Праздник цветов

Рыжие календулы, кровь, кашель. Аиша? Аль-Хайтам открывает глаза, и усталость стучит в висках военными барабанами. Он открывает глаза с чувством, что прожил как минимум десять жизней, потому что в голове откуда-то столько однообразных, почти одинаковых воспоминаний, как будто его заставили прожить один и тот же день великое множество раз. И осознание накатывает бешено стучащим сердцем, как обычно бывает, когда в исследовании наконец найден последний кусочек паззла, что соединяет все тезисы и зацепки воедино. Дежавю. Он садится на кровати, и неприятный соленый привкус в горле тотчас чувствуется особенно отчетливо. Аль-Хайтам запускает пальцы в волосы, массируя голову. Слишком…сложно. Слишком несуразно, необъяснимо, ненаучно. Он впервые чувствует себя беспомощным, не в силах объяснить происходящее, дать оценку и выдвинуть гипотезу. Он кладет руку на горло, чуть сдавливая, будто бы это может унять мучительное жжение. Груз воспоминаний ложится на плечи тяжеленной гирей, и дышать становится еще тяжелее. Ему…не то, чтобы страшно. Пожалуй, мыслей в голове слишком много, чтобы вычленить хоть какую-то определенную эмоцию, и аль-Хайтам сидит, перегруженный, чувствуя сбой системы. Сколько таких дней он уже прожил? Три? Двадцать три? Однообразные дни сливаются в одну серую безысходную кинопленку с привкусом крови, и он не может понять, что было вчера, а что — позавчера, и знает только, что он ничего не знает. Он не знает, что лучше: не понимать, что происходит, или не понимать, как это возможно и как быть. Сладкое незнание кажется ему желаннее манны небесной и всей мудрости, что может даровать Академия, ибо теперь, зная ответ на терзающий его вопрос, добравшись до того самого «бельма на глазу», он понимает, что уверенным шагом двигался к пропасти. За окном гудит вечно бодрствующий город, торговцы поставленным голосом перебивают друг друга, рекламируя свои товары, откуда-то негромким фоном играет музыка. Сумеру задыхается на поводке у Академии, но запрещенная ею жизнь цветет стойким плющом, когда взор мудрецов направлен в сторону чего-то более возвышенного, чем простолюдины. У аль-Хайтама нет оснований полагать, что, выйдя на улицу, он застанет новый день, а не в сотый раз повторяющийся старый, но когда он пытается подняться с кровати, то понимает, что вряд ли вообще сможет покинуть комнату. Рыжие календулы. Рыжие календулы, предвестники смерти, конца света и еще Архонты знают чего, проклятые рыжие дряни снова ползут по гортани вверх, и тошнота снова занимает собою весь мир. Он прижимается лбом к собственным коленям, задыхаясь, и чувствуя во рту лепестки, думает, что Дендро Архонт может и проклинать. Аль-Хайтам почти полностью обессиливает, не успевая подняться с кровати. Руки запачканы в крови, и на бледной коже алые разводы смотрятся неестественно ярко. Рыжая календула смотрит насмешливо с пола, и он наступает на нее, вымещая…злобу? Отчаяние? Он смотрит в сторону окна, за которым жизнью бурлит вечно бодрствующий город, и в один момент ему становится все равно, что именно происходит. Исследовательский запал, — если он и был, — забивается, поджав хвост, в глубины сознания, ибо теперь, когда на чашу весов возложена его собственная жизнь, ему плевать совершенно. Единственное, что ему интересно — как не сдохнуть в ближайшие дни. Аль-Хайтам — человек-личная выгода, и сейчас его главная выгода — выжить. Он не дурак, да и в биологии кое-что понимает, а потому не может не прийти к выводу, что за цветами пойдут соцветия, а потом букеты, а потом…да кто его знает? Может, земля? То-то забавно будет плеваться черноземом, а? Он обрушивается обратно на кровать, вытирая кровь о простыни, и проваливается в сон. Вокруг царит полумрак, когда он вновь открывает глаза. Сегодня он уже не сможет пойти на Сабзеруз. И сейчас, когда единственным выходом из безвыходной ситуации кажется треклятый Сабзеруз, эта мысль кажется ударом ножа в сердце. Может, вся эта Сансара — какое-то наказание за его поступки? Вроде того, когда боги пытаются поставить грешника на путь истинный? Бред какой, о, Семеро. Он проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть все, что нахлынуло за день. Не выходит. Бип. За окном гудит вечно бодрствующий город, торговцы поставленным голосом перебивают друг друга, рекламируя свои товары, откуда-то негромким фоном играет музыка. Сумеру задыхается на поводке у Академии, но запрещенная ею жизнь цветет стойким плющом, когда взор мудрецов направлен в сторону чего-то более возвышенного, чем простолюдины. Рыжие календулы, кровь, кашель, Сабзеруз, Аиша. Аль-Хайтам просыпается. Голова болит, тело почти не слушается. Не стоило так долго спать, хотя вряд ли было решение получше — если в такой ситуации вообще может быть хорошее решение. Обожженный булыжник все еще прижат с божественной мощью к груди, но это больше не удивляет и не разочаровывает — такова обыденность, привычный порядок вещей. Удивляет лишь то, как невозможное становится обыденностью за, по сути говоря, один день. И не важно вовсе, что один день повторяется Бездна знает сколько раз. Оцепенелый, он медленно поднимается с кровати, и неприятные мурашки импульсом тока проходят по всему телу. — Ты все-таки решил пойти на Сабзеруз? — спрашивает с надеждой, перебирая пестренький букетик сумерских роз между пальцев. — Нилу будет исполнять танец Сабзеруза. Уверена, зрелище будет прекрасное. Аль-Хайтам не задумывается ни на секунду: — Мне было бы интересно посмотреть. Смена обстановки не помешала бы, полагаю. И это неправда, но он говорит то, что нужно. Рыжие календулы в ее волосах почти заставляют его вздрогнуть. Аиша почти физически светится счастьем, и улыбается как-то по-особенному ярко, будто бы оживает сразу, хотя выглядит она уставшей. — Это замечательно! То есть, — она прочищает горло, одергивая себя, — то есть…праздник правда должен быть великолепным! Аль-Хайтам чувствует, как уголок его губ едва заметно тянется вверх. — Я думала…может, ты был бы не против пойти со мной? Я имею в виду…вдвоем ведь веселее? — Спасибо, — он кивает, — за предложение. И она едва не подскакивает на месте, и кажется, что она сейчас же завизжит так по-детски громко и бессмысленно, завизжит от восторга, и зрелище это умилительное, правда. Может, не так уж это все и плохо? — Только вот, — Аиша вдруг хмурится, — ты такой бледный… Ты уверен, что хочешь пойти? Тебе бы лучше отдохнуть… О, нет, только не начинай, во имя всего святого. — Я в порядке, — отрезает почти резко и корит себя немного, — ничего серьезного. — Тогда…идем? Праздник уже начинается. И почему-то рядом с ней горло не так уж и дерет, а пламя в груди становится блеклым, и дышать сразу легче, будто с шеи снимают наконец-то висельную петлю. Может, он все делает правильно? После яркого света улицы Большой Базар кажется погруженным в полумрак, но аль-Хайтам отмечает, что в этом году фестиваль действительно выглядит почти грандиозно: аккуратные прилавки украшены сплетенными лозами, пестрота самых разных цветов отдается яркими бликами в глазах, и глаза разбегаются. Постарались на славу, пожалуй. — В этом году, — с гордостью заявляет Аиша, — организацией занималась семья Хомаяни. — Да, я слышал об этом. Действительно, живописно, совершенно не в духе Академии. Мне нравится. И они прогуливаются по Базару, а он почти не говорит ничего — лишь слушает ее, и в этот раз она не кажется вовсе назойливой. Аль-Хайтам наслаждается возможностью дышать, как в старые добрые, и впервые за гряду серых мучительных дней Сансары он чувствует хоть какое-то облегчение. Может, стоило сразу пойти с ней? И не было бы тогда всего этого путешествия в пучины мучений? — Правда? Аль-Хайтам пожимает плечами, взвешивая тщательно ответ. Окидывает беглым взглядом Базар, смотрит на ее светящееся детской радостью лицо и сияющие глаза. — Да, это…интересно. — пауза. — А тебе? Аиша с энтузиазмом кивает. — Я ждала этого с момента прибытия сюда, — она смотрит в сторону огромной сцены, уставленной цветами, — но больше всего я жду танец Нилу. Он кивает. Большой базар бурлит этой праздничной жизнью, и цветы, цветы, цветы повсюду, целые моря цветов вокруг: красные, белые, желтые, фиолетовые и…рыжие. Аль-Хайтам чуть мрачнеет, потому что рыжий отдается колючим комом в глотке. Кровавые разводы вспоротого неба стекают на город, а они молча сидят на лавке возле Базара, и в Аише не осталось и следа того детского восторга, что был в самом начале. — Поверить не могу, — сокрушается, — что они взяли…и отменили танец! Проклятые мудрецы, проклятая Академия…ой, — Аиша испуганно осекается, вскидывая голову, — прости, я не хотела. — Не стоит. Я предполагал, что нечто подобное может случиться. И все же, мне жаль. Она поджимает губы и давит улыбку. — Спасибо. И снова молчание. Он чувствует почему-то, что она напряжена, будто хочет чего-то, но решиться не может, боится будто бы, и посматривает на него украдкою, прикусывая задумчиво губу. — Ты хочешь что-то сказать? — он решает помочь, и говорить пытается как можно более мягко, чтобы не спугнуть. День близится к концу, и аль-Хайтаму словами не передать это мучительное ожидание неизвестности завтрашнего дня. Будет ли он вообще, впрочем? Может, этот диалог как-то повлияет на саму судьбу? Как там говорят? пути божественные неисповедимы? — Я? — она вздрагивает. — Да…да. Он поворачивается к ней всем телом, скрещивая руки на груди и слушая внимательно, а она краснеет и отводит взгляд. — Я…на самом деле…ты ведь догадываешься, почему я тебя позвала? Да, смутные догадки у него есть, ибо поведение ее слишком красноречиво, и скрывать эмоции она не умеет совсем, но он решает не высказывать это вслух. — Не совсем. Она сокрушенно стонет. Выдерживает паузу, заламывая руки, и резко выдыхает. — Ну…дело в том, что…на самом деле… Нет, я понимаю, что мы знакомы совсем немного, и вряд ли я имею право говорить что-то такое, но…надеюсь, ты меня поймешь. Ей страшно. Настолько, что он этот страх чувствует в собственной груди. — Не бойся, — пусть суховато, но он никогда не умел поддерживать и успокаивать. — Ну…понимаешь, — она чуть приободряется, но в глаза ему не смотрит, словно увидит в них собственную смерть, — дело в том, что у меня…ты очень мне нравишься, и…прости. Тишина звенит в ушах. Он догадывался, да, он знал, что она хочет сказать, но…вот оно — решение всей его проблемы, лежит на поверхности в области протянутой руки, а он только сейчас видит его. Все было так просто, а он, занятый проклятыми календулами, погруженный в безысходность на грани отчаяния, не мог провести простое вычисление и…понять? Аль-Хайтам смотрит на нее, чувствуя, как брови ползут чуть вверх, и лицо у него, верно, такое глупое в этот момент, что ему стало бы стыдно, посмотри он на себя со стороны. Он всегда контролировал свои эмоции, каждый жест и вдох, а сейчас позволил себе потерять хватку. Впрочем, все это можно списать на его состояние — в голове зыбучий туман, и силы сейчас не те, что до бесконечного Сабзеруза, да и постоянная тень Смерти, что ходит по пятам, уверенности не прибавляет ни на унцию, увы. — Прости, я знала, что не стоило этого говорить, — бормочет, испуганная выражением его лица, — забудь, просто забудь. Он прочищает горло, чувствуя, как всемирная усталость взваливается на его плечи. — Нет, — качает головой, — дело не в этом. — А? Он вздыхает, сжимая переносицу большим и указательным пальцами. — Не стоит воспринимать это на свой счет, — он замолкает, взвешивая слова, — я мало что смыслю в подобного рода отношениях, потому мне трудно дать ответ. Однако это не влияет на мое отношение. Лучшее, что он мог бы сказать в этой ситуации, не опускаясь до лирики и не звуча излишне сухо, но, верно, это не совсем то, что она хотела услышать, ибо на лице ее отображается весь спектр возможных человеческих эмоций за несколько всего лишь секунд. — Мне…расценивать это как «да»? Ей еще страшнее, чем раньше, и он отчасти корит себя, — совсем отчасти, — но он сделал все, что мог человек в его положении и состоянии. Ей страшно, будто бы ее жизнь висит на волоске, хотя страшно должно быть ему, потому что это буквально вопрос жизни и смерти. Если он правильно просчитал, разумеется. — Да. И ответ этот прорезает звенящую тишину, разрубает облегчением, и это видно по тому, как она обмякает и опускает голову, по тому, насколько менее напряженным становится воздух между ними. Аль-Хайтам смотрит на нее пристально, и самому ему становится легче намного, потому что тяжесть с груди исчезает наконец, и горло больше не чувствуется скопищем лезвий. Она неуверенно ерзает на скамейке, прежде чем податься ближе к нему, и аль-Хайтам выпрямляется инстинктивно, отдаляясь, но одергивает себя в последний момент. — Тогда…можно? Он не до конца понимает, о чем именно она спрашивает, но кивает все равно. Распахивает глаза шире, когда чувствует ее губы на своих, и не знает вовсе, что делать, потому что эта хрупкая девушка застала его, аль-Хайтама, врасплох вот уже во второй раз за вечер. Ему несколько мерзко чувствовать ускорение собственного пульса, и он не может понять, почему его телу нравится происходящее, но решает не думать пока о том, что недоступно его пониманию. Он пытается повторять за ней, все еще отстраненный, а она кладет руку ему на щеку, и он, — так уж и быть, — прикрывает глаза. Бип.