Между тремя мирами

«Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…» Ф. Достоевский. «Преступление и наказание»

Первое чувство, родившееся в душе Кристины, было ревностью. Она ощутила ревность в тот момент, как только научилась осознавать, что ощущает. И причиной первого проявления этого разрывающего сердце чувства стал её старший брат. Обыкновенно случается так, что именно младшим уделяется больше внимания и заботы, ведь они только начинают познавать этот непростой мир, в то время как старший ребёнок уже научен опытом и может справиться сам. Но в семье Захаровых всё было наоборот. В ней уровень опеки определялся не возрастом, а исключительно полом. Это было своеобразной традицией в роду матери: девочек всегда воспитывали в строгости и постоянных ограничениях, мальчикам позволяли всё подряд. Неудивительно, что, став взрослой, девушка взбунтовалась, вышла замуж чуть ли не за первого встречного (на удивление, этот брак оказался вполне удачным) и укатила с ним в страну своей мечты – Германию. Но, к сожалению, она не сделала верных выводов из своего печального опыта. И без капли раздумий применила те же методы воспитания к своим детям. Старший сын, названный Денисом, появился на свет спустя четыре года после переезда. Единственный, долгожданный ребёнок, так ещё и мальчик. Неудивительно, что вся имеющаяся у родителей любовь окружала его с рождения. Кристина была младше на семь лет. И она стала последствием неосмотрительности своих родителей. Как говорится в народе, – залётной. Конечно, супруги были рады её рождению. Но если бы этого не случилось, они бы и не сильно страдали. Возможно, даже были бы рады намного больше. Должного восторга при взгляде на очаровательную девочку в розовых пелёнках никогда не возникало. Единственное, что Кристина получала от своих родителей, так это самую необходимую новорождённому ребёнку заботу: еду, питьё и тёплую кроватку. Первые годы жизни она, конечно, ничего ещё не понимала и потому не чувствовала недостатка внимания. Она росла самой обычной малышкой, которой интересно всё вокруг. В возрасте четырёх-пяти лет в голове начали появляться осознанные мысли. Возможно, именно тогда она впервые ощутила ревность, одиноко сидя в своём уголке и глядя на то, как родители вдвоём помогают её брату делать домашнее задание: папа что-то пишет на листочке, с увлечением объясняя принцип решения задачи, а мама смеётся и целует сына в макушку. Кристина ещё не могла понять, что именно она чувствует при взгляде на это. Но сердце остро саднило, а в глазах скапливалась назойливая влага. Чем старше становилась Кристина, тем более одинокой чувствовала она себя в своей семье. Она была слишком ранимой и нежной внутри; ей необходимы были внимание и поддержка, чтобы вырасти счастливым человеком. Но из раза в раз получалось так, что со своими проблемами Кристине приходилось справляться а одиночку, учиться чему-то новому и совсем не простому тоже приходилось одной. Отношения с братом у неё были тяжёлые. Девочка злилась из-за этого неравенства, хотя и понимала, что он здесь не при чëм, что это решение родителей и вообще, однажды эта чрезмерная опека обернётся плачевно именно для него. Но голос ревности глушил здравые доводы. В школе Кристина пыталась найти способы привлечь к себе хоть немного внимания. Начала она на отлично: хорошо училась, не встревала в неприятности, уважительно вела себя с учителями. В общем, пыталась завоевать любовь теми неискренними, против воли совершёнными достижениями, которые готов совершать любой ребёнок, горящий лишь желанием что-либо доказать своим близким. К слову, она очень быстро убедилась в том, что школьные успехи – недостаточно сильный рычаг давления. И тогда все её старания вдруг обратились в совершенно противоположное. Стратегия, суть которой заключалась в том, чтобы вести себя как исчадие ада, сработала моментально. И Кристине даже было не особо важно, что реакция родителей была, очевидно, негативной. Главное, что её наконец-то заметили. После очередной пятёрки (самой низкой оценки по немецкой системе), конфликта с учителем или драки с надоедливым одноклассником дома её ожидала многочасовая беседа о том, что так делать нельзя, что «она же умная, хорошая девочка» и не должна себя так вести. Кристина цеплялась за фразу «умная, хорошая девочка» и жила иллюзией, что эти слова являются проявлением любви, а не родительской манипуляцией. В школе ей тоже приходилось ревновать. Изначально она сумела подружиться с несколькими одноклассниками. Но у каждого её друга всегда был кто-то ближе, чем она. И осознание этого вызывало то самое чувство, разъедающее внутренности и заставляющее порой совершать поступки, за которые будет стыдно ещё долго. В середине первого класса Кристина сблизилась с Мишель. Они познакомились ещё до школы, но не сразу рассмотрели друг в друге необходимую обеим поддержку и внимание. А когда Кристина поняла, что расположения одноклассников ей не добиться, а Мишель уже была козлом отпущения, они и сошлись. В этой замкнутой девочке Кристина нашла свою отдушину. И причина была даже не столько в их родстве и общей боли, сколько в отсутствии причин для ревности. Чем старше становилась девочка, тем сложнее ей было ужиться с братом. Парень рос безнадёжно залюбленным и от того крайне эгоистичным. Вместо того, чтобы поддержать глубоко несчастную сестрёнку, он добивал её морально, специально давил на больные места и показательно любезничал с родителями на глазах у Кристины. Она любила его так же искренне, как и любила родителей, хотя, очевидно, никто из них не заслуживал этой безграничной, чистой любви, что исходила из покрытого шрамами сердечка. Вся проблема Кристины была в том, что она всегда любила чересчур. Любила настолько сильно, что готова была убить за дорогого человека или отдать свою жизнь за него. Любила настолько сильно, что не могла делить с другим. Чем сильнее привязываешься, тем больнее отпускать даже на несколько секунд. Ревность рождается из любви и... верности, наверное. Не зря же в этих словах одинаковый набор букв. Школьные годы пролетели для неё, как в тумане. Всё это время Кристина только и делала, что пыталась завоевать такую нужную ей любовь. Обычно эти попытки обращались в привычную ей ревность. Она любила родителей и брата одинаково, поэтому ревновала брата к родителям, а родителей к брату. Она была крепко привязана к своим знакомым, коих называла друзьями лишь для своего утешения, но каждый из них имел человека более близкого, и Кристина ревновала их к этим более близким. А ещё, она любила Мишель. Совсем другой любовью. Отличающейся от любви к родителям или знакомым. Более взрослой и глубокой. Любовью, которая рождает ещё большую ревность. У Мишель не было человека ближе Кристины, но она никогда не принадлежала Захаровой полностью. Она выбирала других: менее ей значимых, более простых и готовых на всё, лишь бы отвлечься. Кристина не хотела, чтобы у них была эта опрометчивость и легкомыслие. Хотела по-настоящему. Но этого никогда не хотела Мишель. Кристина тонула и задыхалась в своей безответной любви с самого рождения. Она пыталась заглушить её наркотиками, пыталась завоевать внимание дорогого человека безрассудными поступками, пыталась смириться и отпустить... Всё было напрасно. Она давно уже не ребёнок. С семьёй практически не общается. У неё есть друзья, не самая худшая работа, крыша над головой. Вроде всё хорошо. В их компании на протяжении нескольких месяцев царила такая гармония, что Кристина впервые не ощущала ревность, ведь была уверена, что она так же значима, как и другие. А ещё, девушка продолжала слепо надеяться, что однажды, возможно, совсем скоро, их отношения с Мишель перейдут от пьяных поцелуев и глупых шуток на что-то... настоящее. Но в то утро хрупкая надежда звонко разбилась о реальность. Это было слишком предсказуемо. Это было понятно с самого начала. И Кристина понимала это не хуже, чем другие. Понимала, но не могла признать. Она словно вернулась в детство. Вновь по её телу растеклось едкое осознание того, что у самого дорогого ей человека появился кто-то, дороже её.

И снова. Ревность.

– Мишель, хватит липнуть, – в который раз с показным неудовольствием проворчала Лиза. Они снова сидели в электричке. Вчетвером. Мишель теперь считала своей обязанностью приезжать к зданию университета и водить своих подруг за ручку. Кира и Рони тактично расположились на другом ряду, стараясь не подглядывать за парочкой. Но их сдавленный смех был слышен всей электричке. Лиза, как и всегда, читала. А Мишель жалась к ней, положив подбородок на плечо и делала вид, что тоже читает. Или правда читала. Всякое бывает. – Зануда, – привычно отозвалась Мишель. – Сколько можно втыкать туда? – Внимания не хватает? – Лиза повернула голову, с трудом сдерживая улыбку. – Ага. Поговори со мной, – Мишель уткнулась лбом в изгиб чужой шеи, напрашиваясь на поцелуй в макушку. Хихиканье со стороны подруг усилилось. Лиза, не разворачиваясь, показала им средний палец, чего не делала лет с семнадцати. Кира и Рони расхохотались в голос. – У меня в голове только одна тема для разговора. И она явно тебе не понравится, – Лиза показательно перевернула страницу. – Почитай лучше. – Общаться с занудной красоткой интереснее, чем с занудным стариком. Я выбираю твою тему для разговора, – хихикнула Мишель. – Ты должна поговорить с Кристиной, – тихо, но твёрдо сказала Лиза. – О чëм? – чуть помолчав, спросила Мишель. – Смеёшься? Она до сих пор живёт надеждой, что у вас с ней что-то будет. Может, пора уже поговорить по-взрослому? – Я причиню ей боль, – проговорила Мишель, опуская глаза. – А если продолжишь давать ей эту надежду, сделаешь лучше? – Я ничего ей не даю. Рамки давно уже установлены. – От того, что ты перестала позволять целовать себя, проблема не решилась. Это сложно, понимаю. Но нужно уже поставить точку. – Ты правда думаешь, что она не замечает, что происходит между нами? Да они узнали об этом раньше, чем ты. Так что нет смысла тут разговаривать. – Для влюблённого человека осознание правды не является причиной перестать любить, – Лиза вздохнула, задумчиво глядя на бледную руку Мишель, что сейчас покоилась рядом с её ногой. – Я не подпущу тебя ближе, пока ты не перестанешь играться на чувствах своей подруги, – заключила она. – Я постараюсь, – тихо ответила Мишель. Она не двинулась с места. Её голова всё так же лежала на плече Лизы. Оставшаяся часть пути прошла в тишине. Лишь стук колёс по ржавым рельсам да шуршание страниц в старой книге. Мишель давно уже никого не слушала. Особенно, если ей советовали что-то дельное. Но в этот раз девушка решила предать свою гордость и сделать то, о чëм попросила её Лиза. Поэтому, попав на территорию сгоревшей усадьбы, она сразу направилась к Кристине, которая сидела на своём бревне, ещё более мрачная и устрашающая, чем обычно. Мишель, упорно глядя в землю, протянула подруге руку. Кристина обратила на неё удивлённый взгляд. – Пойдём поговорим, пожалуйста, – почти прошептала она. Вилка, Рони и Кира в непонимании переглянулись. А на губах Лизы расцвела слабая улыбка. Кристина какое-то время хлопала глазами, потом неуверенно ухватилась за протянутую руку, вставая. Мишель тут же потащила её за дом, спотыкаясь от волнения. – Это что сейчас было? – осторожно спросила Виолетта, разрывая затянувшееся молчание. – То, что должно было случиться уже давно, – тихо ответила Лиза, присаживаясь на бревно. – Неужели ты ей мозг вправила? – восхитилась Рони. – Мы сколько пытались, она нас не слушала. – Думаю, у неё есть особые рычаги влияния, – отозвалась Кира, сдавленно смеясь. Лиза махнула на неё рукой, погружаясь в свои мысли. Мишель тем временем подтолкнула ничего не понимающую Кристину к шершавой стене полуразрушенного дома. Какое-то время они стояли и молчали. Мишель внимательно вглядывалась в глаза подруги. И, наверное, впервые она сумела рассмотреть в них то, чего так упорно не замечала несколько лет. – Что? – тихо спросила Кристина. – Ты... – Мишель едва удержалась от того, чтобы не дать самой себе пощёчину, дабы собрать разбегающиеся мысли в одно целое. Глубоко вдохнула и спросила напрямую: – Ты до сих пор любишь меня? Кристина, кажется, вздрогнула. Они никогда не говорили о том, что происходит между ними. Вопрос, словно выстрел в лоб. Она не реагировала какое-то время, а потом медленно кивнула, отводя взгляд. Мишель разочарованно укусила свою щëку изнутри. Простодушная надежда о том, что она не является предметом невзаимного обожания, разбилась об открывшуюся ей правду. – Но ты в курсе насчёт меня и... – Да, в курсе, – перебила Захарова. В этой короткой фразе Мишель услышала чуть ли не отчаяние. Она вдруг ощутила такой стыд, какого не ощущала никогда раньше. Стыд за всё, что совершалось ей на протяжении нескольких лет, нахлынул в полном объёме в эту секунду. – Прости меня... – прошептала девушка с дрожью в голосе. – Я окончательно всё запутала. Нужно было сразу поговорить, но я... – Тише, тише, – Кристина взяла её руки в свои и выдавила совершенно неискреннюю улыбку. – Я понимаю. И всегда понимала, просто не хотела признавать. – Что понимала? – Что у нас ничего не будет, – в голосе её была неприкрытая, слепая надежда на то, что что-то всё же когда-нибудь будет. Мишель очень хотелось, как и всегда, поддержать эту надежду. Но она лишь отрезала жестокое: – Не будет. Я никогда не смогу полюбить тебя... так. Я просто не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Но не знаю, что могу сделать. – Ты счастлива? – вдруг спросила Кристина, впиваясь в неё проницательным зглядом. Взглядом, полным нежности и искреннего волнения. – Я... что?.. – растерялась Мишель. – Ну... да, конечно, счастлива. Почему ты спрашиваешь? – Если я буду знать, что ты действительно счастлива, мне будет легче отпустить чувства к тебе. Я не могла раньше лишь потому, что ты была несчастна. – Да я бы не сказала так... – продолжала мямлить Мишель. – Ты любишь её? – вопрос, произнесённый совершенно с другой интонацией. Холодно, резко. С нескрываемой... ревностью. – Я? – Мишель растерялась ещё больше. Ей и в голову не приходило, что она может кого-то любить. Честно, она слабо представляла, каково это. Девушка неопределённо повела плечом. – Любишь, – утвердительно заявила Кристина. – Что? Нет! – опомнилась девушка. Мысль о любви почему-то напугала её. Любовь – это абсолютный контроль. Над чувствами, мыслями, поступками, словами – да над всем... А Мишель больше всего боялась вновь окунуться туда, где её будут контролировать. – Мишель, я знаю тебя тринадцать лет. И знаю, что ты из разряда тех людей, которые, будучи влюблёнными, ведут себя как идиоты. – Я так себя веду? – Мишель виновато улыбнулась. Кристина кивнула. – Просто... – продолжила она, – ты всегда давала мне силы на то, чтобы не опустить руки. Хотя сама тонула в своих проблемах. Мне кажется, я не могла отпустить тебя не только из-за своих чувств, но ещё и из желания дать тебе... настоящую любовь, а не то, чем ты пыталась заглушить одиночество. Но, видимо, это сделал другой человек. Я рада, правда. – Ты не против?.. Я думала... – Она сумела вызвать на твоём лице такую улыбку, какой я никогда не видела, – Кристина болезненно улыбнулась. – Мне просто нужно точно знать, счастлива ты или нет. – Я счастлива, – Мишель почувствовала, как с плеч её свалилась самая тяжёлая гора. Она притянула подругу к себе и крепко-крепко её обняла, проводя пальцами по длинным волосам. Кристина прижалась к ней всем телом, жмуря глаза от нахлынувших эмоций. Они очень давно не обнимались по-настоящему. Практически всё, что сказала Кристина, являлось правдой. Она действительно хотела дать Мишель самую чистую, искреннюю, взрослую любовь. Действительно хотела, чтобы Мишель была счастлива и сумела найти эту любовь либо в ней самóй, либо в ком-то другом. Но в случае второго варианта, который, собственно, и появился в их жизни сейчас, отпустить свои чувства ей было бы не менее трудно. Ревность не отпустит ещё долго, в этом она была уверена. Вернулись к подругам они с совершенно другим настроем. Кристина уже не выглядела настолько несчастной. Может, совсем немного. Она выразительно зыркнула на Лизу, мол, «отдаю её на твоё попечение, только попробуй обидеть», присела рядом с Виолеттой и потянулась за косяком, зажатым между пальцев девушки. – Тебе не предлагать? – обратилась Вилка к Мишель. – Нет, – блондинка несмело мотнула головой, присаживаясь рядом с Лизой. – Иди ты знаешь куда?! – возмутилась Виолетта. Но потом все шестеро дружно рассмеялись: двое решили простить подруге это страшное предательство, а трое были рады тому, что она наконец его совершила. В этот вечер они сидели особенно долго. Почти до часу ночи. В их странной компании всегда царила очень дружелюбная атмосфера. Но сегодня всё было как-то по-особенному. Ещё более свободно, весело и тепло. Эти обыденные мгновения отпечатались в памяти Лизы, словно самый красивый фильм или клип. Девочки будто двигались в замедленной съёмке, их смех звонким эхом отдавался поверх согревающей душу музыки... Лиза плохо помнила, что конкретно происходило. Она помнила лишь совершенно одуряющее счастье, вдруг заполнившее её душу до краёв. Кажется, Вилка и Рони поцеловались на спор, а потом минут десять заикались и спотыкались от смущения, не в силах поднять глаза друг на друга; кажется, Кира включила на телефоне какую-то дурацкую песню, а остальные подпевали под неё с таким энтузиазмом, словно это было необходимо для спасения вселенной от неминуемого конца света; кажется, накуренная и мало что соображающая Кристина подошла к Лизе и хотела что-то сказать, но потом просто похлопала по плечу и вернулась к смеющейся Виолетте; кажется, Мишель пыталась зажать её на глазах у всех, а Лиза кое-как вырвалась, и тут же была оглушена смехом Киры и Рони. Лиза мало что понимала в тот момент. Отключила голову и доверилась зову сердца. Оно давно уже было переполнено любовью. Лиза так боялась обронить хоть каплю этого опасного в нашем мире чувства, так долго хранила его в себе, не решаясь показать... Но тогда стало всё равно, что кто-то увидит её слабые стороны. Она просто смеялась вместе со всеми, не стеснялась встревать в разговор, прикасалась и позволяла прикасаться к себе и понимала, что любит. Любовь захватила всё её тело, навлекая какую-то пелену перед глазами. Лиза наконец признала тот факт, что она совершенно безнадёжно, просто по уши влюблена в этот прохладный октябрь, тёмное небо, в смех и болтовню этих девчонок, которых она знает от силы два месяца, в эту страну и в то, что происходит с ней здесь. Она влюблена в ту девушку, которая смеётся громче остальных, и улыбается ярче, и двигается легче. Влюблена так же сильно, как и во всё её окружающее, но совсем по-другому. Когда уже стало совсем холодно и темно, девушки поняли, что пора расходиться. Однако и этот процесс хитрые Кира и Рони решили разнообразить, под дружный аккомпанемент громкого смеха отправив Лизу и Мишель вперёд всех. Вдвоём. Они, собственно, и не особо возражали. Какое-то время девушки шли молча и лишь улыбались так, что сводило скулы. А потом Лиза не удержалась и взяла её за руку. Мишель улыбнулась ещё шире, хотя, казалось, что шире уже некуда. – Как прошёл разговор? – спросила Лиза, просто чтобы начать разговор. – Ей будет непросто, – признала очевидное Мишель. – Нам обеим. Думаю, разговоров будет ещё много, но... Этот шаг был самым трудным. Я так долго боялась сделать его... Понимала же, что нужно. Но настолько боялась, что сама себя обманывала; прикидывалась, что не понимаю этого и от того не делала. Не знаю, чего боялась. Ранить её этой правдой? Сказать эти слова, глядя в глаза? – девушка вздохнула. – «Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…» – задумчиво и с ноткой усмешки проговорила Лиза. – Опять Толстого цитируешь? – Мишель театрально приложила руку ко лбу, готовясь к очередному «литературному изнасилованию», как она сама это называла. – Достоевского, – с тихим смешком отозвалась Андрющенко. –Ага... – девушка растерянно почесала затылок. – «Мастер и Маргарита»? – Мишель! – Лиза схватилась за сердце, несдержанно, во весь голос смеясь. – «Отцы и дети»? «Герой нашего времени»? – Заткнись, прошу! – Лиза зажала её рот своей ладонью, пальцами другой руки вытирая набегающие от смеха слëзы. – У меня сейчас кровь из ушей польётся. – Ыы аакая ануа, – промычала Мишель из-за её руки, кусая за палец. – Сама ты зануда, – Лиза кое-как перестала смеяться и теперь лишь глупо улыбалась и пялилась на девушку напротив. Её глаза искрились счастьем. И Лиза понимает, что она, чëрт возьми, всё отдать готова, лишь бы на неё всегда так смотрели; лишь бы так бережно касались, как она сейчас касается, сначала руку чужую от своего лица убирая, а потом тёмные волосы ласково за ухо закладывая. – И что теперь? Всё равно не подпустишь? – прошептала она, улыбаясь настолько нежно и преданно, что у Лизы едва слеза умиления по щеке не катится. – А если скажу, что не подпущу, тебя это остановит? – Лиза уже по привычке пальцы в мягкие, вечно растрёпанные волосы запускает и своим лбом в чужой лоб утыкается. – Остановит, – шёпот на грани слышимости. – Но я знаю, что ты так не скажешь. Прикосновение губ невесомое, холодная ладонь на чувствительной шее, тепло тела девушки, вплотную прижимающейся, и выдох негромкий, но чертовски горячий – всё смешивается в пьяное счастье, бурлящее внутри. Лиза хочет растаять в этом моменте. Диапазон чувств и мыслей сужается лишь до губ бархатных, касаний неловких и крови горячей, по венам волнами лавы расходящейся. Кажется, что в жизни уже не будет ничего лучше, чем этот поцелуй спонтанный, начавшийся с неожиданно на ум пришедшей цитаты из «Преступления и наказания» обожаемого. И Лиза думает, что всё произошедшее было ей необходимо хотя бы для того, чтобы два года спустя так ярко на близость обретённую реагировать.

«...нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…»