснуть. Бип.