Праздник цветов

Сабзеруз, Сабзеруз, Сабзеруз, идет по накатанной, идет по накатанной, идет по накатанной, и с каждым днем ему все холодней, и с каждым днем лицо бледнеет еще на полтона, а вдыхаемый воздух кажется плотным, будто он и не воздух вовсе, а обычная вода, и аль-Хайтам капитаном тонущего корабля идет медленно ко дну вместе с судном. Сабзеруз катится колесом Сансары, хрустя его костями и размазывая по стенам, а он уже просто напросто устал и не злится даже — силы надо экономить. Открывая глаза в очередной раз, он точно может сказать, что этот Сабзеруз — последний. Нет, конечно, серая тина Сансары может катиться такими же темпами еще хоть миллион лет, но с окончанием именно этого Сабзеруза прервется и его жизнь. Аль-Хайтам не провидец, не гадалка и не медик, но ими быть и не нужно, чтобы знать, что любой организм, любая система истощается рано или поздно, что механизмы ломаются, свечи догорают, а рыжие календулы, рыжие предвестники конца, — вянут. И, если он не умрет сегодня, то это будет настоящим чудом. Даже если не сегодня, а, скажем, завтра — уже тянет на исследовательскую статью о теле, что способно функционировать за пределами человеческих возможностей. Встать с кровати особенно тяжело, поднять голову особенно тяжело, держать глаза открытыми особенно тяжело. Каждый вздох он зарабатывает честным рабским трудом, ибо легкие его, набитые рыжей дрянью, верно, сдаются. И что же дальше? Нет сил одеться, нет сил выйти на улицу, нет сил ни на что — есть только кровь, кашель и рыжие календулы. И аль-Хайтам лежит, снова буравя взглядом потолок, и каждая секунда прожитого дня бьет молоточком по темечку. Он что, умрёт прямо так? Как унизительно, о, Семеро, как унизительно. За окном гудит вечно бодрствующий город, торговцы поставленным голосом перебивают друг друга, рекламируя свои товары, откуда-то негромким фоном играет музыка. Сумеру задыхается на поводке у Академии, но запрещенная ею жизнь цветет стойким плющом, когда взор мудрецов направлен в сторону чего-то более возвышенного, чем простолюдины. » — Ты сталкивалась когда-нибудь с безвыходными ситуациями?» Аль-Хайтам с трудом поднимает руку, протягивая бледные холодные пальцы к потолку. Ему жаль будет расставаться с этим телом. » — Смотря…смотря что ты имеешь в виду. Любая ситуация может показаться безвыходной, но это не всегда так. Иногда из самой сложной ситуации можно найти простой выход.» Он усмехается насмешливо. Да уж, интересно было бы узнать, какой выход предложила бы Аиша, будь она здесь, если бы видела эту жалкую картину. В груди что-то ворочается неприятно. «—…Нужно бороться до конца, даже если не видишь смысла. Даже когда кажется, что все кончено. Какой вообще смысл жить, если ты не готов бороться?» Бред. Зачем бороться с неизбежностью? » — Борьба не бывает бесполезной, потому что даже если она не принесет пользы, ты все равно будешь знать, что сделал все возможное. И тогда сможешь сдаться без сожалений.» Слишком оптимистичные речи человека, который не был ни разу в ситуации, подобной его. К счастью, впрочем. Аль-Хайтам врагу бы не пожелал ничего и близко похожего. Однако эти слова, эхом раздающиеся в голове, оставляют за собой странный шлейф. » — Тогда…можно? Ему больше не мерзко чувствовать собственное стучащее сердце, и он чуть наклоняется к ней, прикрывая глаза, когда она накрывает его щеку своей ладонью, и открывать их не хочется. Ее губы мягкие и теплые, а он тянется к этому теплу, как будто оно есть искупление его страданий.» Он всю жизнь был одиночкой. Сколько себя помнил, всегда держался особняком, гордый и одинокий, и никогда не жаловался. И умрет он тоже…один? Город Сумеру никогда не спит, никогда не отдыхает и не замолкает ни на секунду, пестрея яркими цветами, разноперыми нарядами торговцев и местных и смеясь тысячью разных голосов с улиц и из таверн. Аль-Хайтам всю жизнь прожил одиночкой и эгоистом. И под конец жизни изменил лишь одному из этих принципов. Он не хочет умирать в одиночестве. Ему не страшно, да и за руку его держать не надо, пока он театрально произносит последние слова, но…ему хочется, чтобы кто-то запомнил его, чтобы он не исчез безымянной мухой. Глупое и эгоистичное желание, особенно учитывая Сансару. Он хочет, чтобы она запомнила его. Поэтому, преодолевая сопротивление измученного тела, выходит на улицу, захлестываемый волной очередного бесконечного Сабзеруза. — Ты все-таки решил пойти на Сабзеруз? — спрашивает она с надеждой, перебирая пестренький букетик сумерских роз между пальцев. — Нилу будет исполнять танец Сабзеруза. Уверена, зрелище будет прекрасное. — Да, я решил сменить обстановку на некоторое время, — и он снова дышит чуть легче, — может, ты не отказалась бы составить мне компанию? — Я? — Аиша переспрашивает почти испуганно, и на мгновение аль-Хайтам думает, что все потеряно, что сейчас она откажется, и свой последний Сабзеруз он проведет в кромешном одиночестве. Потому что ни к кому больше идти он не хочет. — Я…я с удовольствием! — и она светится счастьем, поправляя полы легкого платьица с цветочным узором, а его тело чуть расслабляется. — Только вот, — Аиша вдруг хмурится, — ты такой бледный… Ты уверен, что хочешь пойти? Тебе бы лучше отдохнуть… — Нет, — почти отрезает, — нет, ничего серьезного. И они снова идут на Большой Базар, и он снова слушает о Сабзерузе, но в этот раз прислушивается с особой жадностью, губкой впитывая каждый звук, срывающийся с ее губ. И снова с каждого прилавка на него смотрят аккуратно сплетенные лозы, а цветы тут и там всплывают яркими островками, и зрелище это простое, но красивое по-своему. — Тебе нравится здесь? — спрашивает он, поворачиваясь к ней. Аиша с энтузиазмом кивает. — Я ждала этого с момента прибытия! Здесь…даже красивее, чем я представляла себе. Но больше всего я жду танец Нилу — говорят, она прекрасная танцовщица. И аль-Хайтаму правда, искренне, жаль, что она не увидит этот танец. Кровавые разводы вспоротого неба стекают на город, а они молча сидят на лавке возле Базара, и в Аише не осталось и следа того детского восторга, что был в самом начале. Время идет слишком быстро, и где-то на задворках его сознания просыпается боязнь неотвратимости, будто каждая секунда — плитка на дороге к эшафоту. — Поверить не могу, — сокрушается, — что они взяли…и отменили танец! Проклятые мудрецы, проклятая Академия…ой, — Аиша испуганно осекается, вскидывая голову, — прости, я не хотела. — Не стоит. Я предполагал, что нечто подобное может случиться. И все же, мне жаль. Она поджимает губы и давит улыбку. — Спасибо. Его последний поцелуй кажется спасательным кругом, и он тянется к ней, приподнимая ее подбородок указательным и большим пальцами, чувствуя мягкость кожи. Аиша накрывает ладонью его щеку и жмется к нему, верно, пытаясь выразить весь спектр эмоций одним лишь поцелуем. Ему больше не мерзко чувствовать собственное стучащее сердце, и теплый огонек в груди искрится радостно, но будто бы с горьким привкусом языков. Аль-Хайтаму не хочется открывать глаза. Ее губы теплые и мягкие, и касания ее по-особенному нежные. Только раньше он этого не замечал. Когда Аиша разрывает поцелуй, он уже считает себя мертвецом. Они молчат какое-то время, сидя рядом, и он наблюдает за последними лучами солнца, прощально выглядывающими из-за гор. Аль-Хайтам — мышь в клетке. Мечется по железным углам в поисках спасения, но решетка слишком мала, чтобы выбраться, а единственная дверца упирается в глухую стену. Что ж…что еще ему остается? — Что бы ты сделала, если бы оказалась в безвыходной ситуации, зная, что умираешь? Он уже спрашивал нечто подобное, но то было вчера или позавчера, а сейчас ему хочется заполнить пустоту. Пускай и бессмысленным вопросом. Аиша неловко целует его плечо, прежде чем положить на него голову. — Ситуация совершенно безвыходна? Он молчит несколько секунд. — Ты искала выход, но, что бы ни пробовала, в конечном итоге неизменно возвращаешься к отправной точке. Она задумывается. — Если так, то…я бы, наверное, провела остаток жизни с близкими. С теми, кого я люблю. Значит, хоть что-то он делает верно. —Спасибо, — дышать становится невыносимо трудно, и ему хочется лишь одного: умереть быстро, не задыхаясь в лужах собственной крови. Аиша удивленно поднимает голову и смотрит ему в глаза. — За что? Я ничего не сделала. Он качает головой. Если бы она только знала. Она хочет что-то сказать, но в один миг лицо ее искажается. Разум заволакивает черным туманом. Смерть. Смерть?