Праздник цветов

Он просыпается с трудом, будто и не спал вовсе. Во рту привкус крови, и первым, что он видит, становится красное пятно на подушке. Он рассчитывал, что отвар из сахарков подействует за ночь, но вся грудь полыхает изнутри, и подняться на кровати тяжело — все тело кажется если не каменным, то одеревеневшим как минимум, и комната кружится каруселью перед глазами. На то, чтобы опустить ноги на пол и окончательно прийти в себя уходит три попытки. Ему требуется еще четыре, когда он видит рыжие лепестки на подушке. Мусор с улицы? За окном гудит вечно бодрствующий город, и аль-Хайтам поднимается с постели, чтобы открыть окно. Свежий воздух чуть очищает разум, и он вдыхает полной обожженной грудью, чтобы вдруг почувствовать, как к горлу подступает тошнота. За окном гудит вечно бодрствующий город, торговцы поставленным голосом перебивают друг друга, рекламируя свои товары, откуда-то негромким фоном играет музыка. Сумеру задыхается на поводке у Академии, но запрещенная ею жизнь цветет стойким плющом, когда взор мудрецов направлен в сторону чего-то более возвышенного, чем простолюдины. За окном гудит вечно живой Сумеру, а аль-Хайтама придавливает будто прессом к полу, и он обрушивается на колени и упирается руками в пол, чувствуя мерзкий, тошнотворный ком в горле. Он снова заходится проклятым кашлем, вдыхая рвано, сдавленно, хрипло, потому что что-то мерзкое перекрывает дыхательные пути, душа его изнутри. И он не пугается даже, чувствуя инородный предмет в глотке, потому что некогда. Аль-Хайтам ослабевшим кулаком стучит по груди, пытаясь помочь себе хоть как-то, но васе тщетно, и глаза заволакивает черным туманом. Нечто с тихим шлепком падает на пол, и он снова может дышать. Цветок. Рыжий окровавленный цветок. Такой маленький, с множеством аккуратных лепестков, и красные бусины смотрятся на них как-то по-особенному красиво, блестя в свете утреннего солнца. Аль-Хайтам смотрит на него неотрывно, и все, что он знает и знал о медицине и болезнях, все, что он читал в Академии и за ее пределами, все это рушится под тяжестью этого крохотного цветка, и на пепелище остается только он, аль-Хайтам, и маленькое рыжее солнце с кровавыми лепесточками. Если это не конец, то что? Он садится, мелко трясясь в лихорадке, но не успевает и вдохнуть нормально. Его рвет на пол. Ну вот, еще и убираться придется. Он не хочет оставаться дома. Подбирает цветок с пола и вытирает кровь. Раннее утро одето остатками тумана и сна, но улицы вновь полны этой радостной бурной жизни, хотя признаков грандиозного Сабзеруза все еще нет. Скорее всего, в праздник вовлечен лишь Большой Базар. Ему даже чуть-чуть интересно взглянуть, но это было бы неправильно. Сабзеруз? Снова? — Привет, — Аиша вырастает будто бы из земли рядом с ним, но он почему-то знал, что она появится. — Здравствуй, — кивает, машинально теребя в руках крошечный цветок. Такой же, как те, что вплетены в ее волосы. — Ты такой бледный, — она сочувственно склоняет голову набок, — что-то случилось? Она ведь уже спрашивала, нет? На ней легкое платьице с цветочным узором, подходящее под Сабзеруз как нельзя лучше. То платье, что кажется ему знакомым, как его собственная комната. — Все в порядке. Она не верит, и по ее лицу это видно. Но она не задает лишних вопросов. — Ты все-таки решил пойти на Сабзеруз? — спрашивает с надеждой, перебирая пестренький букетик сумерских роз между пальцев. — Нилу будет исполнять танец Сабзеруза. Уверена, зрелище будет прекрасное. Он медлит. Молчит, смотря ей в глаза. — Нет, думаю, нет. У меня есть некоторые дела. К тому же…впрочем, не важно. Аиша грустно кивает и вдруг замечает цветок в его руках. — Ой, это же календула, — улыбается, — тебе нравятся эти цветы? Он их ненавидит. — В них есть определенная красота, пожалуй, — пожимает плечами. Хорошо, что он протер эту дрянь от крови. — Это мои любимые цветы, — ей, кажется, понравился ответ. Аль-Хайтам зачем-то протягивает ей несчастный цветок, а она почему-то улыбается еще ярче. — Возьми. — Правда? — она крутит календулу в руках, но стебелек у нее маленький совсем, поэтому она может лишь воткнуть его под заколку в волосах. — Спасибо тебе. Да не за что, в общем. — Ну…раз ты не идешь на Сабзеруз, то мне пора, наверное. Удачи тебе. Он говорит «спасибо», но не уверен, что она, растворившаяся в толпе, слышала. Аль-Хайтам смотрит вслед полам ее легкого платьица и думает, что, может, стоило бы сходить? Разнообразия ради. И в голове звучит это мерзкое наставление от внутреннего голоса, наставление, как от надменных мудрецов академии, протяжное, полное собственного превосходства, такое, от которого хочется содрать кожу. Наставление, такое смутное, непонятное, которое он и разобрать не в силах. Аль-Хайтам морщится. Он не знает, есть ли смысл покупать отвар из сахарков, если он кашляет цветами, но возвращаться домой ему не хочется. Впрочем, и улицы города пышут этим странным чувством, вызывающим оцепенение где-то внутри, этим бельмом на глазу, которое кажется очевидным, как день, но до которого он все не может дотянуться, не может понять, что же, ради Тейвата, не так. Он идет не как обычно, а длинным путем, но ощущение такое, что он всегда только так и ходил. — О чем бишь я? А, так вот, говорю, странная нынче зараза появилась. Обрывок разговора резко заставляет его искренне захотеть оглохнуть. Раздражение разгорается в изнывающей болью груди, как раздражение от заевшей пластинки, что повторяет и повторяет, повторяет и повторяет, повторяет и повторяет одно и то же. Но почему? — Однажды вот проснулся простывший. Ну, кашель там, горло болело, лихорадило малость, сам понимаешь. А потом вдруг раз — и начал кровью с цветами кашлять… Кровь и цветы. Аль-Хайтам будто прирастает к месту. — … Этот только и болтал что о какой-то Мадине… Влюбился, что ли? Он титаническим усилием сдерживает приступ кашля, едва не давясь, потому что привлекать внимание не хочется вовсе. Ему нужно домой. Улицы города пышут этой бурной жизнью, медленно перестраиваясь на вечерний, более спокойный лад, но островки цветов все еще всплывают тут и там, пока он бродит по городу, размышляя. Ему нужно домой, но домой не хочется почему-то, как будто божественное наваждение мешает его ногам встать на правильный маршрут, и он все ходит вокруг, кашляя в кулак и стараясь не обращать внимание на жжение в груди. Кровь, цветы, кашель. Что это может означать, и как все это связано с…как там сказали? «…болтал что о какой-то Мадине… Влюбился, что ли?» Рыжие календулы, кашель, кровь. Даже если предположить, что все это было связано с некоей Мадиной, то…все равно не сходится. Аль-Хайтам никогда не влюблялся. Бессмысленная зацепка. Он не устал вовсе за день, но спать почему-то хочется смертельно, и веки чугунными воротами тянутся вниз. Рыжие календулы, кашель, кровь. »…Ой, это же календула…это мои любимые цветы…» Рыжие календулы, кашель, кровь. Аиша? Аль-Хайтам резко распахивает глаза. Бип.