La Douleur Exquise

Когда всё было сказано и сделано, и Тодороки шмыгнул носом в последний раз, Бакуго благодарил блядь за то, что всё это закончилось. Честно говоря, Тодороки не был таким раздражающим больным. По крайней мере, он не был таким раздражающим, как некоторые другие придурки. Он не скулил 24/7, как енотиха, он не требовал, чтобы его нянчили и баловали, как тупая рожа, и он не придумывал всевозможные отвратительно пахнущие домашние средства, как хвостатая. Правда, Тодороки был вполне терпим. Конечно, из-за его причуды создавалось впечатление, что его поразила чёртова чума. Конечно, ему потребовалось три дня только для того, чтобы иметь возможность стоять больше нескольких часов без головокружения. И конечно, он был недостаточно здоров, чтобы вернуться к занятиям, пока не прошла целая неделя. Но даже тогда, несмотря на то, насколько сильной была его болезнь, он не высказывал своих жалоб, пока мог этого избежать. Он не жаловался, что от яркого света болят глаза, и не дулся, когда Айзава сказал, что он не может заниматься интенсивными тренировками, пока полностью не восстановится. Он больше не замораживал случайно свою или чью-либо ещё комнаты посреди ночи. Он уважительно относился к другим, практически всё время носил маски, которые дал ему Бакуго, и даже дезинфицировал места общего пользования или предметы. Он пережидал свои страдания в почтительном молчании, именно так, как это нравилось Бакуго. В то же время больной Тодороки каким-то образом продолжал появляться повсюду. Раньше у него была удобная и общепринятая рутина пребывания в своей комнате в общежитии 95% времени. Он выходил в места общего пользования только для того, чтобы поесть, постирать и помыться. Иногда он баловал свою команду ботаников и занимался или тусовался с ними в общей комнате, но, кроме этого, он держался в стороне. Однако теперь казалось, что Тодороки постоянно был рядом. Слонялся ли он по кухне, заваривая обильное количество своего отвратительного имбирного чая, или заворачивался в многочисленные одеяла на диване, просто чтобы посмотреть дерьмовые фильмы с Деку, он просто всегда был рядом. Может быть, из-за болезни он слишком устал, чтобы спорить, или, может быть, это просто сделало его прилипчивым ублюдком. Бакуго не был уверен, но в любом случае, он ненавидел это. Конечно, он полагал, что может просто пойти в свою комнату, если не хочет иметь дело с половинчатым, но это было похоже на побег. Он был здесь первым. Пока Тодороки отсиживался в своей комнате, вдали от социального взаимодействия, Бакуго удобно обустроился в общей комнате. У него было кресло, которое он фактически считал своим собственным троном, учитывая, как часто он на нём сидел. Кухня была в основном его владениями, поскольку он был одним из немногих способных людей в чёртовом общежитии, когда дело доходило до готовки. Чёрт, половина его школьных принадлежностей и тренировочного оборудования тоже была здесь! Практически всё свободное от сна и учебы время он проводил на первом этаже этого здания. Так на хрена ему сваливать, когда внезапно ворвался Тодороки? Это была общая зона, сказал бы дерьмоволосый, если бы он упомянул об этом. Это означало, что всем им разрешалось использовать пространство по своему усмотрению, говорил он, так что Бакуго не мог жаловаться. Он, вероятно, продолжал бы говорить о том, что Тодороки никогда не поднимал шум или не отвлекал кого-либо от того, что они делали, так что какое это имело значение, если теперь он чаще торчал в гостиной? Бакуго умолял не согласиться – по его мнению, всё, что касалось этого проклятого половинчатого, отвлекало. Однако он держал это при себе, ему уже не нравился любопытный взгляд, которым Киришима одаривал его, и он не хотел усугублять ситуацию. Видит бог, дерьмоволосый слишком много читал о подобном дерьме, и Бакуго был не в настроении выслушивать нотации в ближайшее время. Поэтому он тихо сидел, кипя от злости, в своём любимом кресле перед телевизором. Они смотрели какую-то дерьмовую историческую дораму, в которой не было реального сюжета и которая на 99% была фансервисом. Она была глупой и, вероятно, исторически неточной, но это был тот вид бессмысленных сериалов, которым все они, как правило, предавались после тяжелого дня занятий и тренировок. Они могли обсуждать это, не беспокоясь о том, что пропустят какую-нибудь реальную историю, или могли просто отключить свои мозги и тупо наблюдать. Было поздно, все уже поужинали и сделали уроки на завтра. Большинство из них были здесь, хотя некоторые пошли спать, либо просто отдыхали в своих комнатах, либо легли пораньше. Бакуго тоже подумывал пойти, но в конце концов решил этого не делать. Хотя большую часть времени он был более чем счастлив рано ложиться и рано вставать, за последнюю неделю соблюдать этот график становилось всё труднее и труднее. По какой-то причине, даже если он ложился спать в своё обычное время, он заканчивал тем, что тупо смотрел в потолок, бодрствуя, должно быть, несколько часов. Ради всего святого, он не мог понять, почему, когда он должен был наслаждаться блаженным беспамятством, его мозг ни хрена не затыкался. Он закрывал глаза и надеялся, что темнота завладеет не только его зрением, но и мыслями, но вместо кромешной тьмы он видел проблески красного и белого, рассеянные в его сознании. Когда его не должно было сопровождать ничего, кроме тишины его комнаты, в его ушах раздавались звуки легкого смешка и мягкого «спасибо, Бакуго». Он лежал в постели и ловил себя на том, что сравнивает прохладу своих простыней с жаром маленького пламени, мерцающего на левой стороне его спины, когда он тащился по снегу несколько дней назад. Пиздец как отвлекает. В конце концов, после трёх дней этого дерьма, он полностью отказался от раннего сна. Вместо этого он стал оставаться в общей комнате, пока на него не навалилось какое-то подобие усталости. Придурки были довольны развитием событий, используя это как возможность заставить его больше играть в их глупые игры или больше тусоваться с ними. Как бы ему ни хотелось набить им морды, он просто фыркнул и смирился с этим. Он решил, что если проведет достаточно времени с этими идиотами, то их глупость утомит его настолько, что он быстрее уснёт. Вот если бы только причина его бессонницы не шаталась повсюду. – О-о, Шото-кун! Глаза Бакуго метнулись вниз, когда он раздраженно хмыкнул из-за того, что его прервали. Дерьмовый Деку и староста сидели на полу, а между ними втиснулся не кто иной, как двумордый. Это определенно была не очень хорошая идея – быть так близко и уютно прижиматься к нему, когда он всё ещё справлялся с последними приступами простуды, но ни один из них, казалось, не возражал. Нет, вместо этого они просто продолжали теснить Тодороки, который плотно завернулся в толстое шерстяное одеяло, которым постоянно пользовался с тех пор, как заболел. Тодороки, казалось, оно нравилось, если не сказать больше, учитывая, что он не переставал им пользоваться уже почти неделю. Бакуго с раздражением вспомнил, что когда Ашидо спросила его об этом, Тодороки объяснил, что на самом деле оно было дерьмового Деку. Его предложили ему на следующее утро после того, как он чуть не замерз на пятом этаже, и он с благодарностью принял его, сказав, что у него не так много собственных одеял. И, конечно, само упоминание о том, что Тодороки использовал его одеяло, всегда вызывало у Деку это отвратительно довольное и очарованное выражение. Прямо как выражение его лица сейчас. – Хм… Судя по всему, Тодороки едва осознавал это, лишь издав тихий звук подтверждения, когда его назвали по имени. Его глаза были закрыты, и он не мог видеть удивленное, но глупо счастливое выражение лица Деку, когда его голова опустилась на его плечо. На самом деле, в этот момент большая часть его веса приходилась на бок Деку, его голова болталась, когда он просыпался и засыпал. Он был похож на сонного кота, прижимающегося носом к тому, кто был ближе всех, требуя внимания. Это было почти мило. Стоп, что? – Шото-кун, ты устал? – Деку попробовал ещё раз, слегка подвинувшись, чтобы голове Тодороки было удобнее. – Можешь идти спать, если хочешь. – Я в порядке, – пробормотал Тодороки. – Ты уверен? Будет лучше, если ты ляжешь спать… – Действительно, спать в постели было бы гораздо удобнее, чем здесь, Тодороки-кун! – Иида вмешался, и Тодороки только застонал в ответ. – Здесь удобно. Дайте отдохнуть. – Я... хорошо, если ты так говоришь. – Кто же знал, что Тодороки окажется монстром обнимашек? – Прощебетал Каминари. – Холодные на вид всегда самые мягкие, – добавила Хагакуре, хихикая. Тодороки даже не пытался отрицать это, позволяя большей части своего веса опуститься на бок Деку. Дерьмовый Деку, с другой стороны, выглядел так, словно вот-вот взорвется от радости, от вида которого Бакуго затошнило. Боже, он мог хотя бы контролировать свои отвратительные влюбленные глаза, пока в комнате были другие? Он, например, не хотел быть свидетелем такого грубого разглядывания. – Эй, значит ли это, что Бакуго на самом деле большой любитель обнимашек? – Чего?! – Бакуго резко повернул голову, чтобы яростно уставиться на Киришиму. – Что за грёбаную чушь ты сейчас несёшь, дерьмоволосый? – О боже мой, – сказала Ашидо между отвратительными взрывами смеха. – Мне нужно это увидеть. – Бакуго! И обнимашки! Думаю, наступит конец света, чувак, – добавил Каминари. Бакуго решил, что прибьёт их всех. Может быть, он просто пошёл бы старомодным путём и сжёг бы всё общежитие дотла, пока они спали. Но в то же время это дало бы им время сбежать… Возможно, если бы он залил всё это место своим потом, он мог бы устроить взрыв, который мгновенно убил бы их всех. В фильмах это работало достаточно хорошо. Однако он не успел хорошенько поразмыслить о логистике убийства всего класса, как его вернул в настоящее крик. – Шото-кун! Немного вздрогнув, Бакуго снова посмотрел на пол, но у него перехватило дыхание от того, что он увидел. По-видимому, когда дерьмовые статисты были заняты тем, что дурачились и громко пытались действовать Бакуго на нервы, Тодороки всё это совершенно не трогало. Нет, этот ублюдок умудрился проигнорировать всю эту чертову суматоху и каким-то образом даже заснуть, блядь. То есть он буквально упал. Голова Тодороки, казалось, соскользнула с плеча Деку, и в своём бессознательном состоянии он не смог удержаться от того, чтобы не упасть на грёбаные колени Деку. Его ноги всё ещё были вытянуты перед ним, но теперь его голова и вся верхняя часть тела лежали поверх скрещенных ног Деку. Он практически полулежал на боку, прижавшись спиной к животу Деку, а его рука была зажата между его собственным весом и ногами Деку. Бакуго был ошеломлён этой сценой, хотя и не знал почему. Что-то во внешнем виде Тодороки задело его глубоко внутри. В отличие от его обычного опрятного вида, он выглядел довольно растрепанным с тех пор, как заболел. Тем не менее, Бакуго до сих пор не замечал масштабов этого. Его волосы были беспорядочно рассыпаны по бедру Деку, и красные, и белые пряди выделялись на фоне черных спортивных штанов. Его кожа была слегка покрасневшей, от щек до носа и даже шеи, а кожа вокруг глаз была немного опухшей, хотя это было заметно только на правой стороне. Его обычно мягкие, розовые губы были потрескавшимися, а по краям грозила потечь слюна. Но даже несмотря на то, каким неопрятным он выглядел, он выглядел на удивление… умиротворенным. Сон показывает нашу истинную невинность, скрытую за бременем повседневной жизни. Это было то, что Гончий Пёс сказал ему всего пару недель назад, во время одного из их сеансов. Бакуго ходил к психологу с первого курса, после того как его похитила Лига Злодеев. Это была идея Айзавы, сославшегося на то, что терапия пойдет ему на пользу после такого травмирующего события, но, конечно, Бакуго сначала отказался. А что? Всё равно это было глупо. У него не было никакой грёбаной травмы или какой-то другой ерунды, о которой болтали учителя. Ему не нужен был мозгоправ, чтобы сказать ему, насколько он уже облажался, или притвориться, что он знает, какой он. Всё это было тупо, с его точки зрения, и он не собирался идти. Потом был бой с Деку. Домашний арест сам по себе был дерьмом, но после этого Айзава был более чем убежден, что Бакуго нужно кого-то увидеть. Он даже угрожал снизить свои оценки, пока он не пойдёт, и хуй с ним, если Бакуго пойдёт на такой риск. Он бы пошёл на какие-нибудь дурацкие консультации, если бы это означало, что его геройский прогресс не замедлился. Поэтому он пошел к Гончему Псу. Через некоторое время даже ему пришлось признать: встречаться с школьным психологом не так уж и плохо. Гончий Пёс не пытался быть бесполезно сентиментальным или эмоциональным с ним, но он также не осуждал, когда Бакуго позволял собственной бесполезной сентиментальности взять над собой верх. Он позволил ему говорить о том дерьме, которое не давало ему покоя, в его собственном темпе. Он не пытался вложить слова в уста Бакуго, не пытался сделать вещи более странными или хуже, чем они должны были быть. Иногда они даже не говорили о его проблемах, если ему этого не хотелось. Иногда они просто болтали. Обычно их разговоры были о собаках и о том, как Бакуго действительно хотел завести каких-нибудь здоровенных, вроде мастифов или датских догов. В других случаях они говорили о школьных вещах, например, о глупостях, которые вытворяли его одноклассники, или о случайных сплетнях учителей, которые Бакуго втайне любил слушать. И время от времени, после особенно плохого дня, они вообще не разговаривали, и Бакуго наслаждался тишиной, которая накрывала его, как тёплое одеяло. Он предположил, что это было не совсем ужасно. По крайней мере, это было оправданием, которое он использовал, когда согласился продолжить сеансы в этом году, даже если они больше не были обязательными. Сон показывает нашу истинную невинность. В тот конкретный день, две недели назад, они говорили об одном из кошмаров Бакуго. В нём не было ничего конкретного, и он даже не мог толком вспомнить, о чем именно он был. Он только помнил запах пепла и нитроглицерина, забивавших его организм, помнил чувство удушья от рук, сжимавших его горло, помнил, как все, кого он знал, были покрыты кровью. Он не знал, что произошло, но он знал, что все они были мертвы, и это была его вина. После этого он не спал два дня. Гончий Пёс объяснил, как сны могут отражать всевозможные вещи, происходящие в нашем подсознании. Они могут отражать наши самые большие желания или наши самые большие страхи. Что касается Бакуго, он сказал, что, скорее всего, второе: его безграничный страх стать причиной гибели для окружающих. Гончий Пёс сказал это так быстро, с такой уверенностью, что это ошеломило Бакуго на добрую минуту. Его мысли мчались со скоростью мили в минуту, Бакуго потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Когда он, наконец, это сделал, то спросил, почему Гончий Пёс был так уверен, и ответ снова ошеломил его. Да сам факт, что ты с самого начала считал это кошмаром! Бакуго наблюдал, как разглаживаются морщины на лице Тодороки, пока он размышлял о том дне. Сон показывает невинность, да? В то время Гончий Пёс имел в виду обращение к личности Бакуго и к тому, как его воспринимали люди. Он всегда был груб во всех отношениях, странное скопление комплексов превосходства и неполноценности, беспокойства и самоуверенности, неуверенности и уверенности. Это сбивало с толку даже его самого и раздражало других, но он никогда не заботился о том, как это повлияет на окружающих. Однако чаще всего это проявлялось в том, что он совершал совершенно дерьмовые поступки, за которые он всё ещё медленно извинялся и которые компенсировал. Но помимо его подлинных проступков, было слишком много случаев, когда люди просто недооценивали его. От Лиги, пытающейся сделать его частью своего шоу уродов, до даже Профессиональных героев, которые шептались о нём и говорили, что он был не лучше злодея во время их первого спортивного фестиваля. Он ненавидел признавать это, и не признавал до тех пор, пока не прошли многочисленные сеансы с Гончим Псом, но это дерьмо повлияло на него. Разозлило его, вывело из себя. Напугало его. Он был невинен, сказал Гончий Пёс, во сне, где он не мог прятаться за грубыми фасадами или отстраненными словами. Он был вынужден встретиться лицом к лицу со своими истинными чувствами, когда был похоронен в бессознательном состоянии, и именно тогда он смог заявить о своей невиновности в словах, направленных на то, чтобы признать его виновным. Однако теперь, когда он наблюдал, как медленно поднимается и опускается грудь Тодороки при глубоких, успокаивающих вдохах, он увидел другой вид невинности. Морщины, которые обычно прорезали бледные черты лица Тодороки, исчезли. Его брови, как правило, были хотя бы частично нахмурены в сосредоточенности, раздражении, замешательстве или сразу во всем сразу. Сейчас, они были расслаблены, а обычно сморщенная кожа между ними стала гладкой. Нормальный изгиб его губ, который Бакуго только что принял за естественный, практически исчез. Напряжение, которое обычно сковывало его мышцы, растаяло, превратившись в ничто. Спящий Тодороки казался почти ребёнком. Его невинность была другой, потому что его бремя было другим. В чём именно заключалось его бремя, Бакуго не мог не задаться вопросом. Он знал кое-что из истории Тодороки, но недостаточно, чтобы по-настоящему понять его. Размышляя об этом, он даже не мог вспомнить ни одного раза, когда он действительно видел половинчатого расслабленным, не так, как сейчас. Не таким когда он был в общежитии, или когда он был на уроках, или даже когда он просто тусовался и веселился со своим маленьким отрядом ботаников. Даже когда он был вдали от всего этого семейного дерьма, своего дерьмового отца и ожиданий других людей от него, он никогда полностью не расслаблялся. В нём всегда была какая-то скованность, как будто он постоянно был на взводе и готов к тому, что что-то пойдет не так. Но здесь всё это исчезло. Свернувшись калачиком на полу с обмякшими мышцами и тяжелым дыханием, он выглядел еще более потерянным, чем когда-либо прежде. Для того, кто обычно выглядел так, словно у него на плечах был весь мир, выглядеть так… Что-то тянуло Бакуго глубоко в груди. Он не мог этого объяснить. Это был тот же самый эмоционально отсталый сопляк, который только сейчас учился общаться, не умел готовить, чтобы спасти свою жизнь, но в целом давал фантастическое грёбаное сражение. Это был ботаник, который делал глупые ошибки в домашнем задании по физике, потому что не уделял должного внимания, но мог указать на мельчайшие детали в сражении, чтобы обсудить с Бакуго. Это был Тодороки, чёрт возьми. Для Бакуго не имело смысла так переживать. Он не должен был так сильно беспокоиться о печали, которая, казалось, сопровождала каждый шаг Тодороки. Он не должен беспокоиться о том, хорошо ли Тодороки ест или спит, способен ли он позаботиться о себе, знает ли он, как это сделать. Чёрт возьми, он не должен был хотеть спрятать Тодороки в месте, где все бы его проблемы исчезли, чтобы осталась только эта невинность, которую так несправедливо отняли у него в юном возрасте. Он не должен был, но он хотел. – Ах, я, э-э, отнесу его в его комнату, – голос Деку нарушил тишину. Бакуго отвернулся, притворяясь незаинтересованным и опустил голову, пока Деку шаркал вокруг. Он осторожно поднял Тодороки, чтобы не разбудить его. Даже краем глаза Бакуго мог видеть предательские зеленые искры Деку, активирующего свою причуду, чтобы легче удерживать Тодороки. На гостиную будто было наложено заклинание – никто толком не разговаривал, за исключением нескольких бормотаний «спокойной ночи» и «приятных снов». Звонок лифта, прибывающего на первый этаж, разнесся по комнате, отдаваясь эхом в ушах Бакуго. Они молчали, даже когда услышали тихий щелчок дверей лифта, закрывающихся за парочкой. Только после того, как они услышали тихий рокочущий звук, указывающий на то, что лифт начал двигаться, кто-то заговорил. – Как думаете, когда Деку-кун признается? Конечно, это была Урарака. Бакуго поднял глаза, увидев, что половина класса смотрит на неё в замешательстве. – А? Что ты хочешь сказать… – Я сомневаюсь, что он это сделает, – сказал Иида, прерывая Киришиму. – Мидория-кун всё ещё слишком напуган. – Это правда, ква, – добавила Асуи. – Кроме того, я не уверена, что Тодороки-чан… – Стоп, стоп, стоп, подождите, – вмешалась Джиро. – О чём вы, ребята, говорите? Все трое переглядываются. – Влюбленность Деку-куна, – наконец сказала Урарака. – В Тодороки-куна. – Что?! В комнате воцарился хаос. Для некоторых из них это было очевидно. Конечно, дерьмовые друзья Деку знали, но некоторые другие тоже знали, например, Шоджи, Токоями и Сато. Даже Хагакурэ каким-то образом знала, что было тупо, она не замечала, как Оджиро сохнет по ней, как грёбаный идиот. Другие были в полном шоке, такие как Ашидо, Каминари и Яойорозу. – Яомомо, как ты могла не знать? – Обвиняющим тоном спросил Каминари. – Вы с Тодороки постоянно зависаете! – Ну, я, э-э, полагаю, но я никогда не замечал между ними никаких чувств, кроме дружбы! А я, ну, полагаю, я не так много разговариваю с Мидорией-саном… – Разве это не слишком очевидно? – Сказал Токоями. – Он помешался на Тодороки. – О да, у Деку-куна всё плохо. Я имею в виду, вы видели, как он смотрит на него? Без ума. – Не говоря уже о том, как часто они тусуются, они, типа, привязаны друг к другу. – О боже мой, ребята, одеяло… – Он должен признаться! – Внезапно защебетала Ашидо. – Они были бы супер милой парочкой! На долю секунды воцарилась тишина, и Бакуго молча заметил неловкий взгляд Асуи. – Ах, но я не уверена, что Тодороки-чан чувствует то же самое, ква. – Чтоооо? – Да, он не очень-то похож на романтичного парня, – добавил Шоджи. – Вы могли бы представить Тодороки на свидании? – Сказал Сато, хихикая. Проблема была в том, что Бакуго абсолютно точно мог представить его на свидании. Он был ебать как изолирован, так что все свои идеи о свиданиях он, вероятно, брал бы из дурацких фильмов, которые Деку и его друзья заставляли его смотреть после того, как они перебрались в общежитие. Даже тогда он понятия, блядь, не имел бы, что делать. Он ходил бы в кино, но засыпал бы на половине фильма. Он забронировал бы комнату в караоке-баре, но не знал бы и половины песен из трек-листов. Он бы попытался выиграть приз в игровом автомате в торговом центре, и даже когда у него это чертовски плохо бы получалось, ему было бы всё равно, потому что он тратил деньги Старателя. И даже тогда всё свидание было бы чертовски крутым. Подождите, какого хуя Бакуго думал об этом? – Я всё равно думаю, что им было бы хорошо вместе. – Они уже хорошие друзья, я уверен, что свидания не будут для них чем-то особенным. – К тому же, если мы говорим об опыте, Мидория тоже не похож на человека, который много встречался. – Это правда… Эй, Бакуго, вы друзья детства. Мидория когда-нибудь… – Я иду спать, – рявкнул Бакуго. Он практически спрыгнул с кресла. Стоны и жалобы позади него были чертовски громкими, но ему было всё равно, когда он топал к лестнице. Кого, блядь, волновало, встречался половинчатый с Деку или нет? Это были не их чертовы отношения, так какое им дело было копаться в этом дерьме? Кроме того, эти ублюдки не знали, что дерьмовый Деку уже пытался, и его… отвергли? Проигнорировали? Как бы они ни хотели это назвать, но Тодороки не принял его дурацких грёбаных чувств. Впрочем, он и не отрицал их. От этой мысли сердце Бакуго сжалось, а внутренности скрутило, когда он плюхнулся на свою кровать. Что за нахуй? Что заставило его чувствовать себя таким дерьмом? Глядя в потолок, Бакуго попытался представить Тодороки с таким же сентиментальным, влюблённым взглядом, который всегда был у дерьмового Деку. Но, как бы он ни старался, он просто не мог этого представить. Тодороки не был таким румяным и заикающимся, как Деку. Он не лебезил перед людьми и не восхвалял их до чёртиков. Он был спокойнее в проявлении своих эмоций, предпочитая действия словам. Потому что, несмотря на то, что все говорили о нём, Тодороки действительно проявлял эмоции. Просто он делал это по-другому, не так, как другие. За его стоицизмом скрывалась бомба замедленного действия в виде человека. На самом деле, для человека, обладающего ледяной причудой, Тодороки не был, блядь, холодным. Будь то случайный поджог книги, когда он смутился, или буквально замораживание Серо в сотнях фунтов льда, когда он злился на своего отца, он был чертовски разбит. Но помимо этого были более мягкие и сдержанные способы, которыми Тодороки выражал свои чувства. Он предлагал Яойорозу свою куртку, потому что её одежда снова порвалась, когда она создала что-то большое во время тренировки. Он использовал кредитку своего отца, чтобы помочь оплатить смартфон Урараки – помог, потому что она не приняла бы его, если бы он заплатил полностью. Он предлагал покатать инвалидную коляску Ингениума, когда приходил навестить его, но его руки устали, потому что он знал, как много это значит для Ииды. Но, когда он использовал свои слова, он говорил коротко и убедительно. Он не болтал без умолку, как Деку, и выбирал то, что говорил, с особой тщательностью и обдуманностью. Он также не злоупотреблял своими словами, следя за тем, чтобы всё, что он говорил, имело тот эффект, на который он надеялся. Внезапно разум Бакуго заполнил очень чёткий образ, словно самый ужасный паразит. Лёгкий ветерок, развевающий шелковистые двухцветные волосы, гетерохромные глаза, мерцающие невысказанной радостью, и розовые потрескавшиеся губы, изогнутые в нежнейшей из улыбок. – Спасибо, Бакуго. Он вскочил со своей кровати. Нет. Нет, нет, нет. Абсолютно, блядь, нет. Он ничего не чувствовал к этому двумордому ублюдку. Он не чувствовал к нему ничего, кроме ярости, соперничества и, редко, уважения. Может быть, он даже думал, что этот ублюдок не так уж плох в некоторые дни, когда он исправлял домашнее задание Бакуго по классическому японскому вместо того, чтобы толпиться вокруг своей команды ботаников. Тем не менее, «неплох» не приравнивалось к… грёбаной влюбленности? Но даже когда он пытался отрицать это, что-то закрутилось в его груди при одной мысли о Тодороки. Как будто всё внутри Бакуго кричало ему, чтобы он принял это. Отчаянное желание наполнило его тело и душу, приказывая ему выйти и найти Тодороки прямо сейчас. Оно хотело, чтобы он схватил Тодороки в свои объятия и никогда не отпускал, и боже, как он хотел сдаться и сделать именно это. Бакуго закричал в подушку. Нет! Такое дерьмо не должно было случиться с ним. Он был злым ублюдком, с которым хотели общаться только идиоты, а другие должны были бояться. Он был здесь, чтобы стать героем номер один и уничтожить конкурентов. Он был здесь, чтобы победить, сокрушить всех этих чертовых статистов и стать лучшим героем, которого когда-либо видел мир. Он был здесь не для того, чтобы, блядь, заводить друзей, не говоря уже о чувствах. Но, боже, разве это не было так приятно. Он ненавидел, как приятно было представлять спящее лицо Тодороки, расслабленное и невинное, как он никогда раньше не считал возможным. Он ненавидел, как легко было представить, как он сажает Тодороки к себе на колени в его любимом кресле в общей комнате. Он ненавидел, как колотилось его сердце при мысли о том, что Тодороки смеётся – по-настоящему смеётся, безудержно и весело. Такое зрелище редко кто видел. Может быть, он иногда посмеивался, но по-настоящему ли? Бакуго, наверное, мог сосчитать по пальцам, сколько раз он такое видел. Несмотря на редкость, сердце Бакуго воспаряло каждый раз, когда он слышал его – мягкий и мелодичный, как самая сладкая птичья песня. Блядь. Он на самом деле влюбился в Тодороки.