Однажды в Алфее

      Когда Феликс впервые увидел виверну, ему было не больше шести. Могучая, с тяжёлыми кожистыми крыльями, которыми она прикрывала уязвимые, расшитые чешуёй бока, и удивительно разумными глазами: глубоко чёрными в красную крапинку. У неё была плотная, приземистая фигура, не лишённая грации — то ли змея, то ли ящерица, — сплюснутая, квадратная голова, разделённая на две почти равные части пастью, из которой виднелись острые ядовитые клыки. И в каждом её жесте — на тот момент неспешном, ленивом — чувствовалась смертельная опасность. «Одно неверное движение, — подумал тогда Феликс, боязливо хватаясь за длинный подол бабушкиного платья, — и можно запросто лишиться жизни». В воздухе стоял запах цветущей сливы, земля под ногами была тёплой, нагретой солнцем, а Феликс всё равно дрожал, но не от холода — от охватившего в один миг благоговения. Он никогда не знал силы больше и разрушительнее, чем в тех когтистых лапах, которыми виверна могла легко разорвать взрослого мужчину, но вместо этого она послушно, почтительно склонилась, когда бабушка — тонкая и хрупкая, словно веточка молодого дерева — сделала шаг вперёд.           — Виверны никогда не подчиняются слабым духом, — сказала она тогда, уложив сухую, морщинистую ладонь поверх чужой покорно приклонённой головы. — Они легко считывают страх и сомнения. Они всё видят, Феликс.           И глядя в те чёрные внимательные глаза, Феликсу казалось, будто в самом деле знают. Будто все секреты, которые он прятал глубоко внутри (разбитая ваза, двойка по математике, девочка на класс старше, что очень нравилась), давно понятны, давно известны. От тех глаз нельзя было утаить что-либо, нельзя было соврать или притвориться. Виверна фыркнула — насмешливо, совсем как человек! — когда Феликс плюхнулся от испуга на задницу от одного лишь ленивого шевеления могучего хвоста, и в её змеиных глазах отразилось такое страшное, жгучее понимание, что дыхание вмиг перехватило. Она всё знала. Всё. Даже того, чего Феликс сам пока ещё не знал. О магии внутри, что с каждым днём скребла по изнанке всё настойчивей и настойчивей; о Чонине, который ещё не успел разбиться; о Хёнджине, которого Феликс ещё не знал, а, наверное, уже любил.        Феликсу было не больше шести, и, прежде чем обрести покой, ему предстояло пройти долгий, мучительный путь, полный боли и разочарования. И виверна знала это. Наверное, потому и склонила голову перед ребёнком, а затем уткнулась мордой в чужой живот, куда ухнуло сердце. Жалела. Сочувствовала. Знала, но предупредить не могла.           — Вот козёл! Как таких придурков вообще на дорогу выпускают?!           Когда машина резко вильнула, Феликсу пришлось ловить голову Хёнджина, чтобы тот случайно не разбил лоб о стекло. Впрочем, даже от такого специалист не проснулся — лишь причмокнул губами и дальше продолжил спать, слюнявя Феликсу плечо.           — Нуна, аккуратней, пожалуйста, — негромко сказал Феликс и посмотрел на сестру в зеркало заднего вида. — Ты не мешки с картошкой везёшь.           — Извини, — она криво улыбнулась. — Моментами забываю, что у меня на заднем сидении валяется принц. Он, кстати, жив? Спит как убитый.           Феликс опустил глаза и уткнулся взглядом в лохматую макушку, которая непонятно когда успела соскользнуть с плеча на его колени. Места сзади было слишком мало, чтобы высокий Хёнджин смог растянуться во всю длину, из-за чего подтянутые к груди колени и упёртые в дверцу машины ноги делали картину ну совсем умилительной. Крутой специалист, называется. Феликс не сдержался и запустил в чужие волосы — мягкие, струящиеся меж пальцев, как жидкий шёлк — руку со всей живой, крепнущей изо дня в день нежностью, на какую он был только способен, а затем ответил:           — Ну, слюни пускает.           — Жуть какая! Ты не думаешь, что у нас проклятье на специалистов? — Рейчел весело хмыкнула. — Вот смешно будет, если Оливия тоже через пару лет приведёт домой специалиста.           — Маменьку хватит инфаркт, — согласился Феликс, продолжая рассеянно гладить чужую голову.           — Маменьку хватит инфаркт, когда она узнает, что её будущий зять — принц Эраклиона.           — И это тоже.           Рейчел покрутила колёсико кондиционера и вернулась обратно к дороге. Чем ближе они подъезжали до места назначения, тем ухабистей и извилистей она становилась — каждый раз, когда машина наезжала колёсами на очередную кочку, Феликс врезался макушкой в крышу, не сильно, но неприятно. А вот Хёнджина было не разбудить даже клаксоном, на который минут двадцать назад что есть силы нажала Рейчел, когда другой водитель принялся лезть на её полосу. Совершенно удивительная способность спать где угодно и когда угодно. Феликс так не мог. Ему требовалась мягкая удобная постель, не слишком твёрдая, но и не слишком упругая подушка, приятная на ощупь наволочка и комфортная температура в комнате. В общем весь тот бесконечный перечень вещей, без которых Хёнджин — принц — отлично обходился.           — Через минут двадцать будем уже на месте, — сказала сестра и перехватила его взгляд в зеркале заднего вида. — Устал?           — Немного.           Бабушка жила далеко за чертой Магикса: там, где не было даже порталов, через которые можно было бы быстро переместиться с одной точки в другую. Поэтому добираться пришлось на машине. Пять часов по жутким серпантиновым дорогам — и вот ты уже на месте, где за небольшим хвойным лесом скрывается деревушка, по большому счёту известная расположенной за холмом фермой, где разводили виверн. Однако, несмотря на это, живущие в деревне и близ неё люди чувствовали себя в безопасности. Это была бабушкина заслуга. Она полностью оправдывала своё звание одной из лучших укротительниц: в меру жестокая, в меру терпеливая, в меру мягкая. Справедливая. Она умела быть разной, но даже так в любой из ролей всегда внушала уважение, которому беспрекословно подчинялись не только драконы, но и люди.        Солнце шпарило уже не так сильно, когда машина наконец пересекла хвойный лес и вывернула на более-менее божескую дорогу, ведущую прямиком к главным воротам деревни. Феликс мягко потрепал Хёнджина за плечо, а затем с умилением наблюдал, как долго и тяжело происходили мыслительные процессы на чужом сонном лице.           — Мы приехали? — пробормотал он еле слышно и поднялся, хлопая глазами и пытаясь отогнать сон. — Ух, боже, задница затекла.           — Почти, — улыбнулся Феликс, а затем кивнул в окно. — Смотри, вот в том фонтане нуна однажды чуть не утопила меня.           Хёнджин прилип к окну и принялся любопытно озираться по сторонам.           — Ну не утопила же, — возразила с переднего сидения Рейчел. — И вообще, «почти» не считается.           — А я рассказывал, как она мне плечо вывихнула?           — Нуна, ты страшная, — сказал Хёнджин. — А можно, кстати, звать тебя золовкой?           Рейчел расхохоталась. Её громкий звонкий смех сотрясал воздух и отскакивал от стенок машины — громко, вызывающе, искренне. Раньше мама всегда одёргивала её и говорила, что девочкам нужно быть скромней, а Феликс, наоборот, обожал эту привлекательную непосредственность старшей сестры, с которой она беззастенчиво била мальчишечьи сердца. Из них троих — она, Оливия и сам Феликс — именно Рейчел была ни на кого не похожа. Ни мамина, ни папина, а просто сама своя: такая яркая, живая, извечно громкая и упрямая в своих желаниях и целях. Талантливая боевая магичка, хорошая дочь и самая лучшая на свете старшая сестра. Тонкокостная, обманчиво хрупкая, свирепая во всём, что касалось благополучия её семьи. Никогда и нигде Феликс не чувствовал себя безопаснее, чем под её крылом. Он перерос сестру почти на целую голову, но даже так по прошествии многих лет рядом с ней Феликс всё равно ощущал себя младшим. Тем, кому можно вцепиться в край кофты и попросить не рассказывать родителям про разбитую вазу; кому можно посреди ночи пробраться в кровать и прижаться к тёплому боку; кому можно плакаться и бояться; кого всегда можно попросить о помощи и всенепременно найти её.           — Можешь звать меня, как угодно, пупс, — отсмеявшись сказала сестра. — Хотя не советую так называть меня при бабушке. Она и голову открутить может.           И вот спустя почти пяти часов в дороге они наконец прибыли на место. Феликс выбирался из машины с хрустом, разминая затёкшие части тела, и с наслаждением вдыхал свежий вечерний воздух. Такой хорошо знакомый: цветущая вишня, скошенная трава, детство, в котором Феликс не знал, что такое горе. Он таскался хвостиком за старшей сестрой, сбивал коленки в кровь на ближайших речках, учился укрощать виверн, как это когда-то училась делать бабушка, и жизнь тогда казалась бесконечно долгой и беззаботной.           — Не могу поверить, что мы всё-таки добрались, — сказал вывалившийся из машины Хёнджин. — Построю твоей бабушке во дворе портал.           — И тогда она точно открутит тебе голову, — весело хмыкнула Рейчел. — Я припаркуюсь, идите без меня. Удачи, Хёнджин.           — Она пожелала мне удачи? — уточнил он, переводя взгляд с отдаляющейся машины на Феликса, поправляющего шлейку рюкзака на плече. — Зачем мне удача?           — Я же говорил, что моя бабушка может быть пугающей.           — А ещё ты сказал, что на самом деле она очень хорошая!           — Ну да, — согласился Феликс. — Глубоко в душе.           — Феликс!           — Расслабься, я шучу. Ты ей понравишься, — рассмеялся он и подхватил Хёнджина под руку, неспеша направляясь по аккуратно выложенной из камня дорожке к очаровательному, уютному домишке. — Наверное.           Хёнджин состроил такое жуткое, смешное лицо, что Феликс просто не смог не клюнуть его в щеку — слишком уж хорошенький он был. В лучах медленно заходящего за лесной горизонт солнца чужое лицо казалось ещё более привлекательным, и даже спустя долгую мучительную дорогу, с припухшим ото сна лицом, в мятой футболке и с гнездом на голове он всё равно выглядел хорошо. Непростительно хорошо. Волочил за собой спортивную сумку, воодушевлённо озирался по сторонам и знать не знал, что зажигал внутри Феликса яркие фейерверки.        Бабушка уже ждала их на пороге. За тот год, что Феликс не видел её, она почти не изменилась, не постарела ни на день. В одном из своих красивых ситцевых платьев, с убранными наверх длинными волосами, лишь едва тронутыми сединой, она не осела в плечах, не растеряла своей красоты и грации. Способная одним лишь взглядом подчинять драконов, она ещё не знала, через что ей предстоит пройти за эти две недели. А Феликс догадывался. Особенно, когда Хёнджин широко улыбнулся, а затем громко сказал:           — Здравствуйте, бабушка!           — Я старая, а не глухая, — сморщилась она. — И я тебе не бабушка, сопляк!           Хёнджин умел нравиться. И когда у него это не получалось, он становился ещё более невыносимым и упрямым, чем обычно. Феликс прекрасно осознавал риски, когда решился тащить своего неугомонного парня с шилом в заднице сюда — в место, где огнедышащие змеиные драконы покажутся меньшим из двух зол.           — Феликс, — сказала бабушка таким тоном, что Феликс неосознанно выпрямился, становясь по стойке смирно. — Ты кого сюда мне притащил? Перепутал мой дом с борделем?           — Привет, ба, — улыбнулся Феликс и кивнул на брошенного в нокаут Хёнджина. — Это Хёнджин. Он учится в Красном Фонтане. И мы, типа, встречаемся.           — Специалист? — фыркнула она. — Мне казалось, что ты благоразумней, чем твоя непутёвая сестра! Жизнь ничему не учит?           — Я страшно извиняюсь, но предрассудки порождают ненависть, а я искренне и всем сердцем люблю Вашего вну…           — Я не давала права голоса.           — Прошу прощения, миледи.           И вот первый принц Эраклиона тоже встал по стойке смирно, складывая руки по швам. Женщина ещё раз прошлась по нему сканирующим, недовольным взглядом, а затем развернулась и направилась в дом, бросая через плечо:           — Всем мыть руки и за стол.           Феликс выдохнул.           — Итак, тебя не выкинули за ворота. Уже хорошо, — сказал он с улыбкой.           — Что значит «не выкинули за ворота»? Такое могло произойти? Феликс!           — Ну не произошло же. Пошли скорее внутрь. Бабушка не любит ждать.           А когда они все вчетвером оказались за столом — бабушка во главе, Феликс и Хёнджин рядом друг с другом, а Рейчел аккурат напротив, чтобы иметь лучший обзор на разворачивающийся цирк — случился Армагеддон.           — Милые занавески, — сказал Хёнджин, кажется, первое пришедшее на ум. — И курица чудесная. У Вас невероятные руки!           — Это полуфабрикат, — и бровью не повела бабушка, пригубив вина.           — Чтобы разогреть так вкусно, тоже нужны невероятные руки.           — Специалисты, — фыркнула она таким тоном, будто одним лишь этим словом можно было описать все катаклизмы мира. Хотя, пожалуй, можно. — Значит, хочешь выйти замуж за моего внука?           — Хочу! — уверенно ответил Хёнджин, откладывая в сторону столовые приборы.           А у Феликса от такого даже кусок в горле охуел и застрял — пришлось в скором порядке запивать водой из гранёного бокала.           — Много хочешь. Это право заслужить надо, — Феликс прикрыл глаза, прикладываясь ладонью ко лбу. — Что тогда, что сейчас Красный Фонтан полностью оправдывает свою славу. Самоуверенные, безбашенные гордецы, мнящие о себе слишком много. На своём веку я таких достаточно повидала. И, поверь мне, мальчик, участь их ждала незавидная.           — Не волнуйтесь, — сказал Хёнджин, — я собираюсь прожить долгую жизнь. Очень, очень долгую. Вместе с Феликсом.           — Думаешь, ты достоин его?           — Более чем.           — Эта твердолобая уверенность даже умиляет. Но я не позволю своему внуку связать свою жизнь с кем попало.           — Я не никто попало! Я смогу сделать его счастливым!           — Докажи, — внезапно сказала бабушка совсем другим тоном. — Докажи. И я, так уж и быть, позволю тебе обручиться с моим внуком.          А Хёнджин просто ещё не знал на что подписывается. Потому и сказал уверенно:           — Докажу.           — Какая, к черту, свадьба, — вмешался Феликс. — Нам по восемнадцать! Можно мне хотя бы школу окончить?           Но его, конечно же, никто не слушал. Хёнджин и бабушка схлестнулись взглядами, кто кого, пока Рейчел в это время с невозмутимой улыбкой накладывала в тарелку ещё салата.           — Если сможешь приручить хотя бы одну виверну, я дам своё согласие, — Феликс отчаянно застонал в локоть. — Если нет: я не хочу видеть тебя рядом с моим внуком. Монаршие семьи приносят таким, как мы, лишь несчастья.           Это был дурацкий, глупый спор, не имеющий смысла, потому что приручать виверн учились годами, а то и десятилетиями. Но то ли Хёнджин был так в себе уверен, то ли просто не хотел трусить на его глазах, потому что, когда он подал голос, в нём звучала эта несгибаемая твёрдость, какой только можно было точить сталь.           — Если для того, чтобы доказать всю серьёзность моих намерений, я должен сделать это, то я сделаю, — сказал он, нащупав под столом ладонь Феликса.           — Если расшибёшь мозги, — хмыкнула бабушка с острой улыбкой, — будешь сам виноват, принц.           — Это меньшая жертва, на которую я готов пойти, чтобы быть рядом с Феликсом.           На том они и закончили. Феликс даже не успел и слова сказать Хёнджину, как бабушка погнала их по комнатам. Пришлось послушаться. Двухэтажный домишко был небольшим, однако при этом в нём насчитывалось по крайней мере несколько пустующих гостевых комнат. В какую именно бабушка решила заселить Хёнджина, он так и не увидел — кажется, это была часть её плана, который она начала успешно реализовывать.        После долгой дороги Феликс валился с ног. Он дотащил рюкзак до своей комнаты, в которой ничего не изменилось за прошедший год, а затем плюхнулся ничком на кровать, застеленную чистым, хрустящим постельным бельём. Находиться в этих хорошо знакомых стенах снова, но уже быть совсем другим — так Феликс ощущал себя теперь. Ему понадобился всего год, чтобы поменяться полностью, и только теперь он чувствовал эту разницу в полной мере. Взрослеть было больно. Взрослеть той ценой, которую Феликс заплатил, было ещё больней, но даже так жить хотелось со страшной силой. Все попытки сражаться имели смысл до тех пор, пока жизнь продолжалась, и Феликс цеплялся за неё изо всех сил. Когда кто-то борется вместе с тобой, опускать руки — низость. Феликс держал свои руки высоко поднятыми, хватался за небо, как только мог, и теперь, кажется, ощущал долгожданное исцеление. Медленное, терпеливое, имеющее место быть. Оно не пришло даром свыше — Феликс сам зубами выгрызал право на него и только сейчас наконец смог поверить, что достоин этого. Достоин снова стать счастливым.           — Можно? — постучались с той стороны двери.           — Открыто.           Рейчел протиснулась внутрь, обвела взглядом комнату и остановила взгляд на лежащем на кровати Феликсе.           — Тут совсем ничего не изменилось, — сказала она и прошла дальше. — Находясь здесь, я чувствую, как сильно постарела за прошедшие годы. И куда только летит время?           — Ты ещё очень молода, нуна, — хмыкнул Феликс и перевернулся на спину, перехватывая взгляд сестры. — Ты надолго?           — Думала утром поехать обратно. Работа не ждёт. Но, кажется, здесь намечается что-то жутко весёлое, — она многозначительно повела бровями. — Останусь на пару дней.           — А работа? — напомнил ей Феликс.           — Поверь, Ликс, в министерстве и без меня полно бездельников. Как ты себя чувствуешь?           Это был трудный вопрос. Потому что чувствовал себя Феликс по-разному. И вряд ли это состояние можно было вообще описать словами. Злая, необузданная магия всё ещё была его частью; она сидела глубоко внутри, иногда крутила кости, мучила мигренью, но в остальном тихо сидела в своём углу, напившись кровью наперёд после того, что случилось с Чонином. Феликс не знал, когда ей снова станет мало. Он не знал, когда близкие ему люди снова окажутся в опасности, но знал то, что больше не допустит этого так просто. Больше никому не будет больно. Хватит.           — Лучше, — произнёс он вместо этого и не соврал. Лучше и правда было. — Мне лучше, нуна. И это даёт надежду.           — Я рада это слышать.           Рейчел завалилась на кровать рядом. И пахло от неё домом. Феликс прижался лбом к её узкому плечу и позволил потрепать себя по волосам прямо как в детстве. Когда он был на пару фунтов ниже, дышал быстро растущей сестре в живот и когда никто из них ещё не знал той боли, которая сделала их теми, кто они есть сегодня. Господи, как же просто тогда было жить!           — Думаешь, у него получится? — спросил Феликс сестру, разглядывая потёртости из-за времени на потолке. — И о чём он только думал, когда соглашался? О чём думала бабушка? Честное слово, они как дети.           — Хёнджин замечательный, — улыбнулась Рейчел. — Немного чокнутый, но замечательный. Я рада, что твои первые отношения пришлись на такого человека. Бабушка просто не знает его так, как знаешь ты. А когда узнает, ей придётся принять его в нашу семью. Тем более, что я всегда хотела стать частью какого-нибудь привилегированного сословия! Вдруг мне даже титул какой дадут, а?           — Это единственное, что тебя волнует? — рассмеялся Феликс, водя ладонями по покрывалу.           — Нет. Нет, конечно, — Рейчел на секунду замолчала. Задумала о чём-то своём, Феликсу непонятном, а затем сказала: — Меня волнует лишь твоё состояние, Ликс. Я, Ливи, родители, бабушка — мы все желаем тебе счастья. И если ты нашёл его рядом с Хёнджином: пусть так оно и будет. Пока он заставляет тебя улыбаться так, как ты улыбаешься сейчас, я готова простить ему все неприятности, которые он доставит в будущем. А он доставит, клянусь.           — Я так бессовестно влюблён в него, — признался Феликс. — Хотя нет. Думаю, я всё-таки люблю его.           — Громкие слова для восемнадцатилетки.           — Может быть.           — Почему-то мне кажется, что у него всё получится, — внезапно сказала сестра, и Феликс сначала даже и не понял, о чём речь. — Приручить виверну.           — Он скорее расшибёт голову или лишится руки в лучшем случае, — покачал головой Феликс. — Хотя я этого не допущу, но всё же.           — Ты просто не видел его взгляд, когда он сказал, что это меньшая жертва. С таким взглядом, как у него, Ликс, меняют миры.           Она поднялась с кровати, а затем выгнулась, разминая спину. Её волосы, сильно отросшие с того раза, когда Феликс видел её в последний раз, упали на плечи красивой волной, скрывая от взгляда острые лопатки в разрезе топа. Она, наверное, повзрослела тоже. Повзрослела давно, но только теперь Феликс ощутил эту разницу. Никто из них больше не был прежним. Дети, выкравшие из отцовского кабинета фолиант, верившие в магию и её безграничную силу. Дети, не знавшие, как больно будет взрослеть.           — Доброй ночи, нуна, — сказал Феликс, когда сестра замерла у двери.           — Хёнджина поселили в комнате слева от библиотеки, — с говорящей ухмылкой произнесла она. — Не шумите слишком сильно.           Феликс прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку.           — Спасибо.           Когда он разобрал вещи и помылся, время перевалило за десять вечера. Бабушка всегда ложилась рано, поэтому идти следовало аккуратно, тихо переступая через скрипящие половицы. Чтобы добраться до комнаты, в которой расположился Хёнджин, нужно было миновать весь второй этаж, включая бабушкину комнату, а это был путь не из лёгких, но и Феликс тоже не пальцем деланный. Он как можно тише выбрался из своей комнаты, медленно закрывая за собой поскрипывающую дверь, и крадучись двинулся прямо по слабоосвещённому коридору, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне. За окном громко о чём-то шептались сверчки, а каждый раз, когда половицы под босой ступнёй стенали, Феликс напряжённо замирал — слух у бабушки был отменный. И вот: меньше, чем через пару минут он перебежками оказался под нужной дверью, тихо поскрёбся для приличия, а затем вошёл.        В знакомой гостевой комнате горел всего один прикроватный светильник, отбрасывающий кривые тени на старомодные, но уютные обои, которые Феликс помнил ещё с тех пор, как был ребёнком. В этом доме вообще мало что изменилось за прошедшие годы: он будто застыл в одном мгновении, во временной петле, которая взяла своё начало с дедушкиной смертью. Большой рояль с выжженной на солнце лакировкой стоял в самом сердце гостиной, хотя никто не играл на нём вот уже почти два десятилетия, но бабушка всё равно каждый год вызывала человека, чтобы почистить его и настроить. Она хранила коллекцию виниловых пластинок, трепетно лелеяла столовый сервиз, подаренный целую вечность назад на свадьбу, и тратила много сил, чтобы поддерживать цветник на заднем дворе. Феликс не помнил своего дедушку, но он знал его из бабушкиной любви — из её попыток сохранить часть чужой души в вещах, которые были дороги дедушке; из её редких рассказов, фотографий в семейном альбоме.           — Всё смертно, — сказала бабушка когда-то давно, когда Феликс лежал под толстым пуховым одеялом, корчась от невыносимой боли в груди и изо всех сил сражаясь со злой магией внутри. — Только любовь незыблема. Только она делает людей бессмертными, — дедушка был бессмертным. И Феликс — тоже. Он вышел победителем из схватки со смертью только потому, что кто-то очень сильно его любил.           Внутри Хёнджина не оказалось. Феликс ещё раз огляделся по сторонам в его поисках, но, помимо наполовину разобранной спортивной сумки на краю кровати, не нашёл ничего, что говорило бы о чужом присутствии. А затем спустя минуту Хёнджин показался сам, выйдя из прилегающей двери, служащей входом в ванную комнату. И был он почти голый, в одних лишь спортивных шортах, что силой мысли держались на тазовых косточках. Они так и замерли, глупо пялясь друг на друга — Феликс уткнулся взглядом в красивую сильную грудную клетку с очертанием уже знакомого кольца и внезапно осознал себя неспособным сделать и вдоха. Он отвернулся так быстро и резво, что один из позвонков многозначительно хрустнул, а Хёнджин весело и живо хохотнул ему в спину, говоря:           — Стесняешься.           — Уважаю твои границы, — уточнил Феликс, чувствуя, как жар подступает не только к щекам. — Надень, пожалуйста, футболку.           — Я бы предпочёл, чтобы ты не соблюдал мои границы, — вкрадчивым шёпотом сообщил Хёнджин. — И тем более. Разве границы не созданы, чтобы их нарушать?           — Слышать это от принца, конечно, очень воодушевляюще. Но я до поры до времени предпочту сохранить свой суверенитет.           — До поры до времени?           — Не в доме моей бабушки, Хван Хёнджин. Или мне придётся отвоёвывать части тебя у виверн.           Хёнджин хмыкнул, но послушно завошкался, доставая из сумки футболку. И когда большая часть его кожи осталась прикрытой тканью, дышать стало на порядок легче.           — Твоя бабушка попыталась нас разделить, — со смешком сказал Хёнджин, усаживаясь на край кровати. — А когда я выбрался, чтобы найти твою комнату, она, как знала, стояла в коридоре. И так смотрела на меня, что жуть. Пришлось вернуться.           — Бывший жених Рейчел — специалист. Это не самая приятная история, поэтому в нашей семье с подозрением относятся к специалистам, — виновато улыбнулся Феликс, складывая руки за спиной. — Извини. Им просто нужно немного времени, чтобы понять, какой ты замечательный на самом деле.           — Извиняться буду я, когда однажды тебе придётся перезнакомиться со всеми моими родственниками, — ничуть не расстроившись хмыкнул Хёнджин. — Семейное дерево правящей семьи Эраклиона — это вам не шутки.           — Уже страшно.           — Иди ко мне, — позвал его Хёнджин и посмотрел так, что язык не поворачивался сказать «нет». — Что-то мне кажется, что эти две недели нам придётся прятаться по углам.           — Тебе не кажется, — покачал головой Феликс и сделал шаг вперёд.           Чужие надёжные руки тут же оплели Феликса со всех сторон, стоило ему только оказаться рядом. Хёнджин перетянул его к себе на колени и сразу же уткнулся горячим лбом в местечко между шеей и плечом в щенячьем, полным нежности жесте. И пахло от него светом. Пахло от него жаром кожи, мылом, цветочным кондиционером для стирки — всем-всем самым лучшим в этом мире, без чего Феликс забывал, как правильно нужно дышать. А правильно только так. Правильно синхронизироваться грудными клетками, дышать в такт, делить один кислород при поцелуях. Всё остальное — фикция, всё остальное искусственное. Потому что когда Хёнджин вот так держал его в своих руках, когда не отпускал вопреки всему, Феликс в самом деле чувствовал себя бессмертным. Способным на любой подвиг, любое деяние или жертву, пока две руки сжимали его в объятиях.           — Я увезу тебя отсюда своим женихом, — сказал Хёнджин этим твердолобым, упрямым тоном, которым он из раза в раз повторял, что любит.           — Не надо, — мягко возразил Феликс, путаясь пальцами во влажных волосах на чужом затылке. — Я уже. Поэтому не нужно что-то доказывать. Я всё и так знаю.           — Хорошо, что знаешь. Но я всё равно буду изо дня в день доказывать это своими поступками. У меня такое впервые, знаешь. Во всём, что касается тебя, у меня будто открывается второе дыхание. Если бы ты попросил, я бы даже звезду с неба достал. Но ты не просишь.           — Ну и зачем мне эти глупые мёртвые звёзды? — зачем, если есть своя, настоящая, живая? Светящаяся ярче, чем тысяча солнц. — Просто оставайся со мной. Ничего другого мне не надо.           — Не волнуйся. Если даже захочешь меня прогнать, не прогонишь, — пообещал Хёнджин, пальцами пересчитывая Феликса позвонки. — Завтра пойдём смотреть виверн?           — Ага. Хотя ещё не поздно отказаться от этой дурацкой затеи. Никто не будет смеяться над тобой, Хёнджин. Виверны опасные.           — Ты же знаешь, что я всё равно сделаю это?           — Знаю, — вздохнул Феликс. — Знаменитое упрямство специалистов, чтоб его.           А сверчки за окном шептались всё громче и громче — наверняка знали что-то, чего Феликс ещё не знал. Шевелиться лишний раз не было сил. Завтра им предстоял новый день, не лишённый трудностей, а сегодня Феликс мог в полной мере позволить себе растечься в чужих ладонях мягким воском — лепи, что хочешь. И Хёнджин лепил. Касался спины сквозь тонкую ткань хлопковой футболки, мял бока, подушечками пальцев кроил позвонки, гладил лопатки. Он трогал Феликса столько раз, что мог бы, пожалуй, описать его тело не глядя, но каждый раз неизменно касался будто впервые. Будто в последний раз. Осторожно, нежно, жадно. И под его ладонями хранилась вся изнанка мира; под ними переломанные кости срастались, раны затягивались, жизнь побеждала над смертью. Под теми ладонями Феликс исцелялся. 

;;;

        Спать слишком долго бабушка им не позволила, поэтому уже в девять утра Феликс как только мог собирал себя по керамической плитке в ванной комнате. День предстоял быть долгим и жарким. Феликс хорошенько намазался солнцезащитным кремом, натянул на макушку панаму и морально настроился отвоёвывать своего парня у драконов. Ему до последнего хотелось отсрочить неизбежное: до ближайшей больницы было около сорока минут на машине, а созидательной магией в их семье никто не обладал в достаточной мере (сестра любила говорить, что это у них семейное: разрушать), поэтому любые полученные в последствии травмы могли обернуться чем-то крайне неприятным. В общем: Феликс волновался. Волновался даже больше, чем Хёнджин, которому не терпелось взобраться на драконью спину и сломать себе что-то как результат. Эдакий типичный безрассудный специалист.           — Не переживай, — сказал ему Хёнджин и улыбнулся, щурясь от солнца. — Я крепче, чем выгляжу.           Наверное, так оно и было. Он всегда ступал твёрдо и уверенно, передвигаясь, как гибкая дикая кошка, мог с лёгкостью поднять Феликса — взрослого парня — на руки, а вся его фигура, пропорциональная и статная, говорила о том, что Хёнджин сильный. Талантливый воин, выточенный в каждодневных выматывающих тренировках; Эраклионский принц, который в детстве заместо игрушечного меча держал в руках настоящий. И вместе с тем Феликс ничего не мог поделать со своим странным, боязливым желанием сдувать с Хёнджина пылинки. Потому что Чонин тоже был сильным. Но от одного неосторожного касания он посыпался хрупкой крошкой, осевшей у Феликса на ладонях.           — Тебе не обязательно это делать, — повторил Феликс, когда они подходили ближе к ферме. Он дёргано вцепился в чужую ладонь, неосознанно замедляя шаг, и посмотрел на Хёнджина почти умоляюще. — Мы можем просто посмотреть. Если хочешь, даже погладить.           — Феликс, — внезапно остановился Хёнджин и повернул Феликса за плечи к себе. — Всё будет хорошо. Со мной ничего не случится, обещаю.           Чего стоили его обещания, если однажды он тоже мог осесть у Феликса на ладонях хрупкой крошкой? Чего стоили все эти взгляды, касания, эта уверенность в завтрашнем дне, если однажды Феликс мог потерять его, как потерял Чонина? Он сделал шаг ближе, вцепившись в чужие бока ладонями, и уткнулся лбом в шею. Солнце грело, пекло затылок, а Феликсу лишь оставалось верить, что его любовь тоже сможет сделать Хёнджина бессмертным. Что она будет сильнее смерти, сильнее страха, сильнее чем все законы мироздания — Феликс был слаб перед многими вещами, но его любовь — нет. Она была способна отвадить грозу, укрыть от дождя, согреть от холода, разогнать тьму. Феликс всё ещё боялся, но любил сильней.           — Не делай ничего странного. Не делай резких движений. Не бойся. Смотри в глаза. Не обманывай. Будь честным, — перечислял Феликс. — И может быть тогда тебе не откусят голову.           — Звучит обнадеживающе, — мягко хмыкнул ему в макушку Хёнджин. — Сколько тебе было, когда ты приручил виверну?           — Ты расстроишься, — губы дрогнули в улыбке, когда Феликс поднял на Хёнджина взгляд. — Шесть.           — Шесть?!           — Ничего особенного. Это у меня в крови, — пожал плечами Феликс и мягко толкнул Хёнджина вперёд, призывая идти дальше. — Я плохо помню, но родители говорили, что однажды, когда мы приезжали к бабушке, я пропал. Меня очень долго искали, а затем нуна нашла меня спящим с вивернами в вольере.           Трава под ногами едва слышно шелестела. Постройка, где жили виверны, находилась через двести метров от самого дома. Нужно было идти прямо по протоптанной дорожке, не сворачивая, и тогда спустя пару минут из-за небольшого холма можно было разглядеть территорию, огороженную невысоким забором. Забор тот существовал преградой больше для людей, нежели для виверн — те могли с лёгкостью преодолеть его, но никогда этого не делали. Послушные и ласковые с тем, кого знали, иногда они напоминали Феликсу больших ленивых котов, которые лишний раз ленились выбираться на солнце. Они предпочитали прохладную, влажную погоду и ночь: когда для всех в деревне наступали сумерки, бабушка выпускала их на волю размять крылья, побродить по ближайшим лесам и поохотиться на мелкую дичь. А когда близился рассвет, они послушно возвращались обратно.           — Теперь я точно должен сделать это, — решительно сказал Хёнджин. — А сколько всего виверн на ферме?           — Семь, — охотно отозвался Феликс.           — И твоя бабушка присматривает за ними всеми сама?           — Нет, конечно. У неё есть помощники.           Рейчел уже ждала их там. Помогала господину Яну — тот работал на ферме столько, сколько Феликс себя помнил, и был почти членом семьи — чистить железные поддоны с водой, а когда увидела их двоих, весело крикнула:           — Ой, а вы как раз вовремя! Виверны ещё не завтракали!           — Не смешно, — недовольно зыркнул на сестру Феликс, подтягивая Хёнджина ближе к себе.           — Да не случится ничего с твоей принцессой, расслабься, — хмыкнула Рейчел и поднялась на ноги, кидая губку обратно в ведро с мыльной водой. — Хотя советую поберечь пальцы. Кажется, они вам с Феликсом ещё понадобятся.           — Нуна!           Надеяться, что Хёнджин передумает в последний момент, было глупо. Он пришёл в ещё больший восторг, когда в тени дерева заметил дремлющего дракона. Не самого крупного, но мощного, с острыми когтистыми лапами, на которые он положил змеиную голову тёмно-зелёного окраса.           — Это Саймон, — сказала Рейчел. — Хочешь подойти ближе?           — Хочу! — восторженно отозвался Хёнджин и смело, без капли страха или сомнений, двинулся вперёд.           Когда рядом была сестра, бояться было нечего, но Феликса всё равно не отпускало навязчивое напряжение, сковавшее тело. Он вздохнул, прижавшись лопатками к стене постройки, и принялся внимательно наблюдать за Хёнджином. Тот двигался неспеша, плавно, уверенно, а когда между ним и Саймоном оказалось меньше двух метров, виверн открыл глаза. Змеиные зрачки дрогнули и, прежде чем Хёнджин или Рейчел успели что-либо понять, он резко сорвался вперёд. Тягаться в скорости с драконом было бесполезно — тот был быстрым и ловким, и, чтобы достигнуть Хёнджина и разорвать ему шею, виверну требовалось пара жалких секунд, за которые Феликс никогда бы не смог обогнать его. Поэтому он что есть силы закричал:           — Не смей!..           И бросился навстречу. Дракон замер всего на мгновение, но Феликсу хватило и этого, чтобы оказаться рядом и заслонить Хёнджина спиной. Виверн сощурился, напряжённо застыв в боевой стойке, и зло ударил хвостом по земле, поднимая в воздух клубы пыли.           — Не смей. К нему. Прикасаться, — чётко, с расстановкой повторил Феликс, не отводя глаз от чужих, змеиных.           И только тогда дракон послушно склонил голову, прижимая её к земле.           — Хёнджин, ты в порядке? — взволнованно спросила Рейчел. — Впервые вижу, чтобы Саймон так реагировал. Он же спокойный как удав!           — Юноша, часом не Эраклионская сталь висит у тебя на шее? — спросил державшийся до этого в стороне господин Ян. — В древности ею убивали драконов. Ступать с ней на драконью землю то же, что идти в клетку к изморенному голодом зверю.           Хёнджин отмер, а затем вытащил из-под ворота футболки хорошо знакомое Феликсу кольцо, висящее на тонкой цепочке.           — Извините, — сказал он. — Я не знал.           И вместо того, чтобы испугаться, чтобы отказаться от этой дурацкой затеи, он потянулся к застёжке и снял цепочку. Эраклионская сталь красиво блестела на солнце — тёплая от жара чужой кожи, она внезапно оказалась у Феликса на шее вместе с кольцом.           — Присмотришь за ней для меня? — негромко спросил Хёнджин, легко справляясь с застёжкой, а затем нежно прошёлся пальцами по задней части чужой шеи.           — Ты сумасшедший? — уточнил Феликс, не веря тому, что видит. — Ты мог умереть только что!           — С такой защитой, как ты, мне ничего не страшно, — мягко хмыкнул он и всего на секунду прижался губами к горячему Феликсовому лбу. — Спасибо.           Хёнджин аккуратно отстранил Феликса и сделал шаг обратно к дракону. У Феликса не хватало слов — ни ругательных, ни вообще каких-либо других. Он мог лишь безмолвно смотреть за тем, как тот бесстрашно подходит ближе к Саймону, застывшему в одном положении, а затем присаживается перед ним на корточки, медленно протягивая руку.           — Я под впечатлением, — присвистнула Рейчел. — А у парня-то стальные яйца!           — Привет, я Хёнджин. Кажется, наше знакомство началось не очень хорошо, — обратился к дракону Хёнджин с улыбкой. — Может, исправим это?           Виверн недоверчиво уставился на чужую ладонь, повисшую в воздухе. Втянул воздух носом, принюхиваясь, а затем несильно, но ощутимо — так, что тот от неожиданности повалился на спину — толкнул Хёнджина мордой и развернулся, чтобы вернуться на своё местечко в тени пышного дерева.           — Тебя отвергли, парень, — рассмеялась Рейчел.           — Это было грубо! — обиженно бросил вслед дракону Хёнджин. — Ну ничего. Я умею добиваться своего, — и, сидя на пыльной земле, повернулся к Феликсу, чтобы своей улыбкой заслонить солнце. — Да, Феликс? 

;;;

        — Первый принц Эраклиона убирает фекалии драконов, — сказала Рейчел с плохо сдерживаемым смехом. — Кому скажи — не поверят.           — Бабушка жестокая, — покачал головой Феликс, без энтузиазма подметая веником дорожки.           К обеду, когда солнце начало вовсю нещадно шпарить, бабушка сжалилась. Хёнджин после часовой уборки в вольерах выглядел жутко и пахло от него соответственно. Улыбка на лице Феликса дрогнула, когда он поймал специалиста в объятия и в полной мере смог ощутить масштаб проблемы.           — Это пиздец, — застонал ему в плечо Хёнджин. — Чем вы их кормите?           — Много чем, — ответил Феликс, утешительно постукивая ладонью по чужой спине. — Боже, нет, не могу. Иди в душ, Хёнджин!           — Эй! А как же и в горе, и в радости?           — Про вонь там ничего не было!           — Феликс!           — Фу, нет! Отстань от меня!           Отвязаться от Хёнджина и отправить его в душ у Феликса всё-таки получилось. Вышел он оттуда только спустя сорок минут, не очень довольный, но зато хорошо пахнущий. Он прошествовал в гостиную, шаркая тапочками по полу, и по его перекошенному лицу было заметно, что он хочет как-то прокомментировать сложившуюся ситуацию, но фокус его внимания тут же сместился, стоило ему заметить рояль.           — Ты играешь? — спросил он у Феликса, развалившегося в кресле, и подошёл ближе к инструменту, поднимая крышку.           — Нет. Дедушка играл.           Хёнджин присел на самый край стула, а затем на пробу провёл пальцами по клавишам. Прямая, поистине монаршая осанка, уверенные, отточенные до автоматизма движения тонких пальцев, когда взял первое арпеджио, — иногда у Феликса перехватывало дыхание от его красоты. Когда он был таким — увлечённым чём-то, сосредоточенным: не влюбляться в него из раза в раз было невозможно. Естественный солнечный свет из приоткрытого окна падал на его песчаную кожу, рисовал тени на мягких углах, путался во влажных волосах. А когда он начал играть, весь мир схлопнулся до одной лишь его фигуры — Феликс не мог отвести взгляд. Феликс забыл, как смотреть на что-то помимо чужих острых лопаток под тонкой тканью белой рубашки, узких кистей, цепких пальцев, сосредоточенного, умиротворённого лица.        Это была незнакомая, нежная мелодия — Феликс завороженно глядел на то, как быстро чужие пальцы летали над клавишами, создавая что-то по-настоящему невероятное. Бабушка появилась на пороге внезапно. Она замерла в дверях, глядя на играющего Хёнджина со смесью разных, непонятных чувств. На её остром, всегда невозмутимом лице проступила такая жгучая, нечеловеческая тоска, какая в редкие дни читалась в её глазах, когда она садилась на кресло в саду и смотрела на вновь зацветшие Альстромерии, которые ещё много лет назад посадил дедушка. Дедушка был бессмертным. Но она — нет. Она жила в этом сотканном из воспоминаний доме, медленно старела, медленно отцветала, слабела в костях, тухла во взгляде. Потому что человек, который её любил, который делал её бессмертной, — умер.           — Давно я не слышала, как играет этот рояль, — сказала она и присела на диван, а затем, когда Хёнджин прекратил играть, обернувшись на её голос, добавила: — Играй, мальчик.           — Что играть?           — Что хочешь. Просто играй.           И Хёнджин играл. Играл до тех пор, пока не пришлось идти за стол обедать. Феликс поймал его у ванной комнаты, когда он вышел помыть руки. Прижал к стене, вцепился ладонями в плечи и взялся целовать: не так умело, как мог бы, но так, как того требовала душа. А она требовала Хёнджина. Целиком и полностью. Она требовала его всегда и везде, требовала его любым, разным, главное, что своим. И только там, только в этих руках, что охотно сжались в ответных объятиях, душа чувствовала покой.           — Что такое? — нежно хмыкнул Хёнджин, обрисовывая большим пальцем угол чужой скулы.           — Почему ты такой?           — Какой? — с ласковой улыбкой, режущей не то что кожу — сталь.           А слов, чтобы описать его, ещё не придумали. Они заканчивались, путались буквами, когда Феликс заглядывал в эти глаза, на дне которых хотелось остаться. Хотелось зарыться в их тёплую черноту, хотелось взглянуть на мир его взглядом тоже. Мир, на который смотрел Хёнджин, наверняка был намного красивее. Он трансформировался, изменялся, становился лучше, когда этот взгляд касался его, — так же, как это делали дыры у Феликса в грудной клетке. Они сшивались нитками, созданными из концентрации истинной, чистой любви. Плотно, крепко, надёжно настолько, что в следующий раз, когда жизнь снова будет стрелять прямиком в грудь, пули отскочат. Не справятся. Сдадутся под натиском того, как сильно кто-то любит.           — Внутри так мирно, — сказал Феликс. — Будто война кончается. Она тебя боится, представляешь? Каждый раз, когда грудь сковывает, я смотрю на тебя, и меня отпускает. Что же ты делаешь со мной такое, что даже эта злая магия трусливо жмётся в угол?           Хёнджин рассмеялся. Прижался лбом ко лбу, а затем произнёс формулу от всех бед мира:           — Я просто люблю тебя.           После обеда они отправились на речку. Она находилась недалеко от хвойного леса, укрытая от посторонних глаз высокими деревьями. Чтобы дойти до неё, нужно было пройти через всю деревушку, что в условиях невыносимой жары было действием крайне неблагоприятным. Феликс страшно боялся обгореть в плечах, поэтому вылил на себя половину солнцезащитного крема из тюбика, остальную он размазал по отнекивающемуся Хёнджину. Тот жары совсем не боялся. Шагал босыми ногами по раскалённому песку, неся в руках небольшую плетёную корзинку с фруктами и бутылку домашнего, охлаждённого лимонада, что на таком пекле очень быстро нагревался.        Речка была живой: мелкая, наполовину заболоченная, украшенная в некоторых местах цветущим камышом, она несильным течением разбегалась в разные стороны, благодаря чему вода в ней была кристально чистой и холодной. Феликс с наслаждением опустил в неё ступни и втянул носом воздух. Пахло хорошо. Пахло юностью, бесконечным летом. Терпкими травами, бальзамной, древесной хвоей, свежестью ледяной воды, не успевшей нагреться на солнце. Расстелив вблизи высокой сосны плед, Хёнджин принялся беззастенчиво сбрасывать с себя одежду, подначивая при этом и Феликса тоже.           — Раздевайся, ну же!           — Когда ты говоришь такое вслух, — сказал Феликс, поджимая пальцы на ногах от холода, — мне хочется завернуть себя в несколько слоёв одежды.           — Ты знаешь, детка. Я с превеликим удовольствием сниму с тебя все эти несколько слоёв. Так что можешь кутаться на здоровье.           — Вы, специалисты, жуткие невежды и пошляки, — констатировал Феликс в качестве диагноза. — А ты ещё к тому же наглый.           Хёнджин, довольный собой, улыбнулся. Его подтянутый смуглый торс красиво сиял на солнце. Он стоял в одних лишь трусах, плотно сидевших на острых тазовых косточках, нескромно позируя невесть кому — лесным белкам или Феликсу, который всё никак не мог перестать робеть каждый раз, когда его невыносимый парень принимался флиртовать. Его уверенность в себе — полностью оправданная, стоит заметить — ставила Феликса в самые неловкие и возмутительные положения, потому что его собственное хилое тело и рядом не стояло с телом Хёнджина. Высеченный из всего самого лучшего и красивого, он сделал несколько шагов вперёд, ровняясь с Феликсом, и лукаво ухмыльнулся.           — Это часть моего безоговорочного, пленительного очарования, — самодовольно отозвался он. — Хочешь, я отвернусь, если ты стесняешься? Правда, не могу обещать, что не буду подглядывать.           — Хочу, чтобы ты замолчал.           Стягивая через голову футболку, Феликс чувствовал себя деревянным. Хёнджин, чтобы не смущать, смело вошёл в ледяную воду и остановился только тогда, когда она достигла пояса. Даже просто смотреть на него было холодно. Феликс обнял себя руками, оставшись почти обнажённым, и нерешительно замер у берега, где стопы тонули в мягком иле. Хёнджин стоял в метрах десяти; его не страшило холодное течение, которое ненавязчиво пыталось протолкнуть его куда-то вбок — он замер в ожидании Феликса с многозначительной, говорящей улыбкой на губах. Распутье — самый настоящих грех, которому хотелось отдаться во власть, раствориться в сладостной неге.           — Замолчи, — сказал Феликс, ёжась от подувшего в его сторону ветра.           — Я молчу.           — Ты улыбаешься.           — А у нас что, налог на улыбки? — уточнил он, толкая языком в щеку.           Феликс слепил из влажного ила комок грязи, а затем метнул его в хохочущего специалиста. Тот ожидаемо не долетел, развалившись на полпути, и звучно упал в воду. Хёнджин раскрыл для него объятия и не пойти в них было кощунством, самой настоящей пыткой. Феликс сделал первый несмелый шаг, позволяя речной воде поглотить его лодыжку, а затем и второй. Двигался он медленно, неторопливо, делая маленькие перерывы; дно было шероховатым, но мягким, легко просматривающимся сквозь толщу глянцевой, прозрачной воды. Непривыкшая к таким резким сменам температуры разморенная на солнце кожа покрылась мурашками — Феликс пальцами вцепился себе в плечи, стараясь унять дрожь, и с большим упорством двинулся дальше вглубь речки, к Хёнджину. Последние шаги он делал почти остервенело, чтобы поскорее оказаться в тёплых объятиях.           — Я сейчас умру от холода, — сказал Феликс, стуча зубами, и чуть ли не залез на Хёнджина, греясь жаром его обнажённой кожи. — Раньше вода в этой речке казалась мне теплей.           Тёплые влажные руки тут же крепко оплели его дрожащее тело, но ситуацию совсем не улучшили — Феликс начал дрожать ещё сильнее, цепляясь за чужие плечи, как за спасательную шлюпку, хотя сие действие работало ровно наоборот. Дно под ногами ощущалось зыбучим, вязким, жадно глотающим в свой плен стопы — Феликсу казалось, что он тонет, даже несмотря на то, что вода доставала лишь по пояс. Дело было во взгляде. В том, как Хёнджин смотрел и как касался. Он почему-то внезапно решил замолчать, прекращая подразнивать, и прижался губами к плечу — на нём он, впрочем, не остановился. Двинулся дальше, в мягкий изгиб между шеей и ключицей, где кожа была тонкой, уязвимой, а затем его поцелуи острым лезвием остановились аккурат у сонной артерии. И Хёнджин всё знал сам: слышал, как быстро и яростно бился пульс.           — Скажи мне, когда остановиться, — мягко хмыкнул он Феликсу на ухо. — Иначе, я боюсь, что у тебя случится остановка сердца.           — Ты знаешь, что я ненавижу тебя? — едва расцепляя плотно сомкнутые зубы, произнёс Феликс.           — Я знаю, что моё влияние на тебя настолько велико, — мурлыкнул Хёнджин между поцелуями на коже, — что, если я захочу залезть к тебе в трусы прямо сейчас, когда мы по пояс в болоте, ты даже не сможешь отказать мне.           — Слишком много о себе мнишь.           — Есть за что, разве нет?           Каждый раз целовать его было словно впервые. Каждый раз Феликс терял себя в этих поцелуях, а затем находил снова, но уже другим. Хёнджин знал, где коснуться, куда надавить, чтобы Феликс под его ладонями посыпался. Он прошёлся пальцами по задней части шеи, ни на секунду не переставая выжигать в лёгких воздух поцелуями, затем спустился ниже, поперёк лопаткам, и где-то там Феликсу показалось, что он нащупал застёжку. Замочек на коже, который тянулся по хребту, и, если расстегнуть его, можно было увидеть всё самое честное, самое страшное, увидеть изнанку. Хёнджин вытягивал Феликса из кожи или кожу из него — разбирал на части, вертел, как вздумалось. И всё в Феликсе — начиная от разрушающей магии и заканчивая его глупым, влюблённым сердцем — безропотно, смиренно подчинялось ему.           — Эй, мальчики, вы там что, голенькие? — внезапно послышался весёлый голос Рейчел издалека, и Феликс в ужасе оттолкнул от себя Хёнджина, а затем, поскользнувшись на скользком илистом дне, полетел в ближайший камышовый куст. — Боже, ну и молодёжь сейчас бесстыжая пошла! Вот я в ваши годы себе такого не позволяла!           — Нуна!..           — Да что я там не видела? Сомневаюсь, что королевские задницы чем-то отличаются от обычных. Или всё-таки да, Хёнджин?           Хёнджин не переставал громко смеяться, пока очищал Феликсовы волосы от речной тины. И звук его смеха был громче, чем злой голос магии внутри. 

;;;

        Вечерело поздно. Феликс сидел на веранде с чашкой зелёного чая и грелся в лучах заходящего солнца. Бледно-розовое небо отражалось в мелких лужах, которые они с Хёнджином наделали, пытаясь полить цветник, а сверчки опять без всякого стеснения принялись болтать о чём-то своём, игнорируя лишние уши. Впрочем, Феликс всё равно ничего не понимал. Он вообще много чего не понимал в свои жутко сложные восемнадцать, но впереди у него было ещё много времени, чтобы собственными силами отыскать ответы.           — И где же ты отыскал такого непутёвого? — спросила вышедшая на веранду бабушка.           Она закуталась в тонкую вязаную шаль, а затем примостилась рядом на плетёное кресло. Феликс улыбнулся лишь одними глазами, сразу поняв, о ком именно идёт речь.           — Нашёл в лесу, висящим вверх ногами.           — Даже спрашивать не буду.           А солнце тем временем медленно, будто нехотя опускалось ниже по небосводу — ещё совсем немного и вовсе спрячется за горизонтом. Но ночь больше не пугала. Когда-то Феликс засыпал в страхе, боясь вновь столкнуться во сне с ужасными вещами, а теперь ложился спать, с нетерпением дожидаясь нового дня. В том новом дне не было места тем плохим вещам, которые по какой-то неведомой причине случались с совсем не плохими людьми. В нём не было места закостенелой боли, мучительной печали — всему тому, с чем Феликс был вынужден мириться на протяжении многих лет. В том дне он шагал вперёд уверенно и твёрдо, не оборачиваясь на прошлое; улыбался широко и искренне, изо всех сил любил дорогих сердцу людей. В том дне его ждал Хёнджин. Терпеливый, понимающий, чуткий. Он собирался пройти с Феликсом рука об руку весь этот тяжёлый путь, собирался перенять часть непосильной ноши на себя. Он собирался бороться до последнего. И Феликс — тоже, вместе с ним, за него.           — Как думаешь, ба, — спустя какое-то время задумчиво произнёс Феликс. — То, что живёт внутри меня, когда-нибудь исчезнет?           — Никогда, — ответила она почти сразу же. — Как бы сильно ты не сопротивлялся магии, она всегда будет частью тебя, всегда будет существовать в этом мире, как твоё отражение, но никогда наоборот. Ты боишься её, мой мальчик, и не мне тебя корить за это, но страх никогда не сможет сотворить что-то ценное. Он порождает сомнения, а те, в свою очередь, тушат волшебников, как спички. Главное не погасни, дитя. Зажечь огонь снова бывает очень трудно.           — А дедушка сомневался?           — Постоянно. Почти во всём, — приязненно фыркнула бабушка и устремила на Феликса тёмные внимательные глаза, полные живой печали. — Порой ты очень сильно напоминаешь мне его.           — Дедушка был великим волшебником, — возразил Феликс, пряча кончики пальцев в растянутых рукавах толстовки. — Мне таким никогда не стать.           — Внутри тебя живёт великая сила, Феликс. И в тот день, когда ты сможешь обуздать её, на свет родится могущественный волшебник, способный сотрясти этот мир.           Вряд ли это было так. Разве мог он, вечно какой-то не такой, ломкий в костях, уязвимый в сердце, потерянный в самом себе, сделать что-то настолько значимое? Чтобы сотрясти мир нужна была воля — несгибаемая, твёрдая, — а Феликсу иногда казалось, что он и вовсе её лишён. И в тот самый момент, когда он почти потерялся в сомнениях, небо рассекло два чёрных драконьих крыла.           — У меня получилось! Получилось! — счастливо кричал Хёнджин, сидящий на драконьей спине, а затем почти сразу же: — А как спуститься?! Боже! Феликс! Как остановить эту штуку?!           Однажды стены Алфеи стали свидетелями чего-то по-настоящему невероятного. Однажды они застали любовь, которой предстояло изменить мир.