Укусы, ухмылки и попытки улыбнуться

— Ты же знаешь, я найду тебя везде. В любом времени, в любом месте. Даже в самом дальнем уголке земли. Она сидит у него на коленях, позволяя ему болтать, а его пальцам перебирать тяжелые платиновые кудри. Быть может, это похоже на бред; фразы, которые смертные бросают небрежно, ради красоты. Но он имеет в виду всё до последнего слова — сколько бы раз они не появлялись в этом мире, он найдёт её. Как десятки раз до этого. Она ухмыляется, а после дует губы, притягивая к ним его взгляд. — Это несправедливо, что помнишь только ты. Она, конечно, права и не права одновременно. Из всего пантеона, несправедливо и жестоко, но лишь двенадцать олимпийцев обречены помнить. Помнить и ждать. Но он знает, что в этой погоде есть нечто сладкое, это волнительное ощущение скорой встречи, ожидание, которое причиняет боль и радость. Поэтому он только цепляет пальцами её за подбородок и поворачивает к себе для поцелуя.

***

Его ладонь касается мягкого мха у ближайшего дерева, пока он наблюдает. Вместо того, чтобы брезгливо убрать руку, на которой останутся зелёные следы, Деймон сильнее опирается о ствол. Её родители хорошо постарались спрятать её. В небольшом замке, родовом поместье её матери, они поместили её в красивую золотую клетку. Как драгоценный камень помещают в самую середину ожерелья, чтобы лишь изредка показывать его миру. Это непростительно. Иногда Деймон думает, что стоило украсть её, когда она была ребёнком, — он бы позволял ей всё, избаловал её до безобразия, он бы научил её тому, как править. Он был бы ей отцом, дядей, и после, наконец, мужем. Она бы не знала никакой другой любви, кроме любви к нему. Но он не стал идти против старого уклада, этого древнего круга, который они повторяют из воплощения в воплощение. Боги, в которых уже мало кто верит. Они проживают свои жизни одинаково раз за разом. Его изгнали в Подземное Царство, и он выстроил там свою империю. Среди холодных стен и тихих вод Стикса, среди пустоши и мрачных теней. Но Деймон знает — весна приходит каждый раз. Весна приходит с появлением Рейниры — его вечной маленькой королевы, у которой за сотни лет множество разных имён; которая пахнет цветами и древним огнём; у которой в крови править с ним вместе, сидеть на его коленях, пока он кормит её гранатом с рук и слушает бесконечные прошения своих подданных. Она ещё не знает, она не проснулась. У неё упрямый рот и крутой нрав, — как и всегда, — платина в волнах волос и лукавый прищур глаз. Деймон наблюдает, как она подрезает розы в саду, как не боится шипов, как не прячется от палящего солнца. Как её кожа так и остаётся молочно-белой, не взирая на неумолимые лучи. Землю жарит перед дождём. Он задаётся вопросом, убежит ли она в дом, чтобы спрятаться или останется здесь, вымокнув до нитки, не жалея тонкой ткани сарафана. Деймон видит по её резким движениям, по тому, как она недовольно кривит рот и не заботится о том, как царапает шипами руки, что ей не нравится её изгнание. Ей не нравится опека Визериса, потому что его брат стал мягче, и он не потрудился объяснить зачем спрятал её здесь, в этом далёком от людей замке, наследии старых времен. Он действительно планирует продержать её здесь всю жизнь? Он действительно так наивен, что думает, что Деймон в этот раз не придёт? В небе грохочет гром и падают первые капли дождя. Рейнира вскидывает голову вверх, выставляя напоказ сладкую линию шеи. Место для поцелуев. Для укусов. Для Деймона. Совсем чуть-чуть. Он заберёт её. Но не сегодня. Скоро. Рейнира прикрывает глаза, позволяя каплям ударяться по лицу и стекать вниз, как слезам. Деймон сильнее вдавливает ладонь в влажный сырой мох.

***

Он фокусирует взгляд на её запястьях — бледных и тонких, с синими вьюнами вен под тонкой кожей. На её правом запястье — плетёный браслет, милая детская вещица. Потрепанная нить на месте, где должна быть сталь, золото, серебро. Деймон хранит старые реликвии специально для этих рук — остатки древнего мира, драгоценные камни, каких больше не найти на этой земле. Рейнира нервно играет с кольцами, у неё их не меньше пяти, и Деймон почти улыбается при виде этой старой знакомой привычки. — Меня не предупреждали, что будут гости, — она вскидывает голову, наконец, и расцепляет руки, убирая их за спину. Смотрит на Деймона с прищуром, оценивая. Родители учили её бояться незнакомцев, но он знает, что она так ничему не научилась. Так и летит навстречу всему, что поймает её взгляд, всему, кто захватит её внимание, всему, от чего стоило бы держаться подальше. Её можно спутать с пугливой нимфой — но только издалека, потому что вблизи невозможно упустить её расчётливый взгляд, спрятанные когти, нарочито невинно сложенные губы. Деймон не спешит с ответом. Ему хочется узнать, сколько потребуется, чтобы она потеряла терпение и свои манеры. Чтобы она показала лицо. — Твои родители не предупреждали обо мне? Он знает, что нет. Рейнира покачивается на пятках, её шея вытянута, чтобы смотреть ему в лицо, пытаясь найти ответы. В это мгновение немного жаль, что только некоторые помнят истину, старую жизнь. К ней это знание будет приходить постепенно, накатывающими волнами. — Мои родители мало о чём мне говорят. Деймон делает шаг вперёд одновременно с тем, как она отступает назад. Он хмыкает. Ничего не меняется. Она не пойдёт с ним добровольно, как никогда не шла. А он не намерен ждать. — Меня зовут Деймон. Я твой дядя.

***

— Почему ты не появлялся раньше? — она спрашивает это со знакомой претензией в голосе, и Деймон ощущает, как губы тянутся в ухмылку, улавливая в ней всё больше прежних черт. Она выглядит почти так же — примерно тот же рост, тот же цвет её глаз, те же веснушки на крыльях носа и плечах. Но она худее, чем в прошлое воплощение, и у неё на запястье небольшая татуировка в виде солнца. Он ловит эти детали жадно, выжигая их в памяти и восполняя годы, пока она была скрыта от него. Деймон качает головой, наблюдая, как она вытянула ноги в кедах, сидя на лавочке в саду, где только кусты роз — их свидетели. Он не может не приезжать к ней теперь, когда он знает, что она здесь. Просит её не рассказывать никому и не попадается на глаза персоналу, который ухаживает за домом. — Было не время. Рейнира закатывает глаза. — Это не ответ. Он смеётся и сужает глаза, глядя ей в лицо. — А что я получу за настоящий ответ? — Чего ты хочешь? Она знает ответ, но ждёт, что он озвучит его. Та же игривость, что и раньше, то же безрассудство и бунт. Возможно, она считает эти игры невинными, чем-то новым и волнующим. Чем-то, чего за девятнадцать лет, в которые Визерис берёг её, у неё никогда не было. Деймону нравится собственная роль, и его волнует мысль о том, что он совсем скоро украдёт её. Но сейчас он только говорит: — Поцелуй.

***

Визерис находит его через пару часов. У Визериса глаза мечут молнии, — пока что ещё фигурально, — и не мешкается, прежде чем схватить Деймона за грудки. В нём виден тот бог, каким он был на пике своего величия. Деймон почти гордится. Внутри булькает адреналин, когда Визерис сжимает его рубашку и толкает. Он шипит: — Она для тебя не более потерянной игрушки! Ты желаешь не её, ты желаешь сделать мне больно! Это я причина твоего гнева и твоей ненависти! Он говорит это каждый раз. Деймон лениво слушает и борется с ухмылкой. Визерис не прав, и свою дочь он никогда не знал и не понимал. Он видит в ней ребёнка, хрупкое существо среди цветов и полей. Он не видит потенциала и амбиций. Он не видит её такой, какая она есть. Деймону, действительно, хочется ранить его — за эту слепоту, за сопротивление, за высокомерие. Но какая глупость видеть в его поведении лишь это. — К чему этот разговор, брат? Ты знаешь, что ничего не изменить. Он не собирается оправдываться. Он возьмёт своё. И ничье одобрение ему не нужно.