La Douleur Exquise

Когда 20 человек жили вместе под одной крышей, редко, если вообще когда-либо, было тихо. Теперь же, в темноте ночи 30 декабря, Бакуго практически чувствовал тишину, окутывающую его самого. Рождество наступило и прошло, и после него люди довольно быстро разъехались. Все один за другим уезжали из общежития, чтобы побыть со своими семьями до конца каникул, пока Бакуго не остался единственным. Он сам должен был уехать на следующее утро, но, несмотря на это, сейчас он не мог заснуть. Тяжело вздохнув, он заставил себя выбраться из-под теплого одеяла. Как бы ни было заманчиво просто лежать и пялиться в потолок до восхода солнца, он знал, что ему понадобится энергия на следующий день, если он собирается провести его со своими родителями. Было бы лучше избавиться от нервов, сделав что-нибудь, чтобы израсходовать энергию, чтобы он мог хотя бы попытаться поспать несколько часов, прежде чем отправиться домой. Прежде чем выйти из своей комнаты, он накинул футболку и схватил одеяло, чтобы накинуть его на плечи. Обогреватели в комнатах работали более чем хорошо, так что, даже встав с кровати, он чувствовал тепло. Однако в коридорах и местах общего пользования всегда было немного холодно, независимо от того, насколько сильно они выкручивали центральный термостат. Одевшись и держа телефон в руке, Бакуго толкнул дверь и вышел. Он блуждал по длинным коридорам шаркающими шагами, наслаждаясь тишиной этого места. Редко когда ему удавалось испытать такую тишину. Со всеми статистами, слоняющимися вокруг, всегда что-то происходило или кто-то разговаривал, независимо от того, какое время суток это было. Даже дома, при том, насколько громкими они с мамой могли быть, по-настоящему тихо никогда не было. Если они не кричали друг на друга, по крайней мере, был бы какой-то окружающий шум: машины, проезжающие снаружи, стрекотание сверчков, работающий телевизор. Всё, что угодно, лишь бы доказать, что в их доме были живые люди. Здесь, однако, ничего этого не было. Поначалу тишина была более чем немного тревожной, заставляя Бакуго чувствовать, что ему самому нужно заполнить пустоту. Он делал всё, что мог: включал музыку, кричал во время видеоигр или даже гремел кастрюлями, когда готовил. Однако даже при этом он не мог всё время заполнять тишину, и именно в такие моменты он действительно чувствовал, насколько удушающей она может быть. Вот тогда-то он и начал их слышать. Негромкие звуки сверху и вокруг него, отдающиеся эхом сквозь пустые стены. Если бы эта команда идиотов была здесь, один из них – наверняка, Каминари – начал бы нести чушь о призраках, общежитиях с привидениями или другом подобном дерьме. Как будто Бакуго верил в подобную чушь. Звуки, вероятно, были просто случайным шумом снаружи, таким как стук ветвей деревьев о стены или разговоры людей на улице. Тем не менее, какими бы случайными они ни были, Бакуго вскоре почувствовал, что успокаивается от этих звуков. Какими бы обыденными и мягкими они ни были, они сопровождали его в этих широких, роскошных коридорах. Поскольку весь свет включался с помощью детекторов движения, большинство мест в здании были тёмными, если только Бакуго не ходил туда. Их холодильник был почти полностью пуст, а телевизор в общей комнате почти никогда не включался. Звуки воды, наполняющей ванну, и его скользкие шаги по полу эхом отдавались в ванной теперь, когда рядом не было никого, кто мог бы их перекричать. Нигде в этом огромном общежитии не было никаких признаков жизни, кроме тех, что производил сам Бакуго, и таинственных звуков сверху, которые время от времени составляли ему компанию. Ему не нравилось признавать это, но они очень помогали. В конце концов, когда все уехали на праздники, Бакуго остался один. Ему было трудно оставаться одному – по-настоящему одному, когда вокруг абсолютно никого не было. Это было не то, что ему нравилось осознавать, не говоря уже о том, чтобы признаваться, и это было то, о чём он действительно начал говорить только после многочисленных сеансов с Гончим Псом. Вокруг него всегда были люди, начиная с его банды, которая боготворила его в средней школе, и заканчивая его любопытной семьёй и идиотами, которые настаивали на дружбе с ним. Ха, какими же они были тупицами, желая дружить с таким мудаком, как Бакуго. Однако когда эта мысль промелькнула в его голове, он практически услышал, как Гончий Пёс отчитывает его. Неодобрительно качая головой, он говорит какую-нибудь чушь вроде «такой вид самоуничижения подпитывает неуверенность, которая заставляет твой гнев вспыхивать и усугубляет твой комплекс превосходства» или что-то в этом роде. Боже, консультации иногда выводили его из себя, даже если он знал, что это помогало ему. Как бы больно это ни было, разговоры об этом дерьме в дерьмовом уютном кабинете Гончего Пса разрушили множество стен, которые он сам не осознавая воздвиг вокруг себя. Теперь он начинал принимать свои собственные слабости не как причины порочной неуверенности в себе, а как моменты, над которыми нужно работать лучше. Он заново открывал в себе язвительную, но общительную личность, которую ранее прятал под горой страха и амбиций. И самое главное, он начал открывать свои настоящие чувства к людям, которые так долго держал взаперти. Он мог признать, что сильная ненависть, которую он всегда испытывал к дерьмовому Деку, была (в основном) необоснованной. Он мог признать, что общение с Киришимой и остальными на Рождество сделало его счастливее, чем он мог ожидать. Он мог признать, что знал, почему у него голова шла кругом, а сердце тяжело колотилось в груди каждый раз, когда он видел… – Тодороки?! Бакуго не был уверен, что он ожидал увидеть, когда вышел из лифта в общую комнату, но это определенно был не тот знакомый вид блестящих красных и белых волос. – О, Бакуго. Нет, он не спал. Это правда был Тодороки, сидящий в почти полной темноте в их общежитии. Должно быть, он специально выключил весь свет в какой-то момент, так как датчики движения не сработали, даже когда Бакуго вошёл в комнату. Только слабое мерцание света от телевизора, включенного на какой-то случайный фильм с полностью убавленной громкостью, освещало лицо Тодороки. Он сидел в любимом кресле Бакуго, хотя этот факт пронесся мимо него в пользу шока, поселившегося в его сознании. – Какого чёрта ты здесь делаешь? – Выпалил он прежде, чем смог остановить себя. Тодороки, казалось, не возражал против вспышки гнева, просто пожал плечами, когда Бакуго вышел из оцепенения, чтобы включить одну из ламп. Однако он не включил их все. Этого было как раз достаточно, чтобы осветить угол общей комнаты, где стоял телевизор, в то время как остальная часть комнаты утопала во тьме, проникавшей из высоких незакрытых окон, окружающих их. При дополнительном освещении Бакуго обнаружил, что поражен тем, насколько усталым выглядел Тодороки. – Не мог уснуть, – в конце концов, сказал Тодороки. Мгновение они смотрели друг на друга, желая, чтобы друг у друга хватило смелости заговорить в странной, сбивающей с толку тишине, которая воцарилась между ними. Естественно, Бакуго первым прервал зрительный контакт и молчание. – Тц. Отведя взгляд, он направился на кухню, не сказав больше ни слова. Свет зажегся над ним, когда он вошёл, Бакуго попытался игнорировать ощущение глаз, сверлящих его спину, пока он думал. Он был так уверен, что был один в общежитии, даже если на самом деле редко выходил из своей комнаты, чтобы посмотреть, как уезжают одноклассники. Знал ли Тодороки, что он здесь? Должно быть, так оно и было, учитывая, каким громким он был последние несколько дней. Он полагал, что не так уж удивительно, что Тодороки всё ещё был рядом. В любом случае, они никогда не встречались друг с другом, если бы не уроки, потому что у них были такие разные графики приема пищи и купания. Это также объясняло случайные звуки, которые он слышал, и не было похоже, что Тодороки когда-либо активно искал его или что-то в этом роде, верно? ...носовой платок… Могу я позже зайти к тебе в комнату и отдать его тебе? Стиснув зубы, Бакуго чуть не уронил заварник на кухонный стол, когда потянулся, чтобы включить чайник. На самом деле у него не было плана, что делать, когда он спустится сюда, он просто думал, что может поиграть, потренироваться или что-то еще, пока не почувствует усталость. Теперь, однако, казалось, что он двигался исключительно благодаря мышечной памяти, когда понял, что вытаскивает две кружки и знакомый мешочек с сушеными желтыми цветами. Он молча заварил чай, чуть плотнее укутав плечи одеялом. Тодороки тоже ничего не сказал, но Бакуго не удивился, увидев, что эти двухцветные глаза пристально наблюдают за ним, когда он вернулся. В ту секунду, когда он начал идти, Тодороки с любопытством немного выпрямил спину. Он смотрел на две кружки в его руках всего секунду, прежде чем его глаза снова метнулись к лицу, его взгляд был умоляющим и предвкушающим. Но, несмотря на все его пристальные взгляды, Тодороки всё ещё казался озадаченным, когда Бакуго сунул одну из кружек ему в лицо. – На, – сказал он хрипло, гораздо мягче, чем ему хотелось бы. – Хм? Боже, Тодороки был идиотом. – Ромашка, – коротко объяснил Бакуго. – Помогает расслабиться и прочее дерьмо. Помогает уснуть. – О, – тупо сказал Тодороки, прежде чем протянуть руки, чтобы осторожно обхватить кружку. – Прос... спасибо. – Мгм. Бакуго устроился на соседнем диване, глядя на Тодороки поверх своей кружки. Парень стал дуть короткими, открытыми вдохами на свой чай, чтобы остудить его, хотя с его причудой это вряд ли казалось необходимым. Наверняка горячий чай не обжег бы его язык, если он мог выдержать настоящий огонь, да? Может и так, учитывая, как Тодороки отхлебнул его всего через пару секунд своих попыток охладить. – Вкусно, – тихо сказал он, лицо всё ещё частично закрывала кружка. Бакуго ничего не сказал, медленно отпивая свой и позволяя звукам их глотков наполнять комнату. – Так, – сказал он через несколько мгновений, – почему ты здесь? – А? – Тодороки удивленно взглянул на него, невольно опустив кружку себе на колени. – Я же говорил тебе, что не мог уснуть… – Я имею в виду, – перебил Бакуго, звуча более раздраженно, чем чувствовал, – почему ты всё ещё здесь, а не дома? Разве ты не должен быть со своей семьёй или кем-то ещё? Поджав губы, Тодороки отвернулся и вместо этого позволил своему взгляду зафиксироваться на углу кофейного столика. – То же самое могу сказать и о тебе, – уклонился он, и Бакуго закатил глаза. – Я уезжаю в 8, – сказал он, смутно отметив, что было уже за полночь. Отлично, пропали всякие надежды на восьмичасовой сон. – О. – Пауза. – Я уезжаю завтра вечером. Или, ну, сегодня вечером, наверное. Бакуго хмыкнул в знак согласия, но больше ничего не сказал. Там было что-то ещё, но если Тодороки не хотел говорить ему об этом, он не стал бы допытываться. Вместо этого он старался не думать о том, как странно, но и как правильно было снова оказаться рядом с Тодороки. Он пытался не обращать внимания на стеснение в груди и на то, как его пальцы дернулись, чтобы удержать половинчатого в своих объятиях. Он пытался не обращать внимания на румянец, заливающий его щёки при мысли о том, чтобы провести пальцем по шелушащейся, потрескавшейся коже розовых губ Тодороки. – Я не хотел ехать домой. Бакуго вырвали из мыслей внезапные слова, но Тодороки не заметил его испуга. – Или, скорее, я просто… наверное, я хотел провести как можно больше времени вдали от дома. Он сделал паузу, прежде чем внезапно поднял голову, чтобы посмотреть прямо на Бакуго. Его глаза потускнели, сияя необъяснимой стеклянностью, и от одного этого вида у Бакуго всё внутри скрутилось самым ужасным образом. – Думаешь, люди меняются, Бакуго? Это, безусловно, застало его врасплох, и ему повезло, что он не пил в то время чай, и не подавился им. Стиснув зубы, он опустил взгляд на свою кружку, размышляя. – Зависит от того, что они меняют, – медленно сказал он, пробуя почву. Глубокий вздох немного удивил его, заставив поднять глаза, он увидел, что Тодороки откинулся на подушки, его обычная резко прямая поза сменилась смиренной сутулостью. Он больше не смотрел на Бакуго, вместо этого уставился на противоположную стену отстранённым взглядом. Он выглядел измученным, и это было всё, что Бакуго мог сделать, чтобы не отставить их кружки и не схватить его в свои объятия прямо здесь и сейчас. – Думаю, люди могут, – наконец сказал Тодороки, его голос был настолько тихим, что его почти не было слышно. – Я верю, я правда верю... но иногда я задаюсь вопросом, не отдаю ли я ему больше чести, чем он заслуживает. Ему. Я не хотел ехать домой. Бакуго слишком хорошо знал, о чём именно, или, скорее, о ком, говорил Тодороки. Как он мог не знать? Это был единственный человек, который, вероятно, будет преследовать парня до конца его дней, как бы он ни пытался двигаться дальше. Времена года могли проходить, люди могли меняться, но страх и воспоминания никогда по-настоящему не исчезнут. – Она хотела приехать домой в этом году, – продолжил Тодороки. Было ясно, что он больше не говорил с Бакуго. Или с кем-нибудь другим, правда. У него не было слушателей, кроме постоянно растущего присутствия его собственных мыслей. Но, если бы это было то, что нужно, Бакуго с удовольствием позволил бы тихому парню пока побормотать. – Я... я ненавижу этот дом. Это не что иное, как место боли, страданий и плохих воспоминаний. После всего, она, наконец, обрела собственную свободу. Но она всё ещё хочет вернуться в то место, которое разрушило её в первую очередь? К мужчине, который разрушил её? Я знаю… Я знаю, она говорит, что это ради нас, что она хочет, чтобы мы снова попытались быть вместе, чтобы всё исправить, но я просто не понимаю. Как она может просто простить его за всё? Громко выдохнув, Тодороки низко опустил голову и поднял руку, чтобы грубо потереть лицо. Хотя и приглушенные, следующие слова были явно надтреснутыми и влажными, и от этого сердце Бакуго разбилось ещё немного. – Знаю, она говорит, что он изменился, и я хочу в это верить, но… Тодороки судорожно выдохнул и покачал головой, больше для себя, чем для кого-то ещё. – Извини, я не хотел выплёскивать всё на тебя. Я… я пойду спать. Спасибо за чай. Бакуго не был предназначен для этого. У него едва ли был доступ к своим самым глубоким эмоциям, не говоря уже о каких-либо знаниях о том, как справляться с эмоциями других людей. Тут должен быть кто-то ещё, например, Иида, или Яойорозу, или даже дерьмовый Деку, чтобы помочь разрядить ситуацию или утешить Тодороки, или в чём бы он ни нуждался прямо сейчас. Но не было никого, на кого можно было бы положиться за помощью. И даже если бы были, Бакуго хотел сделать это. Ни секунды не колеблясь, он сбросил одеяло с плеч и быстро подошёл и присел рядом с Тодороки. Взяв кружку из опасно ослабевших рук парня, он поставил её вместе со своей на столик рядом с собой. Это действие заставило Тодороки оторвать взгляд от своей руки и посмотреть на него с потрясенным любопытством, что остановило Бакуго всего на секунду. Но затем он увидел лёгкую припухшую красноту вокруг глаз Тодороки и блестящую влажность непролитых слёз на его радужках. Увидеть это было всё, что нужно, чтобы отбросить все сомнения. Не говоря ни слова, он наклонился и протянул руки. Подняв ногу, он уперся коленом в один из подлокотников, чтобы не упасть. Одна рука проскользнула под подмышкой Тодороки и легла ему на спину, а другая обхватила его щёку. Он оставил её там на мгновение, удерживая влажный взгляд Тодороки своим собственным, прежде чем запустить пальцы в двухцветные волосы. Лёгким нажатием он подтолкнул Тодороки к тому, чтобы он прислонил голову к шее Бакуго, позволив ему уткнуться всем лицом в изгиб его плеча. – Ты в порядке, – тихо пробормотал он. Тодороки напрягся в его хватке, и на секунду Бакуго испугался, что он зашёл слишком далеко. Он не был любителем слов, поэтому подобные действия казались ему лучшим выбором. Однако он не подумал о том, какой может быть реакция Тодороки, не подумал о том, как он может отреагировать на подобное прикосновение. Боже, может, ему было неприятно, но он не знал, как это сказать. Бакуго как раз собирался отстраниться и извиниться, дать оправдание внезапной… хватке? Объятиям? Что бы он ни сделал. Но как только он начал двигаться, две дрожащие руки обхватили его за талию и слегка потянули. Выдохнув, Бакуго немного усилил хватку, и это было всё, что нужно Тодороки. Он на самом деле не плакал, не в обычном смысле этого слова. Он не стонал и не хныкал, как плачущие люди в фильмах. Икота и рыдания не сотрясали его тело с такой силой, и он не шмыгал носом, как дерьмовый Деку, когда плакал, что было практически всегда. И правда, со стороны, Тодороки мог выглядеть вполне нормальным, если не немного уставшим. Но отсюда Бакуго мог чувствовать сильную дрожь и дыхание Тодороки, когда он пытался сдержать свои эмоции. Он чувствовал, как влага начинает просачиваться сквозь толстую ткань его футболки. Он чувствовал, как пальцы отчаянно сжимали его талию, будто это было жизненно необходимо. Бакуго хотел убить кого-нибудь, любого, кто мог бы заставить Тодороки чувствовать себя так в любой момент его жизни. Но вместо этого он лишь сильнее сжал хватку и зарылся лицом в шелковистые белые пряди волос. Они оставались так некоторое время. Могло пройти две минуты, могло и два часа. В любом случае, казалось, что прошло совсем немного времени, прежде чем Тодороки отстранился с прерывистым дыханием и ещё более неуверенной улыбкой. Однако он не сильно отстранился. Он был достаточно далеко, чтобы смотреть Бакуго в лицо, но достаточно близко, чтобы их носы почти соприкасались. Поза была невообразимо интимной, и Бакуго напрягся, чтобы удержаться от того, чтобы закрыть пространство между их губами. – Спасибо, Бакуго. Дыхание Тодороки обдавало его смесью трав и сладости, теплыми, успокаивающими вздохами с каждым словом. Ни один из них не сделал ни малейшего движения, чтобы отстраниться, и Бакуго стало намного труднее сдерживаться. – Ты в порядке, половинчатый? – Вместо этого спросил он, и это прозвище вызвало у Тодороки сладкий звонкий смех. – Да, – сказал он, медленно убирая руки с талии Бакуго. Пытаясь скрыть собственное разочарование, Бакуго последовал за действием и убрал руки от Тодороки, откинувшись назад, чтобы выпрямиться, прежде чем снова сесть на диван. Не говоря ни слова, он схватил кружки с журнального столика и протянул одну Тодороки, который любезно принял её. Пытаясь скрыть свой румянец, Бакуго сразу же начал пить чай, но только поморщился, когда он сделал глоток. – Остыл, – фыркнул он. – Давай сюда. Бакуго послушно передал кружку Тодороки, наблюдая, как тот осторожно держит её в левой руке. Мельчайшие частички света засияли на его ладони, когда он активировал свой огонь. Пока Бакуго наблюдал, как Тодороки осторожно подогревает его чай до той температуры, которую он считал удовлетворительной, он внезапно почувствовал, что мысленно перенёсся в предыдущие дни, когда был в комнате Тодороки после того, как парень всё заморозил. Он поймал себя на том, что почти поражен тем, насколько похожими казались эти случаи. Совместный чай после резких моментов уязвимости, уютная тишина, пронизывающая комнату, когда Тодороки находил утешение в присутствии Бакуго. Точно так же, как он в присутствии Тодороки. Знакомая сцена вызвала что-то болезненное в груди Бакуго, что-то, что он не мог выразить словами, как бы сильно ни старался. – Бери за ручку, дно горячее, – предупредил Тодороки, возвращая чашку, и Бакуго не смог сдержать смешок. – Я могу выдержать жар, – возразил он, хотя выслушал предупреждение и взялся за ручку. К его удивлению, его слова только вызвали ещё одну улыбку у Тодороки. – Думаю, ты прав. – Его глаза казались задумчивыми, не столько отстранёнными, как раньше, сколько полными нежности. – В конце концов, ты отнёс меня в тот день к Исцеляющей Девочке. Любой другой бы обжёгся. – Говоря это, Тодороки провел пальцем по краю своей кружки. – У меня так и не было возможности как следует поблагодарить тебя за это. – Ты уже много чего сказал, – фыркнул Бакуго, но Тодороки покачал головой. – Нет, правда. – Он сделал паузу. – Ты мне очень помог, больше, чем я мог ожидать. Я... спасибо. Правда. Бакуго прикусил язык. Было так много вещей, которые он хотел сделать и сказать в тот момент, но вместо этого он просто тихо сел и кивнул. Какое-то время они сидели в тишине, Бакуго бездумно смотрел приглушенный телевизор, в то время как Тодороки смотрел на него нервирующе пронзительным взглядом. Казалось, что он читает его, как открытую книгу, раскрывая все его завесы и копаясь, чтобы найти все его секреты. – Куда ты ходил на Рождество? Бакуго медленно оглянулся, но Тодороки всё ещё просто смотрел на него. – Шибуя, – ответил он в конце концов. – Дерьмоволосый сказал, что Рождество – лучшее в Токио, и он потащил меня тусоваться с ним и остальными идиотами. Не то чтобы мы действительно что-то делали, кроме как ели хренотень и смотрели на огни. – Мм. Отсутствующий взгляд вернулся в глаза Тодороки, и Бакуго мгновенно решил, что ему это не нравится. Это делало выражение его лица совершенно нечитаемым, как будто он заключал свои эмоции обратно в ледяную клетку, в которой они всегда были. – Киришима правда добрый, да? – ...да. – Бакуго старался говорить осторожно ровным тоном, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на то, о чём думал Тодороки. – Он кажется хорошим другом. – Наверное. – По словам Киришимы, они были «лучшими друзьями», и Бакуго солгал бы, если бы сказал, что ему это не нравится. – Ты мог бы сказать ему, если хочешь потусить, он бы с радостью пригласил тебя куда-нибудь. Что-то мелькнуло в глазах Тодороки, но это было слишком быстро, чтобы уловить. – Нет, нет, всё в порядке, я не это имел в виду. Я... в любом случае, я гулял с Мидорией весь день. Точно. Бакуго усмехнулся, хотя это прозвучало более чем натянуто, когда он расслабился на диванных подушках. Однако он поднял бровь, когда заметил напряженное выражение лица Тодороки. Его брови были нахмурены, губы поджаты, а челюсть стиснута, как будто он был погружен в дурные мысли. – Что, зависать с дерьмовым Деку не так весело, как ты надеялся? – Не думаю, что я хороший друг. Это застало Бакуго врасплох, его глаза расширились в замешательстве, когда он уставился на Тодороки, который в этот момент опустил взгляд на колени, отставляя свою теперь уже пустую кружку в сторону. – Я имею в виду, Мидория так много сделал для меня, начиная с первого курса. Ему никогда не нужно было вмешиваться в мою жизнь, но он всё равно вмешался, ради меня. Но даже сейчас я правда не понимаю, почему он так старается. – Тодо… – Он говорит, что мы друзья, и вот почему, но разве этого достаточно? Я имею в виду, каким другом это делает меня, если я не могу помочь ему так, как он помогает мне? – Эй, двумор… – Или то, как ты помогаешь мне, если уж на то пошло. У Бакуго перехватило дыхание, и Тодороки посмотрел на него своим умоляющим взглядом. – В последнее время я чувствую, что всегда каким-то образом оказываюсь в долгу перед тобой, и я правда не знаю, что я сделал, чтобы заслужить это… – Тодороки! Бакуго не почувствовал, что двигается, вообще не заметил этого, даже когда имя вырывалось из его горла грубым криком. Но внезапно он встал прямо перед креслом, упершись руками в подушку спинки по обе стороны от головы Тодороки. Это положение удерживало Тодороки на месте, когда он наклонился так, что их лица снова оказались рядом. Не просто близко, а ещё ближе, так что кончики их носов соприкасались друг с другом, и Бакуго мог видеть все мельчайшие детали гетерохромных глаз Тодороки. Он мог видеть, как серый цвет одного глаза казался почти черным в тени, оставленной Бакуго на его лице, как голубизна другого отсвечивала слегка зелёным от телевизора, всё ещё работающего на заднем плане. Он мог видеть сложную паутину эмоций, клубящихся в них обоих, и замешательство, выделяющееся среди них всех. – ...Бакуго? – Ты идиот. Бакуго на самом деле не был уверен, кому он это сказал… Тодороки или самому себе. В любом случае, он не мог найти в себе сил беспокоиться. Его голова закружилась, когда запах Тодороки вторгся в его разум и затуманил зрение. Его пальцы глубоко впились в подушку под ними, тупые ногти царапнули материал, когда он расслабил сжатую челюсть и наклонился. Их губы соприкоснулись в нежнейшем касании, звук заглушил удивлённый всхлип Тодороки. Это был нежный поцелуй, с закрытыми ртами и целомудренный, поскольку их губы просто прижимались друг к другу. Тодороки, казалось, застыл на месте, не отвечая и не отталкивая его, и это только подстегивало Бакуго дальше. Убрав руки с кресла, он поднёс их и слегка коснулся щёк Тодороки. Ему нужно было остановиться. Он уже облажался, зашёл слишком далеко, но, боже, он не мог остановиться. Ощущение этих мягких, но сухих губ на его губах сводило его с ума, и он обнаружил, что полностью потерялся в ощущении, что половина губ Тодороки холоднее, чем другая. Он чувствовал лишь слабый привкус чая, который тот пил, и зубной пасты, которой совсем недавно чистил зубы. Оба вкуса, однако, были почти полностью подавлены самой сущностью Тодороки, из-за которой Бакуго упал в пропасть. Внезапно продемонстрировав силу, он поставил своё колено между бёдер Тодороки и крепче сжал ладонями щёки парня. Быстрыми движениями он частично выпрямил спину. Движение заставило Тодороки, чья голова всё ещё была зажата в крепкой хватке, болезненно запрокинуть голову назад, в то время как Бакуго притянул его лицо ещё ближе. Это дало ему полный контроль над головой Тодороки, когда он продолжил поцелуй. Это, казалось, вывело Тодороки из ступора, в котором он находился, его руки поднялись, чтобы слегка толкнуть Бакуго в качестве предупреждения. Когда он не сдвинулся с места, он попытался заговорить вместо этого. Их всё ещё соединенные губы заглушили звук, но было ясно, как день, что он говорил. – Бакуго! Воспользовавшись внезапно открывшимся ртом Тодороки как возможностью, Бакуго углубил поцелуй. Он посасывал внутреннюю часть губ Тодороки, позволяя своему языку скользнуть по шелушащимся участкам, угрожающим оторваться в любой момент. Это действие вызвало тихий стон у парня под ним, и это заставило что-то глубоко внутри Бакуго зашевелиться. Этот стон был звуком, не похожим ни на что, что он когда-либо слышал от Тодороки, и это заставило его погрузить язык внутрь, прежде чем он смог подумать. Он беспорядочно исследовал горячий и холодный рот, поглощая все тихие стоны и слова Тодороки, как иссушенный человек в пустыне глотает воду из оазиса. Он почувствовал, как руки на его футболке, которые могли бы так легко оттолкнуть его, вместо этого сжали её, притягивая ближе. Язык Тодороки робко прижался к его языку, как будто не совсем знал, что делать, но хотел попробовать. Застонав, Бакуго скользнул своими руками вперёд, его большие пальцы пробежались по краю ушей Тодороки, а остальные пальцы обхватили его шею сзади. Они запутались в волосах Тодороки, слегка потянув за пряди. Его красные волосы были более сухими и жесткими, чем белые, хотя обе стороны выглядели такими гладкими. Когда он ощутил волосы в своих пальцах, он сразу понял, что увяз слишком глубоко. Казалось, прошла вечность, пока им не пришлось отстраниться, и оба тяжело дышали. Тоненькая ниточка слюны небрежно соединяла их губы, зрелище, от которого Бакуго захотелось нырнуть обратно. Но он этого не сделал. Вместо этого он снова наклонился, только на этот раз он прижал их лбы друг к другу, пока они переводили дыхание. На мгновение в комнате воцарилась мучительная тишина, и за это время Бакуго смог притвориться, что ничего не случилось. Его пальцы, всё ещё зарыты в волосы Тодороки, руки Тодороки, всё ещё упираются в его грудь, он мог притворяться, что всё это было нормально. Он мог притвориться, что не облажался по-королевски с и без того хрупкой дружбой с Тодороки. Но, как и всё хорошее в мире, эта завеса молчания исчезла слишком быстро. – Бакуго? Звука его имени, такого сладкого и мягкого в устах Тодороки, было достаточно, чтобы резко вернуть его к реальности. Наслаждение было не для него. Ничего из этого не было. Тодороки не относился к нему так, как он, и никогда не будет относиться. Чёрт, Тодороки никогда не должен нравиться кто-то вроде него. Он заслуживал кого-то бесконечно лучшего, кто мог бы любить и заботиться о нём так, как он того заслуживал. Кого-то вроде дерьмового Деку. – Тц. Он почувствовал, как что-то физически разорвалось внутри него, когда он оторвался от Тодороки. Движение вызвало удивленный всхлип в ответ, но Бакуго едва его услышал из-за громкого гула собственного сердцебиения в ушах. Даже не оглянувшись, он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он побежал. – Подожди, Бакуго! Оклика было почти достаточно, чтобы остановить его, но он пошёл дальше, хлопнув за собой дверью на лестнице аварийного выхода. Он взбежал по лестнице на четвертый этаж, не останавливаясь ни на секунду. Он не останавливался, пока не оказался в безопасности в своей комнате, дверь за ним закрылась, и он бросился под одеяло. Без дополнительного одеяла было не так тепло, но он ни за что не собирался возвращаться туда сейчас. Однако всего через несколько мгновений в его комнате раздался громкий стук в дверь, напугавший его. – Бакуго. Даже сквозь толстое дерево этой двери он мог так отчётливо слышать голос Тодороки, мог слышать мелодичный тон, с которым он произносил его имя. Услышав это, Бакуго ничего так не хотел, как выйти и затащить Тодороки обратно в свою комнату, держа его в своих объятиях вечно. Но он не мог. – Бакуго, пожалуйста, поговори со мной. О, как отчаянно звучал голос Тодороки, сводивший его с ума от желания, с ума от чувства вины. – Пожалуйста? Свернувшись калачиком поудобнее и крепко зажмурив глаза, он приказал себе заснуть прямо здесь и сейчас. Конечно, это было невозможно. Адреналина, бегущего по его венам вместе с бурлящей кровью, было более чем достаточно, чтобы не дать ему уснуть. Так прошла минута, потом две, потом пять. Бакуго был уверен, что Тодороки ушёл, но он не смел сдвинуться ни на дюйм, не смел даже громко дышать из страха, что его обнаружат. Он чуть не подпрыгнул, когда услышал тихий, подавленный вздох за дверью. – Я оставлю это здесь. Спокойной ночи, Бакуго. Увидимся утром. Бакуго оставался напряженным, даже когда услышал тихий стук шагов, удаляющихся от его двери. Только когда они полностью исчезли, и он услышал отдалённый звон поднимающегося лифта, он хоть немного расслабился. После этого он погрузился в сон без сновидений, стараясь не думать о горячих и холодных губах, о красных и белых волосах, о ромашке и мяте.