Укусы, ухмылки и попытки улыбнуться

Рейнира

Её психолог говорил, что писать песни — это её способ справляться с эмоциями и стрессом; и если он работает, то они должны только радоваться (что она не приобрела кучу других привычек, намного более разрушительных). После смерти матери она писала и пальцы были стёсаны в кровь, приходилось силой разжимать схватку, чтобы выпустить из рук гитару, смотреть на скорбь отца и прятаться в строках, которые лились скорбным потоком. Вряд ли она когда-нибудь покажет эти наброски — кровоточащие нарывы, окончание её детства. Слишком личное, слишком уязвимое. Потом была банальная подростковая драма — мальчик, у которого были большие ладони, мягкие черные локоны и большие карие глаза; с которым она бы могла сбежать, но вместо этого позволяла ему пробираться ночью к себе в комнату, целовала его в переулке возле школы и про которого, в итоге, написала песню, благодаря которой студия звукозаписи предложила ей контракт. Апельсины и корица (напиться и забыться). Может, её отец приложил к этому руку. Может, у неё был талант. Всё это история. В девятнадцать один из её подростковых треков про рыцаря, оказавшимся жестоким, и про принцессу, оказавшуюся драконом, входит в двадцатку самых скачиваемых, а её первый альбом выстреливает. Люди любят сказки, Рейнира знает это по себе. В её сказке был ещё один дракон, тот, который по итогу всё и спалил дотла. (Он таится между строк, в словах, которые сложно заметить сразу, в не очевидных метафорах.) Ей двадцать один, и её имя появляется в статьях про возможные интрижки, про слухи о пьянстве и дебоше и про скандалы во время концертов, её лицо — на паре обложек, которые едва ли про музыку. Ей двадцать один, и она прячется в Рождество в глуши, в доме, который когда-то принадлежал её бабушке и деду. Без папарацци, без отца с его новой женой, без навязчивых вопросов, без внимания. Одна. Без дяди Деймона (потому что он всегда исчезает, его почти никогда нет, его сообщения — всегда неожиданный выстрел куда-то под ребра, он, конечно, ничего не знает или не хочет знать, не читает между строк её текстов, если он вообще когда-то их слышал.) Рейнира стискивает зубы, прежде чем заставить себя расслабить плечи. Она приехала, чтобы побыть одной. Без призраков всех её проигранных и проебанных отношений. Она разбирает сумки с продуктами на неделю, методично раскладывает вещи в шкаф (она не варвар, чтобы хранить их в чемодане весь отпуск), ставит телефон на авиарежим и надевает самую мягкую толстовку — красную с одного из её концертов, с названием её первого альбома "В Драконьем Логове". В последнее время она никогда не чувствует себя по-настоящему в безопасности и одна. Но здесь позволяет себе выдохнуть.

***

У него на волосах снег, сливающийся с белыми волосами, как у Джека Фроста , когда она видит его впервые за полтора года. Пальто, чёрное и стильное, классическое, но современное, разумеется, баснословно дорогое. На губах недовольное выражение сменяется позабавленной кривой усмешкой, когда он стоит в дверях дома. — Если я замерзну насмерть, то буду винить тебя. — Что ты здесь делаешь? Ей бы хотелось быть достаточно сильной, чтобы потребовать его уйти сейчас же, выгнать на чёртов мороз, чтобы он превратился в прекрасную ледяную статую. Но вместо этого Рейнира отходит на шаг, пропуская его внутрь, и скрещивает руки на груди. Чувствует себя слегка не в своей тарелке — в тёплых полосатых носках, в спортивных штанах и толстовке против его образа лондонского денди. Но Деймон только проходит внутрь и трясет головой, как огромный пёс после прогулки. Снег на его волосах стремительно тает, оседая холодными каплями. Одна из капель отлетает и оставляет мокрое пятно на её толстовке. — Не смог оставить свою любимую племянницу в одиночестве в праздники. Глаза закатываются сами собой. Споры с ним ни к чему не приведут. У неё нет права злиться на него, на самом деле. В том, что они перестали быть близки в последние несколько лет, нет его вины. В том, что она не могла смотреть на его меняющихся любовниц, тоже. Но он не пытался искать её и наладить общение. Его устраивали редкие встречи на семейных праздниках и такие же редкие смс. Она уверена, что его последнее сообщение было пьяным бредом или он ошибся адресатом. Может, и то, и другое. Гребаное "Я пиздецки скучаю" почти заставило её позвонить ему среди ночи. Но у неё было выступление, и она увидела его через час после отправления (слабое оправдание собственной трусости). — Пофиг. Она уходит в спальню на втором этаже, где в кармане сумки пачка сигарет и блокнот. Она не уверена, что получится написать что-то кроме гулкого и повторяющегося стуком по вискам "блядь, блядь, блядь". Ей требуется сорок минут бездумного скроллинга соц.сетей и две выкуренных в окно сигареты, чтобы расправить плечи и спуститься вниз. Деймон в кухне, словно это самое естественное, что может быть. Он закатал рукава тёмно-бордового пуловера так, что на левом запястье видна татуировка в виде меча, и его волосы в беспорядке, но выглядят высохшими. Он осматривает Рейниру с головы до ног, отвернувшись от плиты (разумеется, он уже ведёт себя как полноправный хозяин), и нарочито тяжело вздыхает. Его тон уверенный, но не жесткий, когда он говорит: — Я никуда не собираюсь. Он хорошо её знает — видит недовольство во всём её теле и недоверие в лице. Рейнира вся знакома ему так же, как он весь знаком ей: до малейшего изменения в поведении и тоне голоса. — Разве тебе больше нечем заняться в праздники? Деймон мягко улыбается, склонив голову вбок. Не уводит своего настойчивого, упрямого взгляда. — Нет ничего важнее семьи. — Его слова звучат как финальный аккорд, конец темы. — Поможешь мне с ужином? Рейнира фыркает. Но по телу приятно растекается предательское тепло: она не помнит, когда ей кто-то готовил, когда о ней заботились не потому, что это обязанность. Когда в детстве она оставалась с Деймоном, он разрешал ей есть пончики вместо обеда и готовил самую вкусную пасту с томатным соусом. Он старается, понимает она, когда видит, что он уже начал готовить красный соус. На столе стоит бутылка белого вина, которую Рейнира совершенно точно не привозила с собой. У неё нет сил и желания злиться на него — не сейчас, когда он мягко гудит себе под нос All I want for Christmas is You и слегка покачивает бедрами в такт. Она почти спрашивает, не хочет ли он быть у неё на подтанцовке. Вместо этого, она заявляет, доставая пачку спагетти из верхнего шкафчика: — Я собираюсь смотреть в стотысячный раз рождественские фильмы, печь пряники и выпить неоправданно много горячего шоколада. Деймон поворачивает к ней голову. Она могла бы написать целую песню про то, как изгибаются его губы в ухмылку. — Мне нравится твой план. Она уже писала о нём — многие тексты так и остались набросками, намёками на нечто большее, но это было бы признанием в чувствах со сцены. Едва ли это имеет значение, ведь он не слушает. Их разговор за ужином — почти смешной в том, каким нарочито вежливым и приличным он кажется, обмен новостями. Деймон рассказывает про дела в его фирме, одной из дочерних компаний Корпорации Таргариенов, между делом бросает то, что видел один из её концертов в Глазго, вышибая у неё из лёгких воздух. Рейнира запивает удивление вином и не спрашивает, почему он был так близко и не захотел встретиться.

***

Следующим утром они тратят несколько часов на украшение дома, а после Рейнира набрасывает пальто и берёт в руки коробку с мишурой, чтобы украсить небольшую ёлку возле дома. Деймон дразнит её из-за роста, когда она поднимается на цыпочки, чтобы достать до верхней ветки, и она кидает в него снегом, — потому что она может и хочет, и он выглядит искренне удивленным, стряхивая снег с правого плеча, куда она попала. Шокированным. Они играют в снежки, и снег путается в её волосах, щеки краснеют, и Деймон перехватывает её за талию, выдыхая сбивчатое "Попалась" на ухо. Горячее дыхание на контрасте с холодным воздухом. Плотно прижатое тело вместо полутора лет расстояния. Сердце, которое выпрыгивает из груди, ненасытный, неконтролируемый орган. Это опасно, быть к нему так близко. Рейнира отстраняется первой, выскальзывая из его рук. Слышит его разочарованный вздох и чувствует ответное разочарование в себе. Она отходит на пару шагов и ложится прямо на землю, на снег. Ощущает спиной его холод и смотрит вверх на светлое небо и на редкие снежинки. Деймон стоит над ней огромным и нереальным призраком, с этими снежными волосами, чёрным пальто и родным и знакомым лицом. Ей кажется, что чем дольше она смотрит, тем сильнее теряет связь с телом и реальностью. — Ты замёрзнешь. Она мимолётно прикрывает глаза, за веками пляшут цветные пятна, распахивает их и криво плетисто ухмыляется. — Я найду способ согреться. Деймон сглатывает. Он заставляет её принять горячий душ, пока он готовит горячий шоколад. Когда она спускается в гостиную, то разожжён камин и Деймон сидит прямо на полу, подпирая спину диваном. Голова откинута назад, Рейнира скользит взглядом по выпячивающему кадыку и длинной бледной шее. Неожиданно становится жалко, что её телефон с камерой остался в комнате. — Иди сюда, котёнок, посиди со мной. У него всегда было для неё много прозвищ. Солнышко, маленький дракон, милая, котёнок. Рейнира облизывает губы и делает несколько быстрых шагов навстречу, пока не успела передумать. Садится рядом, не касаясь, и Деймон ухмыляется, словно видит её насквозь. Его рука обнимает её за плечи, прижимая её к себе так, что она полулежит на нём, утыкаясь носом в его шею. От него пахнет знакомым одеколоном, которым он пользуется много лет. Его грудь мерно вздымается: вверх-вниз, и это почти похоже на колыбельную. Она не знает, почему сейчас он здесь, что за игру он ведёт, но её убаюкивает его присутствие. И в то же время оно её будоражит. Она бормочет, чтобы занять тишину и не натворить глупостей: — У меня нет для тебя подарка. Его губы скользят по её макушке в нарочито случайных мажущих поцелуях. Деймон всегда был тактильным, но сейчас он словно не может остановиться и удерживает её на своих коленях, прижимая её к себе. — Я всегда могу распаковать тебя, — хмыкает он. Его ладонь проходится по её спине и останавливается низко, так низко, что ещё пара сантиметров и было бы неприлично. Рейнира прикусывает его шею. Её слова идут вразрез с её действиями: — Звучит пошло, дядя. Он трётся носом о её волосы. Котёнок. Сейчас он больше похож на него, чем она. Чуть позже они пьют горячий шоколад, Деймон жалуется, что ненавидит корицу, которую зимой добавляют везде и Рейнира заставляет его посмотреть "Балто". Она притворяется, что не чувствует его руки на своём бедре, подушечки его большого пальца, выводящей круги, пока они сидят под пледом на диване, и что её собственные пальцы не перебирают его волосы. Притворяться выходит из рук вон плохо.

Деймон

Это даже не было вопросом — то, что он соберёт сумку, забросит её на заднее сидение и отправится в шестичасовую поездку до коттеджного домика в глуши, которым владеет их семья. Возможно, будь его моральный компас не таким разбитым, он бы предупредил о своём приезде. Может, он принял бы решение Рейниры провести рождественские дни в одиночестве. Но он не принимает. Внутри неясное волнение — Деймон хотел бы казаться уверенным в своём решении, но то было принято спонтанно и сиюминутно, очередная блажь, которой он потакает. Струна, наконец, лопнувшая от натяжения. Он видит Рейниру везде, будто ему не достаточно собственной головы. Её лицо — на афишах, в журналах, её голос — по радио и в его воспоминаниях. Будучи ребёнком она часто напевала детские песни себе под нос, они все умилялись и никто не воспринимал это серьёзно. Эймма настояла на том, чтобы Рейнире наняли педагога по фортепиано и вокалу. Это не было чем-то необычным; в семьях с такой родословной, как у них, к образованию относились серьёзно. Рейнира, как и все дети, порой жаловалась на уроки и рвалась сбежать играть, но Деймон часто видел, как она репетирует отрывки, которые ей нравятся, когда у неё есть настроение в комнате, где никого не было. В тринадцать он подарил ей гитару, потому что она обмолвилась, что хочет научиться. Он не думал тогда, что это перевернёт её жизнь настолько. Потому что теперь его преследует её голос и её тексты, и Деймон почти сходит с ума, пытаясь найти в них себя. Эгоистично и очень жалко; особенно учитывая то, что Рейнира неожиданно стала относиться к нему холоднее. Они были близки, и с годами эта близость никуда не делась, только росла. Рейнира становилась взрослее, и становились взрослее её мысли. У неё был взрывной темперамент и избалованный характер, но стало меньше детских капризов. Её детская непосредственность переросла в очарование. И когда ей стукнуло восемнадцать, Деймон поймал себя на мысли, что и сам очарован. После он будет говорить, что спас её, благородно отступил. Маршировал с любовницами перед её глазами, словно пытаясь доказать им обоим, что между ними пропасть в четырнадцать лет. Ничего не будет. Она — девочка, которая когда-то засыпала у него на руках под мультики. (Она — дочь его брата. Они — одна семья не только по имени, но и по крови. В современном мире древние традиции Таргариенов порицаются. Они давно не те могущественные драконы с чистой кровью и множеством потомков. Им приходится скрываться за порядками современного общества. Это такая наглая ложь. Их с Визерисом родители были родными братом и сестрой; сам Визерис женился на двоюродной сестре. Но Рейнира — ребёнок, Визерис никогда не позволит, им придётся защищаться от всех, она — совсем юная, ей нужна защита...) Глядя на её видео, на записи с концертов, на фото в соц.сетях и в журналах, он не видит ребёнка. Полгода назад он читал слух о её беременности после неудачного фото папарацци; и он тогда почти слетел с катушек. Пытался объяснить себе, что становиться матерью в двадцать один рано, и что дело вовсе не в её романе с Костоломом — хоккеистом, с которым они познакомились на одной из благотворительных вечеринок в Лондоне. Он читал об этом в твиттере и кривил губы, глядя на смазанные случайные фото и один-единственный кадр, который она опубликовала в своей инстаграм-истории — селфи, где она была одета в цвета его хоккейной команды, на её худых плечах были его огромные ручищи, а на лице однобокая ухмылка. Она выглядела довольной. Деймон испытал облегчение, когда слухи о беременности не подтвердились. А потом он написал ей смс (он был пьян и несчастен, и ему хотелось, чтобы её блядские тексты были про него). Она не ответила. И я горю, горю, горю, стоя на краю и нарушая старую клятву. (Рейнира Таргариен — Рёв) На концерте в Глазго он цедил виски в ВИП-зоне, глядя на зал, который подпевал её голосу, видя, как она купается в чужом внимании — как когда-то она купалась в его внимании и его заботе, в том, что он наслаждался их схожестью, их общим стремлением превосходить других, смотреть на толпу сверху вниз. Голос Рейниры давно перестал быть высоким и детским, теперь он тягучий и сладкий, завораживающе низкий. Деймон должен был знать, что попадётся в его ловушку. Он бы никак это не смог остановить. Сейчас он сжимает руль. После того, как она не появилась на сорокалетии Визериса из-за загруженного графика, он был разочарован и зол, и перестал, наконец, отрицать — ничего хорошего без неё нет. Он не благороден и он не спаситель. Он хочет её. Целиком и полностью. Если мир будет против, то Деймон готов бороться. Когда-то она любила его. А значит, сможет полюбить снова.

***

В первый день он сталкивается с реальностью того, что она не доверяет ему. Какая-то его часть малодушно ждала, что Рейнира быстро сдастся, как обычно не сможет злиться долго. Но она отрастила толстую броню в его отсутствие; и хотя уголки её губ дёргаются в крохотную улыбку, когда он с утра готовит ей горячий шоколад, она быстро сдвигает брови. Он чувствует на себе её взгляды — долгие и задумчивые, с раздражением, которое в них мелькает, когда она понимает, что он поймал её. Ему нравится её ловить — взглядом, руками, случайными касаниями, проходя мимо. Ему нравится её дразнить, шептать на ухо вещи, которые посылают по её коже мурашки и заставляют щеки непроизвольно краснеть. Хочется проследить румянец губами: от щек по шее и ниже. Но Деймон медлит. Даёт ей освоиться, не задаёт лишних вопросов, хотя они настойчиво жгут язык. И когда Рейнира вечером сворачивается рядом, делая вид, что её глаза не на мокром месте от "Балто" (она смотрит его в рождественские праздники с самого детства, и Деймон помнит сюжет наизусть). Он дышит её близостью, тем как её пальцы водят по его волосам. Прижимает к себе плотнее. Довольно замечает, как спустя пару минут её плечи расслабляются.

***

У неё в волосах путаются оленьи рожки с колокольчиками. Мягкий коричневый плюшевый костюм — немного поношенный и мятый; забавно висит на её плечах. Когда-то он сам надевал его в один из праздников и они с Визерисом разыгрывали небольшое представление для маленькой Рейниры. Оба в костюмах оленей с красными носами и попытками сделать голоса тоньше. Это было первое Рождество после смерти Бейлона. Деймон ощущал себя нелепо — в шестнадцать ему хотелось сбежать к друзьям, а не париться в костюме оленя. Рейнира смеялась и обнимала его за шею; и, может, всё было не так уж плохо. Рейнира выглядит так же нелепо. Может, даже больше, потому что костюм ей велик. Крутится кругом перед зеркалом, и Деймон не может сдержать смеха, замечая небольшой хвостик на задней части её костюма. Она выглядит счастливой, даже игривой. Рождественское настроение, кажется, догнало её. Она поправляет рожки и оборачивается к нему. Фиалковые глаза смешливо блестят, розовые губы приоткрываются (ему хочется накрыть их своими губами, присвоить, оставить метку в виде своего поцелуя). — Я секси? Он смотрит на неё, сидя на кровати в одной из гостевых комнат. Говорит честно, без тени недавнего смеха: — Самый сексуальный олень. Рейнира замирает. Глаза распахиваются чуть шире; удивляется, словно его влечение не горит гребаным красным светом как от мигалок. Будто причины его присутствия не очевидны. Она берёт себя в руки и закатывает глаза. Хватает из коробки красно-белый костюм Санты и бросает в него. Деймон едва не роняет колпак на пол, но успевает поймать. Ухмыляется широко и нагло, прежде чем надеть колпак на голову. — Я позволю тебе сесть ко мне на коленки и прошептать на ушко свои самые сокровенные желания. Он думает, что она проигнорирует его. Притворится слепой к его флирту, как весь день до этого. Но Рейнира, маленький дракон, с самого рождения пускающий дым и размахивающий крыльями, только повторяет его ухмылку. Изгибает свои чертовы губы с пугающим сходством. — Я сомневаюсь, что ты сможешь их исполнить. — Он сильнее сжимает костюм Санты в пальцах. Ему хочется сказать ей быть осторожнее (быть смелее). Рейнира смотрит на него ещё пару секунд жестко, жарко, беспощадно. А после так же жестоко качает головой и объявляет: — Время печь пряники. Оставляет его в комнате одного в дурацком колпаке и с горячим узлом, который свился от возбуждения в паху.

***

Он позволяет ей управлять процессом выпечки пряников. Наблюдает за тем, как она хмурит брови, внимательно читая рецепт, и отдаёт ему приказы. На его плечи ложится приготовление глазури. Они никогда не делали этого вместе. Внутри что-то оживает, что-то давно забытое и потерянное в бесконечных встречах в переговорных и неофициальных обсуждениях в дорогих ресторанах и барах, в неоновом свете клубов и бессмысленной болтовне. Когда они вместе добрый час вырезают формочками из теста фигурки, прежде чем поставить противень в духовку (они делают слишком много пряников на двоих), и тратят ещё больше времени на то, чтобы покрыть их глазурью. Упрямо делают вид, что это занятие их не утомляет уже через полчаса. Рейнира делает пару фото с пряниками и с ним, и с ним и пряниками, и ставит на фоне праздничный плейлист. Деймон прикусывает язык, чтобы не попросить её спеть вместо Аббы. Ему должно быть стыдно за себя: за то, что её голос не всегда вызывает в нём невинные желания, за то, что он дрочил, включая её альбом, в своей спальне, теряясь в фантазиях, пока смысл её слов не растворялся в образах, скачущих перед глазами, в платиновых волосах и больших глазах, приоткрытых розовых губах и молочно-белой коже. В том, что её не было с ним, зато были её песни, те, где он искал себя. Но Рейнира молчит, пока Бенни Андерссон заполняет весёлым голосом всё пространство кухни. Пахнет специями: имбирём, корицей, мускатным орехом и кардамоном, и у Рейниры на щеке мука. Деймон тянет руку и стирает белый след кончиком большего пальца, но вместо того, чтобы убрать ладонь, оставляет её на тёплой щеке Рейниры. — Котёнок. — Давай не будем портить этот день тяжелыми разговорами? — Она сглатывает и выжидающе смотрит. Ему не хочется видеть в её лице грусть, не сегодня, никогда. Деймон медленно кивает и тянет губы в усмешку. — Как скажешь. Мы можем найти занятия поприятнее. Она улыбается. Напряжение уходит из её лица так же быстро, как появилось. Она чуть сильнее жмётся к его руке. — Пошляк. Деймон тихо, низко смеётся, наблюдая за тем, как её взгляд фокусируется на его губах. Ему хочется, чтобы она подалась ближе, сократила это чёртово расстояние, но он знает, что она этого не сделает. Не сейчас. — Я имел в виду то, что мы можем сварить глинтвейн и посмотреть фильм. Сегодня моя очередь выбирать. А ты о чём подумала, любовь моя? Она поворачивает лицо и её губы едва ощутимо касаются ребра его ладони. Это не поцелуй, но почти. Нарочитая пытка, судя по тому, как Рейнира ухмыляется мгновение спустя. — Я подумала, что нам придётся убирать кухню. Чур, посуду моешь ты. Деймон неохотно убирает руку и фыркает. Хитрый маленький дракон.

Рейнира

Отец звонит рождественским днём, ближе к полудню. Они с Деймоном уже позавтракали кофе, пряниками и сделанным наспех фруктовым салатом. За окном кружат снежинки, а внутри коттеджа — спрятанный ото всех мир, где горит камин и пахнет еловыми ветками и сладкой выпечкой. Почти как в её детстве, когда они приезжали сюда на Рождество. Рейнира капризно думает, что могла бы остаться здесь надолго, притворившись, что у неё нет никаких обязательств. Но вместо этого она выходит на улицу, накинув пальто и шарф. Деймон ещё час назад ушёл в старый кабинет своего отца, чтобы проверить рабочую почту. Это выглядит домашним, чем-то к чему можно привыкнуть. За каких-то два дня она уже ощущает, как ослабляет оборону, как чувствует желание поднять белый флаг и сдаться, плевать что будет дальше. Деймон кажется искренним, не пытающимся обмануть; но он всегда был таким. Вечные лукавые ухмылки и сладкие слова, щедрые подарки и льстивое чувство его полного и безраздельного внимания. Ей отчаянно хочется ему верить, но эти рассуждения и споры с самой собой она откладывает на потом (в самый дальний ящик своего сознания, туда же, где таятся страхи и сомнения). Прижимает телефон к уху и слушает отца, фокусируется на его голосе и старается подавить в себе едкую ревность, когда он говорит о будущем сыне. Алисента хочет назвать его в честь собственного брата или отца, но Рейнира знает, что это решение не зависит от её желаний. Отец назовёт наследника, как захочет сам. Будет ли он так же называть ребёнка маленьким принцем, как называет маленькой принцессой её? К концу разговора, она слегка вымотана — отец желает видеть её рядом, а она прикрывается запланированным рейсом в Нью-Йорк через пару дней после Нового Года. Это не ложь, но и не полная правда. Они оба понимают, что, будь у неё желание, она сидела бы сейчас в гостиной в их семейном особняке вместе с отцом и мачехой. Деймон выходит на улицу ровно в тот момент, как она завершает звонок. Вполне возможно, что он слышал разговор; это вполне в его стиле. Ей не нужно оборачиваться и смотреть на него, потому что он сам подходит и встаёт рядом. Они оба лицом к снегу и заснеженной ёлке с блестящей золотистой мишурой. — Я не говорила отцу, что ты здесь со мной. Деймон не начинает с ней спорить, но она ощущает, как он поворачивает к ней голову и смотрит. — Это к лучшему. Я хочу, чтобы это Рождество было только нашим. Он берёт её холодные покрасневшие ладони в свои большие и тёплые. Сжимает и слегка трёт. Ей хочется податься ближе и ближе, пока она не уткнется ему в грудь и не завернется в его тепло полностью. Вместо этого Рейнира смотрит на их руки — значительную разницу в размерах их ладоней. Он всегда казался ей огромным, больше всего этого мира. — Ты боишься его? Она сомневается, что дело в страхе Деймона перед её отцом. Но перед тем, чтобы потерять любовь её отца, очень возможно. Она боится и сама — кроме отца и Деймона у неё нет никого из близкой семьи, и от мысли потерять одного из них в горле формируется тугой ком. — Мне есть из-за чего его бояться? Его вопрос — это проверка. Рейнира видит это, подняв на него взгляд. Деймон напускает нарочито беспечный вид, однако она знает, что он ждёт её ответа, того, чтобы она обозначила происходящее и проставила границы. Его глаза чуть прищурены, сканируют её лицо, и Рейнира не знает, что он в нём видит. Её дядя — пример того, кто всё время убегает. Она почти ждёт, что он убежит и сейчас, спрячется за слабой отмазкой и собственным мудачеством. Но он продолжает оставаться на месте. Она всегда была смелой, где-то даже чересчур. Училась у него, у того, кто говорил ей, что она может подчинить весь мир. Ей интересно, сможет ли она подчинить его. — Я хочу проверить кое-что, — говорит она, склонив голову вбок. Очерчивает взглядом его губы, их тонкую жесткую линию, прежде чем податься вперед и толкнуться губами в его губы. Всё это длится около минуты: поцелуй может было бы назвать невинным, если бы Деймон не сжимал сильнее её ладони в своих и не жался настойчиво к её рту, словно только этого и ждал. Он шумно выдыхает, глаза — угли, но в лице нет ни удивления, ни отвращения, ни вопроса. Он только произносит, потянув её за собой: — Пойдём внутрь, ты уже замёрзла. Рейнира бормочет, неожиданно ощущая себя легче и беспечнее, смелее в разы. Уголки губ тянутся в лукавую ухмылку, идя следом за Деймоном и слыша, как за ними захлопывается дверь. — У меня горячая кровь. В секунды она теряет равновесие, оказываясь вдруг у него на руках, её руки сами собой подлетают вверх и хватаются за его плечи. Смех вырывается изнутри, когда он тащит её к дивану. Укладывает её и быстро оказывается сверху, нависая, как большой дракон прямиком из её подростковых песен. Он выглядит разгоряченным, вглядывается в её лицо внимательно, почти лихорадочно, ничего общего с тем, каким спокойным он казался этим утром, когда дразнил её из-за любви к сладкому. Она сама ощущает себя сладкой, когда он дрейфует взглядом по её лицу, шее, груди и остальному телу. Голос тихий и похожий на мурчание, когда Деймон говорит, остановившись в миллиметре от её губ: — Ты самый прелестный подарок, из всех которые я получал когда-либо. Он меняет траекторию и целует её в шею, снова вызывая смех. Рейнира ныряет ладонями под его свитер. Если она — его подарок на Рождество, то он — её, и она не собирается терять времени, перед тем как его распаковать.

***

Она не пытается анализировать. Размышления о том, как выстраивать жизнь дальше, теперь, когда Деймон не только в её мыслях, сердце и песнях, но и в её руках, откладываются на потом. Разборки с прессой и пиар-менеджерами, обсуждение всех рисков. Их сложные характеры и всплески темперамента. Они решают не говорить. Они вместе пытаются приготовить рождественский ужин, вдохновленные получившимся пряниками. С индейкой им везёт меньше, но это всё равно идеально в своём несовершенстве — подгоревшая индейка, пудинг по рецепту из кулинарной книги Алисанны, которую они нашли в кухонном шкафу, запеченный картофель, которым Рейнира гордится едва ли не больше, чем наградой Открытие года. Семья, которой давно не было. Семья только из них двоих. Страшная, волнующая мысль, за которую хочется уцепиться всеми имеющимися силами. И не отпускать. Деймон приносит из машины её подарок — новую гитару. Красивую, расписанную вручную, с узором из драконов и языков пламени; такие вещи вешают в доме, как предмет декора, но он убеждает Рейниру, что её нельзя не использовать, что она создана для её рук. Змея, поймавшая себя за хвост: когда-то давно подаренная им гитара в корне изменила её жизнь. — Ты споешь мне Рождественскую песнь? — его глаза блестят. Они сидят на полу в её комнате, потому что она хотела показать ему фотографии с её прошлого Дня Рождения, которое она отмечала на Майорке (его там не хватало, но она сама не пожелала пригласить его). Рука Деймона лежит на её бедре поверх голубых джинсов. Даже сквозь плотную ткань она ощущает её жар. Рейнира откладывает телефон и искоса смотрит на новую гитару. — Может, я спою тебе что-то другое. Она нервничает по-настоящему. Он — её главный зритель, и это волнение иное, не похожее на сцену или студию. Будто её пальцы ей не принадлежат, перебирают струны на автомате, пока внутри сердце стучит, как бешеное. Она поёт неизданную песню про прошлое, про самодовольные ухмылки и потерянных девочек. Деймон едва дожидается, пока она закончит и забирает у неё гитару, кладет её на пол, а после обхватывает лицо Рейниры и целует. Быстро и жадно, не давая времени на вздох. В нём много этой энергии, которую он ловко прятал несколько дней, которой не давал выхода. Он нравится ей таким, она любит его таким. Без притворства и попыток казаться лучше. С теми же импульсивностью и жадностью, которые есть в ней самой. Он берёт её прямо на полу, на тонком ковре, от которого на спине и коленях останутся следы. Совсем не сказка, о которой мечтают нежные девочки. Дракон, поймавший в свои лапы; но и она не хрупкая принцесса, которую легко сломать. Она ловит его ритм и его безумие и те слова на древнем мёртвом языке, которые он шепчет. Даже после Рейнира не говорит ему про свои песни и его роль в них, — его роль её музы, — но она уверена, что он и без того догадывается. Они всегда понимали друг друга. Им всегда было суждено, и она не собирается этого отрицать больше.