девять, или Летний бал
16 апреля 2023 г., 18:49
В преддверии Летнего бала суматоха стояла жуткая — такая, что у Феликса буквально закладывало уши каждый чёртов раз, когда одноклассницы начинали по новому кругу обсуждать свои наряды. Пышные шифоновые юбки, коктейльные платья, портретные декольте, высокие каблуки. У любой из них присутствовало, по крайней мере, несколько вариантов на выбор, в то время как Феликс не умел даже завязывать галстук. То есть настолько плохо всё было. Раньше за него это делали Рейчел или мама: была в завязывании галстуков какая-то чудная и таинственная магия, в которую посвящались лишь избранные, и ни Феликс, ни его отец — проживший полвека, но так и не научившийся этому трудному искусству, — в их число не входили.
— Так дело в галстуке? — уточнил Джисон за два дня до бала, когда вся Алфея полным ходом готовилась к празднеству. Ну или не вся. Были и такие, как Феликс с Джисоном. Один держал фонарик, другой рылся в мусоре.
— Не совсем, — печально вздохнул Феликс и возвёл глаза к небу. Ночь стояла тёмная и тихая; росчерк звёзд на чёрном полотне, едва ли освещённом половиной луны, казался ещё отчётливей, чем обычно, и потому Феликс больше смотрел вверх. Шея понемногу начинала затекать. Джисон тем временем перебрался к другому мусорному пакету, завязанному крепким узлом, — друг чертыхнулся, когда узел не поддался и принялся рвать его зубами. «Не дай бог, — между прочим подумал Феликс, соединяя взглядом созвездия, — нас кто-нибудь так увидит». Век от такого позора не отмоются. — Хёнджин принц, а я, ну… Вот совсем нет. Даже не на четвертиночку. Я узнавал. И галстуки завязывать не умею.
— Извини, я забыл, что за неумение завязывать галстук в Магиксе сажают в тюрьму. Вы, ребята, такие странные.
— И это говорит мне человек, который роется в мусорке. Ночью.
— А когда я, по-твоему, должен это делать? — вяло хмыкнул Джисон, не отрываясь от своего мерзкого занятия. — Посреди дня? Чтобы все видели, как я делаю это? Что тогда станет с моей репутацией?
— Что-то как-то поздновато ты о ней вспомнил, приятель. Ты там скоро? У меня уже рука затекла тебе фонарик держать, — и как бы в подтверждение телефон заморгал.
— Терпения.
Терпения Феликс имел целый вагон и маленькую тележку в придачу. Он зевнул, не прикрывая рот рукой, скользнул взглядом по разворошённым мусорным пакетам, а после упёрся в подвижные костлявые Джисоновы лопатки. Ночь и вправду была тёмная, но встроенного в телефон фонарика было достаточно, чтобы осветить то небольшое узкое пространство школьной мусорки, в котором Феликсу довелось побывать благодаря небезызвестному товарищу. Дело это, сказал Джисон, без всякого сожаления вытащив сонного Феликса из кровати, не может ждать до утра по нескольким причинам, но главная из них — в семь приедут мусорщики и утилизируют всё без остатка.
— Ты знал, что у хёна по отцовской линии есть связь с монаршей семьёй? — спросил Феликс. — Там, конечно, седьмая вода на киселе, но всё равно. Голубая кровь она и в Африке голубая.
— Не только кровь у него голубая, Ликс. Не только она, — с ехидством сказал Джисон. — Боже, сколько тут всего! Но только не нужного!
— Думаешь, хён исключительно по мальчикам? — недоверчиво нахмурился он. — Хотя нет, мне не интересно. Это не наше с тобой дело.
— Ты такой скучный, Феликс. Даже ничьё грязное бельишко с тобой не обсудишь. Кстати, о нём. Кажется, я нащупал чьи-то трусы.
— Фу, блин! Положи на место!
— Нет, возьму с собой, положу на полочку.
— Джисон!
— Да шучу я, шучу!
Семья у Феликса была хорошая во всех отношениях. Но ни о какой чистоте крови и речи идти не могло. По-хорошему, Феликс и в подмётки не годился монаршим семьям или даже тому же Минхо — единственному наследнику могущественного и древнейшего рода, — который хоть и ненавидел свой титул всем сердцем, никогда не сможет избавиться от него окончательно. Принцы должны жениться на принцессах и никак иначе — Феликс не думал об этом раньше, когда влюблялся в Хёнджина. Он подумал об этом лишь потом, когда давать заднюю было уже поздно: слишком сильно, слишком глубоко, чтобы попытаться выдернуть из груди то живое и истинное, поселившееся внутри. Что Феликс мог дать Хёнджину, кроме этой своей робкой мальчишечьей любви, трусливой во многом, но ещё в большем отчаянной? Однажды, когда мир за пределами безопасной Алфеи узнает, что первый принц Эраклиона встречается с ним — ничем непримечательным, обычным, скучным — их всех заденет так этой бурей, что пережить её может и не удастся вовсе.
— У меня в роду есть сирены и даже оборотни, но ни одного графа или лорда, — беззвучно пробормотал Феликс, но Джисон его всё равно услышал.
— Проблема не в галстуках, — согласился он и обернулся через плечо. — Проблема в том, что Хёнджин принц — дерьмовый, надо сказать, но принц. А ты нет. И ты боишься, как отреагирует общество на ваши отношения.
— Галстуки тоже меня волнуют, — вяло оправдался Феликс. — Нужно посмотреть видеоуроки.
— Мне кажется, ты единственный паришься о таких вещах. Хёнджину вообще всё равно.
— А его семье? Всему остальному Королевству?
— Это их проблемы. Разве нет?
— Нет.
— Знаешь, Феликс, ты совсем недооцениваешь Хёнджина, — сказал внезапно Джисон и разогнулся, хрустя коленями. — Я — тоже. Впрочем, как и остальные. Он ведь принц, правда же? И он живёт в этой шкуре всю свою жизнь и знает всяко побольше нашего. Он хоть и придурок редкостный, но прекрасно осознаёт цену своим действиям — просто не может не, будучи тем, кто он есть. И он сделал свой выбор, Ликс. Он выбрал тебя. Поэтому почему бы тебе просто не расслабиться и не довериться ему? Чёрт с ними, с этими последствиями. Они всегда будут независимо от того, пытаешься ты поступить правильно или нет. Нужно просто жить счастливо сейчас. А что будет потом — это уже не важно. Не рядом с тем, кого любишь.
Джисон говорил правильные вещи, но не думать о будущем Феликс не мог. Он начал думать о нём, наверное, ещё с тех самых пор, когда узнал, что у любого его действия есть последствия — чаще всего печальные, чаще всего бьющие прямо под дых и лишающие твёрдой почвы под ногами. Он ощущал эти последствия всем своим естеством, но, что хуже всего, видел их отпечатками на дорогих людях. Самое жесткое напоминание о том, что может вновь повториться в любую минуту. И никто никогда не будет от этого застрахован.
— Хорошо стелешь, — язвительно хмыкнул знакомый голос позади, из-за чего Феликс испуганно вздрогнул, оборачиваясь. — Ищите себе наряды на предстоящий бал, девочки? Интересный выбор.
— Я как раз нащупал для тебя трусы, хён, — Джисон сверкнул в темноте белозубой улыбкой. — Хочешь примерить?
— Если на твою голову, то да, всенепременно.
— Почему всех внезапно потянуло на мусорку? — уточнил Феликс и навёл на стоящего вблизи Минхо фонарик. Тот сморщился от внезапного яркого света и поспешил прикрыть глаза ладонью. — Только Сынмина для полной картины не хватает.
— Я здесь.
За фигурой Минхо — ладной и стройной, словно вырезанной из дерева, — появилась другая, чуть выше и шире в плечах. Сынмин держал в руках небольшой походный фонарик, свет от которого падал одним чётким желтоватым лучом на землю. Помятый, в своей неизменной полосатой пижаме, которую он носил ещё на первом курсе, он недоумённо навёл его на копошащегося в мусоре Джисона и вскинул вверх брови в безмолвном вопросе. Феликса беспричинно пробрало на смех.
— Значит, сегодня мы все вместе собрались на мусорке, — негромко рассмеялся он. — Звучит как начало жуткого анекдота.
— Вся моя жизнь — один сплошной жуткий анекдот, — выругался Минхо, ничуть не разделяя чужого веселья. — Бога ради, Джисон, вылези ты из этого мусорного пакета! Это отвратительно! Что ты там вообще забыл? Свои мозги?
А ночь стояла тёмная, но больше не тихая. Феликс прикусил щеку, пытаясь сдержать лезущую на лицо улыбку, когда Минхо и Джисон принялись ругаться в своей обычной манере — правильно, естественно, по-родному, воплощая вокруг себя осязаемый кожей личный мир. «Некоторые люди, — думал Феликс, — будто бы создавались в противовес друг другу». Будто бы каждая деталь и запчасть, будто бы каждый крошечный винтик собирались с целью противостоять, являть в себе противоположность — антиподы, которые по какой-то неведомой вселенской причине были предначертаны друг другу.
— Что он ищет? — спросил Сынмин. — Напомни мне прогнать его в душ, как вернёмся в комнату.
— Понятия не имею, — честно признался Феликс. — Наверняка снова какую-то подлянку затеял. Йеджи сегодня сказала, что поджарит его на вертеле, если он что-нибудь выкинет на балу. А он выкинет, Джисон же.
— Ненавижу Летний бал, — признался Сынмин.
— И я.
Когда вдали послышались шаги охранника, пришлось прятаться за мусорные баки. Феликс не видел лица Минхо — о чём страшно сожалел, — но мог в полной мере представить, как он скривился, когда Джисон затащил его в угол и уронил прямо на мешки. Послышались сдавленные ругательства, которые тут же умолкли, стоило сонному охраннику пройти мимо.
— Опять еноты пакеты разворошили, — забормотал он, скользнув фонариком по земле, устланной мусором. — Чтоб их.
Стена, лопатками к которой Феликс прижимался, была холодной и грязноватой — на футболке наверняка останутся разводы. Охранник ещё раз лениво огляделся; тень от его грузной фигуры упала на Сынмина, неловко застывшего в шатком положении, а затем он отправился дальше обходить территорию, негромко напевая что-то себе под нос.
— Кажется, я во что-то вляпался. Ого, оно ещё тёплое…
— Господи, меня сейчас вырвет.
В душ пришлось идти по очереди. Феликс отправился самым последним, поэтому к тому времени, как он вышел, на ходу вытирая волосы полотенцем, Сынмин уже разливал кипяток по чашкам.
— У меня ощущение, что я всё ещё воняю, — недовольно выдохнул Минхо, карауля кофе в турке на плите. — А я вымылся дважды.
— Да не. Вроде пахнешь, как обычно.
Иногда Феликсу казалось, что у Джисона в запасе было по крайней мере несколько жизней, которыми он неразумно раскидывался. То зелье взорвёт, то новое опасное заклинание опробует, то ещё чего возьмётся творить. Как сейчас, например. Не успел Минхо отойти от пережитого ранее на мусорке стресса, как Джисон принялся доставать его по новой, мешаясь под ногами.
— Сейчас кипятком оболью, — предупредил Минхо, когда Джисон взялся играться с поясом от его халата. — Теперь вообще из-за вас не усну, черти.
Феликс потянулся за печеньем. Время только-только перевалило за три часа ночи, но сна не было ни в одном глазу. Сынмин негромко стучал ложкой, перемешивая сахар в чашке, и вот он, пожалуй, был сонным, мило клюющим носом, но при этом отказывающимся идти спать, пока все остальные не пойдут тоже. Минхо незнакомо ласково потрепал его по влажной макушке, а затем уселся за стол рядом, позволив Джисону закинуть ногу ему на колени. И Феликс, размачивая печенье в горячем чае, знал, что друзей лучше этих ему никогда не найти.
— Вы знаете, что я вас до смерти люблю? — сказал он, когда осознал, как редко говорит им это. — И всегда буду. Как бы ни сложилось будущее. Даже если однажды нас разбросает по всему миру, и мы потеряем связь, вы навсегда останетесь моими самыми лучшими друзьями, — пожалуй, Джисон был прав, когда сказал, что с любимыми людьми не страшно, что будет потом. Даже если Земля расколется на части, небо развернётся, а больно будет вдвое больше, чем было, Феликс справится. Выстоит, вытерпит, сомкнёт зубы и найдёт в себе силы двигаться дальше до тех пор, пока рука об руку с ним идут его люди. — Я ведь и не поблагодарил вас толком, хотя вы столько сделали для меня за этот год. Я, наверное, вовек с вами не расплачусь, — Феликс опустил глаза на чашку. — Когда в тот день нуна приехала за мной и забрала домой, я не собирался возвращаться. Даже поговорил с родителями, чтобы бросить школу и перейти на домашнее обучение.
— Феликс, — на выдохе произнёс Джисон.
— А потом однажды мне позвонил хён, — Феликс пальцем очертил царапину на столе, оставленную ещё когда-то давно, когда они были неловкими, незрелыми первокурсниками. — Он сказал, что ты, Джисон, совсем отбился от рук и без меня завалишь экзамены по зельям и тебя отчислят. И что Сынмин расставил по всей комнате цветочные горшки и совсем перестал разговаривать. И что если я не вернусь в скором времени, то на моё место подселят кого-то другого и вам придётся совершить преднамеренное убийство.
— Ну, мы правда думали об убийстве, когда комендант задумал подселить к нам какого-то придурка, — Джисон рассеянно улыбнулся. — Никто не вправе занимать твоё место, Ликс.
— А ещё хён сказал, что скучает по мне.
— Ложь, — тут же возразил Минхо, пытаясь скрыть смущение за хмуростью. — Я всего-то сказал, что свихнусь наедине с этими двумя. И что без тебя, какого-то чёрта, в холодильнике перестают появляться булочки с кремом.
— С языка Минхо это переводится, как: «Я скучаю по тебе».
— А ты у нас, как я погляжу, лингвист-переводчик? Тогда как насчёт этого? Пошёл в жопу, чмо с ушами.
— А это переводится, как: «Ты выглядишь сногсшибательно сегодня, Джисон. Люблю тебя. Ты самый лучший».
— Спасибо, что вернулся, — сказал Сынмин, не обращая внимания на привычную перебранку рядом с собой.
Феликс улыбнулся и подумал, что просто не мог не вернуться. Что не Алфея стала для него домом за эти четыре года, а люди в ней. Деспотичная, неугомонная Президентка студенческого совета Йеджи, которая постоянно заваливала Феликса работой, а затем отпаивала кофе. Её зам, острая, но одновременно беспредельно мягкая Джису, делившаяся с ним учебником на рунах. Хохотливая Черён, которая всегда списывала у него математику, а взамен делилась всеми сплетнями магического мира и влажными салфетками, когда Феликс пачкался чернилами.
Не вернуться Феликс не мог. Потому что в пятом блоке, в тридцать первой комнате Феликса ждали. Его ждал Сынмин, который будил его от кошмаров и позволял забираться к себе в кровать, когда от страха не удавалось сомкнуть глаз. Он читал ему книжки вслух, рассказывал о растениях и позволял плакать в плечо, никогда и ни за что не вынося увиденное за двери комнаты. Его ждал Джисон, готовый вывернуться наизнанку, чтобы заставить Феликса смеяться. Он творил глупости, ставил школу на уши и всегда держал за пазухой солнце, чтобы вынуть его в те моменты, когда Феликс терялся в темноте. Его ждал Минхо, который пошёл на самую большую жертву ради него: открылся. Сдёрнул с себя вышитую стальными нитками кожу, научился быть терпеливым и снисходительным, научился доверять.
До рассвета было ещё далеко, но Феликс чувствовал, как солнце поднималось. Чувствовал и собирался двигаться дальше.
;;;
— Правее. Я сказала правее! Ты что, совсем придурок? Не различаешь, где право, а где лево? — Хватит на меня орать, женщина! Сейчас сама всё делать будешь! — А ну не повышай на меня голос! Не на моей территории! — Ты первая начала! — Я начала, я и закончу! — Детский сад, — резюмировал Сынмин, и Феликс с ним от души согласился. Украшение главного зала почти подходило к концу, хотя и затянулось. У Феликса побаливали мышцы спины от того, как долго и усилено ему приходилось вырезать украшения для окон, сгорбившись над столом, поэтому сейчас он с блаженством выгнулся, прижимая к груди принесённые из столовой сэндвичи, завёрнутые в пищевую плёнку. Когда они с Сынмином уходили, чтобы забрать их, Йеджи с Хёнджином уже ругались — долго, с чувством и по самым дурацким поводам, не имеющим совершенно никакого смысла. Никто, впрочем, не обращал на них особого внимания. Так и сейчас. Феликс улыбнулся налетевшей на него Черён, что одним ловким движением вырвала у него из рук пару сэндвичей, а затем принялся шуршать одноразовыми стаканчиками, в то время как его парень набирал в лёгкие побольше воздуха для очередного раунда. — Хёнджин, не ругайся, — не оборачиваясь, сказал Феликс. — Особенно с девочками. Феликсу даже не нужны были глаза, чтобы увидеть, как скуксилось чужое хорошенькое лицо. Он подцепил пальцами края пищевой плёнки, разматывая половинки хлеба, пока Сынмин наливал в стаканчики сок, — есть хотелось жутко. Они торчали тут с самого утра, прервавшись только на небольшой перекус в районе одиннадцати, а сейчас часы перевалили за пять вечера. — Я различаю, где право, а где лево, — пробормотал Хёнджин, остановившись плечом к плечу. Брови его сложились в прелестном упрямстве, почти детском, когда он требовательно обвил Феликса руками, прижимаясь щекой к макушке. Пахло от него летом: знойным и жарким, сладко оседающим на корне языка незабываемым предвкушением того исключительного летнего очарования, о котором затем приходилось тосковать на протяжении всей зимы. Феликс не смог удержаться и клюнул его в скулу, промазав пару сантиметров от щеки. — Она просто дразнит тебя, — улыбнулся он, с удовлетворением наблюдая за тем, как складка меж чужих бровей разгладилась. — Хочешь сока? — Нет. Хочу целоваться. Где-то недалеко Джису и Черён начали громко спорить о содержании плейлиста на завтрашний бал. Феликс промазал стаканчиком мимо рта, чудом не проливая сок на футболку, и скользнул взглядом по беззастенчивому Хёнджину, обладающему жутко смущающей привычкой всегда говорить вслух о своих желаниях. Феликс так не умел, хотя иногда страшно хотел. — Нужно помочь девочкам убраться, — возразил он. — Уверен, они отлично справятся и без нас, — уверил Хёнджин и мёртвой хваткой вцепился в предплечье, подталкивая Феликса к выходу многообещающей улыбкой. — Давай, ну же, пока Йеджи не видит! Мы и так целый день тут торчим. Ещё хотя бы минута в компании этой ведьмы, и я точно свихнусь. Пожалей меня! Феликс перевёл неуверенный взгляд на Сынмина, с отсутствующим видом поедающего сэндвич, и дал себе ещё несколько секунд заминки, чтобы затем всё-таки позволить утащить себя подальше от этого места. Откровенно говоря, не один Хёнджин был готов свихнуться: Феликс тоже. Под конец учебного года, когда все экзамены и долги были наконец сданы, а до каникул оставалось совсем ничего, он всегда ощущал себя особенно истощённым. Его не особо воодушевляла вся эта предпраздничная суета, в которую окуналась Алфея в последние дни июня. По большей части, наверное, потому, что Феликсу никогда не хотелось разделить её с кем-то. Он не понимал того тревожного и сладостного напряжения, возникавшего накануне и во время того, как парочки приглашали друг друга танцевать. Не понимал и странного помешательства нарядиться больше обычного, обернуться в свой лучший наряд — никогда ни на кого раньше Феликсу не хотелось произвести впечатление. Всё волшебство Летнего бала исчезало, когда рядом не было кого-то особенного, с кем хотелось разделить этот момент. Сейчас всё было совсем по-другому. Хёнджин держал его за руку, пока они покидали пределы школьной территории, направляясь вглубь леса, чтобы спрятаться от невыносимого припекающего солнца за густой кроной деревьев. И любые обычные вещи рядом с ним становились особенными. Обрастали флёром важности и трепетности момента, в котором хотелось забыться. — Есть планы на каникулы? — спросил Хёнджин, когда с протоптанной дорожки они взяли курс левей и упёрлись в большое раскидистое дерево. Феликс с блаженством упал на прохладную, не успевшую нагреться в тени траву, и вытянулся всем телом, наконец выдыхая. — Много, если честно, — сказал он, прикрывая глаза. — Хорошо, конечно, хотя бы половину реализовать. Мы уже который год планируем выбраться куда-нибудь, где есть море. И к Сынмину в Линфею погостить на пару дней. Да и домой надо съездить тоже. Мама скучает. А ты? Домой? — Ни за что на свете, — покачал головой Хёнджин и уселся рядом. — Не хватало мне потратить заслуженный отдых, таскаясь по всяким приёмам. Я ещё не придумал, как отмазаться, но я в процессе. Напрошусь к Чанбину. Или к Чану. А лучше сразу к обоим. Недельку там, недельку тут. — Хочешь, поехали со мной к бабушке? — внезапно предложил Феликс, а затем стушевался. — Это, правда, совсем не эраклионский дворец, но тоже ничего. Тебе же нравятся драконы? Бабушка разводит виверн. Они чудо, какие хорошенькие! И там недалеко от дома есть озеро, в котором можно купаться. Ну, если ты, конечно, хочешь. Я не настаиваю. — Конечно, хочу! — оживился Хёнджин. — Ещё спрашиваешь! А твоя бабушка будет не против? — Не думаю. Она может быть пугающей: профессия обязывает. Но на самом деле она очень хорошая, — Феликс приязненно улыбнулся, вспоминая то время, когда он каждое лето проводил на ферме вместе с сёстрами. И жить тогда казалось на порядок легче. — Хорошо. Трава под лопатками кололась, но Феликс не торопился подниматься. Он взглянул на Хёнджиново безмятежное лицо, украшенное причудливыми тенями от листвы, сквозь которую пробивались редкие лучи, и почувствовал, как раны внутри затягивались. Они не исчезали насовсем, словно по щелчку пальцев, а лишь медленно, неспеша зарастали, превращаясь в бледные неровные шрамы. Не как напоминание о неминуемой боли, а как символ её преодоления — Феликс больше не хотел стесняться их и прятать за вынужденными улыбками. Он хотел носить их с гордостью и с честью, не забывая о том, что ночь никогда не будет вечной. Она может затянуться и показаться невыносимо долгой, но в конечном итоге рассвет всё равно наступит. — Кстати, чтоб ты знал. Я самый ужасный партнёр по танцам на свете. Так что не удивляйся завтра, — хмыкнул Феликс. — В позапрошлом году я отдавил Йеджи все ноги. Она была в ужасе. — Она заслужила, — Хёнджин тряхнул головой, скидывая с глаз чёлку, и недоверчиво поглядел на распластанного на земле Феликса. — Да быть не может, что всё настолько плохо. Мне кажется, ты хорош абсолютно во всём. — Это не правда. Есть целый список вещей, которые у меня не получаются. Танцы — одни из них. — В таком случае тебе повезло, — торжественно объявил Хёнджин и поднялся с земли, протягивая Феликсу руку. — Потому, что твой парень — самый лучший партнёр по танцам во всём магическом мире. Ты даже представить себе не можешь, сколько вальсов я станцевал за всю свою жизнь. Давай, поднимайся. — Нет. Ты будешь смеяться, — заупирался Феликс, но послушно вложил свою ладонь в чужую. — Я оттопчу тебе все ноги ещё до самого бала. И что ты тогда будешь делать? — Вряд ли ты будешь похуже моих бывших партнёрш, — хмыкнул он и подтянул Феликса ближе к себе, левую руку укладывая чуть ниже лопатки. — Некоторые из них надевали такие острые каблуки! Клянусь, это самая настоящая пытка! Феликс рассмеялся с чужого насупленного лица и счастливо зажмурился, чувствуя себя слишком хорошо в этих полуобъятиях. Хёнджин был горячим, как печка, но это ничуть не отталкивало, лишь тянуло прижаться ближе, в чём Феликс не смел себе отказать. Уложил ладонь на крепкое плечо и игриво вздёрнул подбородок выше, пытаясь придать себе более-менее серьёзный вид. — Я веду, — сказал Хёнджин уверенно, — поэтому единственная твоя задача: не наступать мне на ноги и быть красивым. Со вторым ты легко справишься, а вот с первым придётся постараться. — Со всеми своими прошлыми партнёршами ты точно так же флиртовал? — фыркнул Феликс и двинулся вслед за Хёнджином, делая шаг назад. — Нет, потому что ни одна их моих прошлых партнёрш не была такой хорошенькой, — невозмутимо ответил он. — Черти мысленно квадрат. И не смотри под ноги. Ты должен смотреть исключительно на партнёра. — Если я буду смотреть на тебя, то ты точно останешься без ног, — с сомнением сказал Феликс, совершенно неловко и неуклюже переставляя ноги. — Готов пойти на такую жертву? — Ради тебя, да. — Пустослов. Даже несмотря на то, что Феликс всё ещё ощущал себя деревянным, двигаться получалось на порядок легче, чем было раньше. Наверное, потому что в танце с Йеджи ему приходилось занимать ведущую роль — он как сейчас помнил, как путался в длинном подоле её шикарного платья и как через каждый второй шаг оттаптывал носки её чудесных туфелек. С Хёнджином всё было намного, намного проще. В каждом его плавном, отточенном до автоматизма движении чувствовалась придающая сил уверенность, с которой он ловко, почти играючи, вёл Феликса в танце. Выглядел он при этом несправедливо расслабленным и безбожно красивым — прямые плечи, ровная, словно острая игла, спина и лёгкая, кокетливая улыбка, от которой у Феликса дрожали внутренности и подгибались коленки. — Ты умница, — сказал он таким тоном, что Феликс неконтролируемо вздрогнул. — У тебя отлично получается. — Не заговаривай мне зубы. Я чувствую, как твоя рука ползёт куда-то не туда, — вспыхнул Феликс, стараясь не смущаться так очевидно. — Моя лопатка находится выше, Хёнджин. — Правда? — он бессовестно, двусмысленно улыбнулся. — А я и не заметил даже. Не заметил он, а как же! Чужая рука уверенно скользнула ниже, обогнула талию, миновала поясницу и очутилась прямо на заднице, заставив Феликса напряжённо втянуть горячий послеполуденный воздух через нос. При всём при этом лицо Хёнджина — безупречное, вылитое из бронзы — оставалось крайне невозмутимым. — Этому учил тебя учитель по танцам? — уточнил Феликс, сжимая пальцы на чужом плече. — Какой-то новый подвид вальса, о котором я ещё не знаю? — Я его только что придумал. И, если честно, я в полном восторге, — охотно поделился Хёнджин. — Ну кто бы сомневался. Под ногами едва слышно шелестела трава. Феликс упрямо держал лицо, хотя давалось ему это с большим трудом, — губы то дело подрагивали, когда он пытался сжать их в тонкую невозмутимую полоску. Танцевать — всё ещё немного неловко, неуклюже — получалось и без музыки, потому что вместо неё были беспокойные удары влюблённого Феликсова сердца, способные заглушить собой все остальные звуки, — настолько громко оно билось. Хёнджин смотрел с высоты своего роста — несколько сантиметров разницы, которые в обычной жизни почти не ощущались, — и было в его взгляде такое горячительное, пьянящее нечто, что Феликс в самом деле ощущал себя опьянённым. Не его вина, что он так быстро сдался. Притянул Хёнджина ближе за шею, негнущимися пальцами цепляясь за загривок у самого роста волос, и уткнулся губами в изогнутый в улыбке алый рот. С того раза, когда они впервые поцеловались у берегов Глубинных озёр, Феликс ощутимо приобрёл в опыте. Не без помощи Хёнджина, конечно же. Тот был ненасытный и бесконечно голодный до прикосновений, не упускающий момента лишний раз зажать Феликса где-нибудь в углу. И было бы откровенной ложью сказать, что Феликсу это не нравилось. Кора под лопатками, когда Хёнджин прижал его к дереву, на ощупь была шершавой, с парой впивающихся через ткань футболки в кожу мелких сучков. Но то было меньшим из неудобств. Жар чужой кожи прожигал в нём отверстия. Жадный и нетерпеливый в каждом своём движении, Хёнджин коснулся его ладонью под челюстью, большим пальцем очертил слабо виднеющийся угол скулы, а затем беззастенчиво нырнул языком Феликсу в рот. — Предупреждать надо! — ахнул Феликс, на долю секунды отрываясь от чужих губ. — Так и без языка недалеко остаться! — Мне предупреждать тебя вслух каждый раз, когда я собираюсь засунуть в тебя язык? — уточнил Хёнджин со смешком. — Тогда мы собьёмся со счёта, моя любовь. Он опёрся рукой на дерево вровень с Феликсовой макушкой и глянул так, что желудок почти свернулся в узел. Или не почти. Зацелованный Хёнджин, с влажными, изогнутыми в игривой, дразнящей ухмылке губами, иссушал в Феликсе океаны, заставляя задыхаться от жажды. С удивительной жестокостью он вымещал собой всё остальное пространство, не оставляя Феликсу и шанса вырваться из этого бесконечного, замкнутого круга, в котором в конечном итоге он всё равно снова попадал в эти руки. А в этих руках, пожалуй, был мир. Один из тех, где не существовало войн, голода и ненависти, травящей собой изнутри. В том мире жизнь была долгой и счастливой, похожей на утопичную сказку, и люди в нём не умирали. Не исчезали, не терялись во времени, не превращались в костяную пыль с давно иссякшей душой. В том мире Феликс не знал горя. В этих руках Феликсу больше не было больно. — Пообещай мне, — голосом — не своим, чьим-то чужим, дрогнувшим, — сказал Феликс, — что продолжишь смотреть на меня таким взглядом, что бы ни случилось потом. Пообещай, что продолжишь любить меня, даже если я окажусь другим. Даже если однажды я очень тебя разочарую. Умоляю, скажи. Солги, если надо, но скажи. У Хёнджина под ресницами трещала вечность, когда он смотрел на Феликса. И больше, чем смерть, Феликс боялся потерять этот его взгляд. Взглянуть в эти глаза однажды — страшно красивые, вобравшие в себя весь смысл жизни, — и не увидеть там своего отражения. — Клянусь. Однажды на этих глазах Феликс превратится в чудовище. И знать, что Хёнджин будет любить его и таким тоже — значит жить.;;;
Когда пришло время завязывать галстук, Феликс ожидаемо не справился, и никакие видеоуроки ему не помогли. Он долго мялся у зеркала в ванной, и чем больше он смотрел в отражение, то и дело приглаживая ладонью непослушные волосы, тем больше Феликсу казалось, что выглядит он на редкость глупо. — Выглядишь отчаявшимся, — сказал Минхо и опёрся плечом о косяк двери. Легко было говорить тому, кто в любом амплуа выглядел сногсшибательно. На Минхо была надета свободная чёрная рубашка из шёлка, расстёгнутая ровно наполовину, а волосы — густые и блестящие, которые очаровательно вились на концах при высокой влажности, — и вовсе были не уложены, лишь небрежно убраны назад. Но даже так, не особо стараясь, он выглядел смертельно красивым, словно сбежавшим из картины. — Ещё не поздно притвориться больным? — Феликс нервно одёрнул запонки. — Мне кажется, меня сейчас стошнит от тревоги. — Твой принц уже здесь, обтирает углы, поздно бежать. Хотя я с превеликим удовольствием могу его прогнать. Например, наложить на него порчу. Я хорош в этом, ты знаешь. Слабая улыбка тронула губы. Феликс впился пальцами в бортик холодной керамической раковины и попытался собрать себя по кусочкам. Внутри всё сжималось от напряжения и тревоги. Безосновательной, неподдающейся адекватному объяснению, она крутила внутренности, выворачивая наружу кусающий за пальцы страх. А Феликс почти забыл о нём. Заполонил всё вокруг чужой улыбкой, вытеснил смехом, задавил нежными, но надёжными руками, но не смог до конца изничтожить его сердцевину. Наверное, даже Хёнджин не был способен на такое. Единственный человек, который мог положить конец этому бесконечному, изводящему страху, был лишь он сам. — Наверное, мне лучше остаться в комнате. — Это просто бал, Феликс, — хмыкнул Минхо и подошёл ближе. Развернул к себе лицом, внимательным, цепким взглядом окинул чужой бледноватый, растерянный вид, а затем подцепил тонкими пальцами безвольно повисший на шее галстук. — Кошмар тот ещё, я согласен. Что может быть хуже кучи мерзких, пубертатных подростков, собравшихся в одном месте, чтобы потанцевать и пообжиматься по углам? Но ты, вроде как, хотел пойти туда с Хёнджином. Так в чём проблема? Пара ловких, замысловатых движений, и галстук был завязан. Минхо скользнул пальцами по швам рубашки, расправляя ткань, поправил воротник и посмотрел на Феликса так, будто давно всё знал. Будто изнанка чужой души давно была ясна и понятна. Юлить и лгать было напрасно. — Мне страшно. — Страшно что? — Страшно быть счастливым. Глаза у Минхо чёрные, с живой, приручённой тьмой, послушно жмущей к ноге. И чёрт знает, откуда в них место этой мягкости и болезненному пониманию, с которым он посмотрел на Феликса в тот момент, стоя под дрянной подсветкой люминесцентной лампы. «Он тоже боялся быть счастливым», — внезапно осознал Феликс с мучительной, разрывающей грудь тоской. — Если и есть в этом убогом мире право быть счастливым, — сказал он, сжав пальцы на чужих плечах, — то ты заслуживаешь его больше, чем кто-либо ещё, Феликс. — Ты тоже, — сквозь ком в горле, произнёс Феликс. — Ты тоже, хён. Хёнджин ждал его перед входом в общежитие, наворачивая круги вокруг цветочных клумб. И при одном лишь взгляде на него мучительный, не дающий покоя страх отступал. — Я видел Джисона. И у него был очень подозрительный вид, — сказал он первым делом, а после: — Вау. Кажется, теперь у меня новый кинк. — На Джисона? — со смешком уточнил Феликс, спускаясь вниз по ступенькам. — На тебя в костюме. Ты вообще что? — он восхищённым взглядом прошёлся по Феликсу с ног до головы, заставив смущённо заломить руки за спиной. — Можно потрогать? Пожалуйста. Очень надо. — Нет, — безапелляционно сказал Феликс. — Знаю я твоё «очень надо». Мы и до главного зала даже не дойдём. Я что, зря гладил рубашку? — Если ты позволишь мне сегодня снять её с тебя, — горячие руки ловко обвили Феликса со всех сторон, — то я готов гладить тебе рубашки до конца жизни. — Какая честь! Сам принц будет гладить мне рубашки. — А я о чём? Соглашайся. Другого такого предложения не будет. Феликс покачал головой, примкнув к чужому плечу. Алфея давно стояла на ушах. Пока они шли по украшенной магическими фонариками аллее, то и дело натыкаясь на нарядных учеников, Феликс всё никак не мог отделаться от гадкого, липкого чувства недосказанности. Хёнджин не спрашивал: ни про тот разговор на Глубинных озёрах, который закончился, не успев начаться; ни про слухи, ходившие вокруг него; ни про Чонина. Он словно позволял Феликсу набраться духа, давал ему время собраться с мыслями, боясь надавить слишком сильно, и эта его нежная, хирургическая осторожность резала больнее, чем что-либо ещё. Феликс знал, что этого разговора не избежать. Знал, но ничего не мог поделать со своими навязчивыми, изматывающими мыслями. — Вот ты где! — вцепилась в него Йеджи, стоило им только войти внутрь. — Это пиздец. Прошло двадцать минут, но я уже не выдерживаю! Выглядишь, кстати, классно. А вот когда ты меня сопровождал на бал, галстук не завязывал!.. Двойные стандарты? — Ты тоже очень красивая, — рассмеялся Феликс и не солгал ни словом. На Йеджи было надето чёрное поплиновое платье на бретельках, открывающее обзор на её белую узкую спину, усеянную созвездиями родинок. Она подцепила пальцем объёмный локон укладки, убирая его в сторону, и недоверчиво поглядела на Хёнджина, чтобы сказать: — Восхитительный сукин сын. Украл у меня Феликса. Надеюсь, он отдавит тебе все ноги. — Не отдавит. Мы уже танцевали, — самодовольно отозвался Хёнджин, закидывая руку Феликсу на плечо. — И он был очень даже неплох. Может, дело тогда было в тебе? — Намекаешь, что я плохо танцую? — опасно сузила глаза она. — Говорю прямым текстом. — Можно хотя бы не сегодня? — взмолился Феликс. Йеджи фыркнула, но продолжать спор не стала. — Ладно. Лучше скажи мне, где твой отбитый дружок? Я не успела приковать его к батарее наручниками, о чём страшно жалею, — призналась она и раздосадовано покачала головой. — Он наверняка что-то затеял! — Извини, я не знаю, где Джисон, — Феликс виновато улыбнулся. — Может, он где-то веселится? Хорошо проводит время? — Ага, а как же! — убеждённой Йеджи не выглядела от слова «совсем». Она хотела сказать что-то ещё, но не успела, резко переключив своё внимание куда-то левей, а затем что есть мочи закричала: — А ну пошли вон от фуршетного стола! Он не для вас, дармоеды! Вы не скидывались! Феликс расхохотался, когда Йеджи за считанные секунды преодолела на каблуках расстояние до фуршетного стола, а затем замахнулась крошечным клатчем на огромного, почти двухметрового специалиста. — Ладно. Я боюсь её, — признался Хёнджин. — То есть она не шутила, когда обещала превратить меня в лягушку? — Ни разу. Феликс поджал губы в улыбке, обнимая Хёнджина за предплечье. Они и правда постарались на славу в этом году, украшая главный зал к балу. Феликсу нравилось то, что он видел. И даже оконные украшения, которые они на пару с Сынмином вырезали тупыми ножницами, выглядели вполне себе симпатично. Внезапно вспомнилось, как на этом же месте всего пару месяцев назад специалисты из Красного Фонтана (то была главная тема для обсуждения на много дней, пока не появилась другая, но всё так же связанная с Хёнджином) навели шуму, сдёрнув с карниза дорогущую штору из китайского шёлка. Эти воспоминания, родом словно из далёкого прошлого, нежно кололи под сердцем чувством ностальгии — а ведь время бежало страшно быстро, торопясь непонятно куда. Самому Феликсу торопиться было некуда. Он покрепче вцепился в Хёнджинову ладонь, рассеянно слушая его, и набирался сил. Сил, чтобы быть честным. Ни с чем более трудным, пожалуй, Феликс никогда раньше не сталкивался: всю жизнь в сердце существовала потайная комната, хорошо спрятанная от других, где Феликс хранил всё тёмное и ядовитое, и никто из близких — ни друзья, ни родители, ни даже старшая сестра — не знал о ней. И вот теперь Хёнджин стоял на самом пороге, и Феликс собирался отворить ему. — Советую не пить этот пунш, — сообщил голос, когда Феликс прижал пластиковый стаканчик к губам. — Небезопасно. — Господи, Джисон, — простонал Феликс, опуская глаза вниз, где под столом, спрятавшись за длинной скатертью, сидел его лучший друг. — Какого чёрта? — Я прячусь от Йеджи, — сообщил он негромко, высовывая голову ещё на пару сантиметров. — Неужели она правда думает, что сможет остановить меня? — Что ты уже опять задумал? — Феликс на автомате перевёл взгляд на Хёнджина болтающего с одноклассниками, а затем на содержимое стаканчика, подозрительно прищуриваясь. — Это сюрприз. Но пунш реально лучше не пить. Я тут уже полчаса торчу. Много чего увидел и услышал. — Неймётся же тебе. — Это моё второе начало: создавать хаос. — А первое? — Трепать нервы хёну, конечно же, — как само собой разумеющееся сказал Джисон. — Слушай, бро, можешь подать мне бутер с лососем? Жрать хочу жесть как. Феликс осуждающе поглядел на него сверху вниз. Он вздохнул, убирая в сторону стакан, и потянулся к трёхъярусной тарелке. Черён застала их именно в тот момент, когда Феликс принялся совать под стол бутерброды — она остановилась, вопросительно изогнув хорошенькую острую бровь, а затем уточнила: — Должна ли я спросить? — и добавила: — Нет. Я не хочу знать. — И правильно. Меньше знаешь, крепче спишь, — согласился с ней Феликс. — Как вечер проходит? — Замечательно. Только что позажимала в углу горячего специалиста, — охотно отозвалась одноклассница. — И тебе того же желаю. А тебе, Джисон, желаю дожить до рассвета. Йеджи в этом году во всеоружии. — Спасибо, — отозвался из-под стола друг. — В этом году я тоже во всеоружии. Черён улыбнулась, а затем, пожелав им хорошего вечера, развернулась на каблуках и направилась в другой конец зала. Феликс привалился к столу, стараясь игнорировать доносящееся снизу чавканье, и снова неосознанно прилип к Хёнджину взглядом. Он оставил его буквально на пару минут, чтобы поздороваться с друзьями, и Феликс, откровенно говоря, был готов ждать его хоть целую жизнь. Он смотрел на чужие плечи, содрогающиеся от смеха, и правда терялся во времени, ощущая пространство вокруг себя ненастоящим. Настоящим было лишь то, что рассекал Хёнджин своим живым, горящим взглядом. — Тот ещё год выдался, — пробормотал Джисон. — Жизнь налаживается. Да, Феликс? — Кажется, так оно и есть. — Рад это слышать. Ты научился завязывать галстук? — Ни за что, — фыркнул он. — Мне хён завязал. — Везунчик. Мне он только верёвки на шее завязывал. — Думаешь, он в порядке? — Феликс рассеянно провёл пальцем по скатерти. — Смотря что ты имеешь в виду под этим «в порядке», — отозвался Джисон чуть приглушённым голосом. — Это понятие растяжимое, Феликс. Для каждого своё. Для нас с тобой — нет. Для него самого, наверное, да. Тут ничего не поделаешь. Чертовщина, ноги затекают! Видишь Йеджи где? Надоело тут торчать!;;;
— Вы не видели Феликса? То, что он подошёл очень не вовремя, Хёнджин понял почти сразу же, когда Йеджи подняла на него полные негодования глаза. Она раздулась в щеках от плохо сдерживаемого гнева, готового вот-вот обрушиться лавиной на всех находящихся поблизости, но не успела сделать что-либо, потому что Черён одёрнула её: — Не вертись, чёрт возьми! Иначе я тебе дыру в юбке случайно прожгу, — она сосредоточенно нахмурилась, колдуя какое-то заклинание, а затем нервно добавила: — Хотя, кажется, я уже. В следующий раз, когда ты решишь попросить меня отцепить жвачку от одежды, вспомни, что я самая ужасная магичка на свете. Привет, Хёнджин. Вроде бы он был на улице, разве нет? Посмотри там. — Ли Черён, чтоб тебя! — Да ладно тебе. Это писк моды, в столице сейчас все так ходят. Дырка в платье подчеркивает твои… — Дурочки, — весело хмыкнул Хёнджин и развернулся, направляясь к выходу. Воздух снаружи был по-июньски душным и тяжёлым — за прошедшие несколько часов жара немного спала и дышать стало на уровень легче, но не то, чтобы слишком. Хёнджин ещё вначале вечера расправился с парой пуговиц у самого горла и теперь мог лишь обмахиваться ладонью, не решаясь расстегнуть рубашку ещё больше. Он неспеша шёл вдоль цветочной аллеи, привлекающей внимание восхитительными цветущими пионами. Ещё на прошлой неделе крупные нежно-розовые махровые бутоны ни в какую не хотели распускаться — упрямые, они сжались в идеальный плоский шар и ждали последних чисел июня. Так говорил Феликс. А теперь пионы наконец расцвели. Когда вчера утром Феликс увидел это — был он сонный, немного вялый, а украшения для окон вырезал почти не глядя — он так обрадовался, вцепившись Хёнджину в предплечье, что почти уронил их обоих в ближайший куст чайных роз. Улыбался он ярко — так, что грело не хуже солнца, и каждая его последующая улыбка волновала ещё сильнее, чем прежняя. Хёнджин не чувствовал, что однажды сможет насытиться. Что когда-то его грудь перестанет распирать от нечеловеческого желания быть рядом и днём, и ночью. Что однажды он сможет прекратить это. У его любви к Феликсу — новой, раньше неизвестной, пугающей в своей необузданной силе — не было ни начала, ни конца. Словно всё это было, есть и будет всегда, даже когда Хёнджин сам себя не знал. Не знал, а Феликса уже любил. Ещё задолго до их первой встречи, до которой пришлось пройти долгий путь, показавшийся пылью, когда Феликс впервые посмотрел на него. На том пути Хёнджин обжигался, ранился и обманывался, влюбляясь в других мимолётно и несерьёзно. Влюблялся часто и быстро, но всегда было что-то не так, всегда чего-то словно не хватало. Он думал, что, наверное, любовь такая сама по себе и это её истинная природа, не приукрашенная таинственным флёром, гнусная, жестокая, а затем Феликс сказал: «Просто будь собой», — и всё, что было «до», потеряло всякий смысл. — Ты не видел Феликса? Минхо сидел на одной из скамеек в отдалении, всем своим видом показывая, как осточертело ему чужое общество. Он медленно, словно нехотя поднял на Хёнджина глаза, скользнул по нему равнодушным взглядом, не найдя для себя ничего интересного, а затем скучающе уточнил: — Ты спрашиваешь об этом меня? Не уверен, что мы с тобой в тех отношениях, чтобы я взялся отвечать на твои вопросы. — Ты всегда такой, да? — нахмурился Хёнджин. — Я нигде не могу найти Феликса. Отвернулся всего на минуту, а его уже след простыл. Ты не волнуешься? Чужие губы тронула улыбка — злая, неприятная, но ничуть не портящая красивое лицо. Он знал, что Ли Минхо умел улыбаться и по-другому тоже, так, что ему непременно хотелось улыбнуться в ответ, но он никогда этого не делал. Насмешливо усмехался, ядовито скалился и лишь редко — почти никогда — по-настоящему. А Хёнджин всё равно увидел однажды (и после этого, наверное, больше не смог относиться к нему так, как относился раньше), как что-то живое и мягкое, уязвлённо нежное скользнуло по его лицу в полумраке комнаты в один из тех дней, когда они все вместе собирались в общей комнате, чтобы поиграть в настольные игры. Это случилось, когда Джисон в очередной раз продул партию, а Феликс расхохотался громко и весело, заваливаясь на спину. Его улыбка, всего на миг озарившая скульптурное, всегда неживое лицо, не предназначалась для чужих глаз, и Хёнджин никогда и ни за что не должен был стать ей свидетелем. Но он стал и внезапно понял, почему Бан Чану так невыносимо приелось вцепиться в этого человека. — Ты ведь ни черта о нём не знаешь, — сказал он и покачал головой. — Совсем ничего. Мне одно интересно. Ты правда такой тупой или притворяешься? — Не понимаю, о чём ты, — без улыбки повёл плечом Хёнджин. — Если тебе есть что сказать мне, хён, говори. Я не в настроении играть в твои игры. А если нет, то я пошёл. Мне ещё Феликса найти нужно. — Видишь вон то здание, — Минхо неопределенно кивнул вперёд, но не заметить большое здание, находящееся в процессе реконструкции, было сложно. — Раньше это был учебный корпус. Там в большинстве своём проходили практические занятия, поэтому стены в каждом кабинете были пронизаны антимагическими рунами. Та ещё дрянь, хрен пробьёшь. А я пытался, поверь. — Не понимаю, зачем мне эта информация. — Около года назад это здание сгорело за одну ночь. Камня на камне не осталось, — сказал Минхо ровно. — Феликс сделал это. Сердце пропустило удар, а затем ощутимо рухнуло вниз. Хёнджин оторвал потрясённый взгляд от вышеупомянутого здания и перевёл его на Минхо, который смотрел на него жёстко, со всей имеющейся в нём тьмой. — Мне, честно, всё равно, если в итоге он разобьёт тебе сердце или типа того. И я бы не вмешивался: не моё дело. Но вот что я тебе скажу, Хван Хёнджин. Срать я хотел, кто ты там. Принц, не принц, хоть сам бог. Я обрушу небеса на твою голову, если ты обидишь тех, кого я люблю, — чужой голос оставался всё таким же — ровным, негромким, почти мелодичным, с присущей ему долей смертельной скуки и незаинтересованности. Хёнджин, впрочем, ни на секунду не сомневался: обрушит. — Поищи его там. Он постоянно таскается туда, когда хочет подумать. — Спасибо. Минхо ничего не ответил, а Хёнджин и не собирался ждать. Он нашёл Феликса там, где тот и сказал. Он сидел на полу в одном из кабинетов, прислонившись спиной к стене, пока ещё не покрытой краской, и печально глядел куда-то под ноги. Хёнджин так и замер в проходе с отсутствующей дверью, не способный двинуться с места. Воздух с частицами строительной пыли и талька показался ему таким тяжёлым, способным в любую минуту пробить грудную клетку, но не это душило больше. Душило то, как сгорбились чужие вечно прямые плечи под весом страшных вещей, случившихся однажды и неотвратно изменивших жизнь. — Феликс?.. Феликс вздрогнул от внезапно раздавшегося рядом голоса и поднял на Хёнджина глаза — растерянные, уставшие, наполненные слезами. Наверное, Минхо был прав, когда сказал, что он ни черта о Феликсе не знает. Не знает. Потому что если бы знал, то давно бы понял, от чего гнётся и ломается чужая несокрушимая воля. Он так привык, что Феликс в его глазах всегда держался уверенно и смело, имея при себе пару воодушевляющих улыбок и правильных, нужных слов, что и вовсе забыл, каким хрупким он был на самом деле. Надави чуть сильней, неосторожней, коснись там, где болит больше всего, и вся эта шаткая, выстроенная годами конструкция развалится, обнажая изуродованное, истерзанное нутро. — Хёнджин, — сказал он — самый сильный из них двоих и самый уязвимый — едва слышно, и его тихого, бесцветного голоса было достаточно, чтобы возненавидеть себя и весь остальной мир за то, что ему не было дозволено оказаться рядом раньше. Когда Феликса поломало так сильно, так нещадно, выворачивая наизнанку. Когда Хёнджина не было рядом, чтобы подхватить и сжать в объятиях крепко-крепко, соединяя воедино обломки чужого безжалостно разрушенного сердца. И держать в своих руках до тех пор, пока Феликс не найдёт в себе силы снова собрать своё сердце по кусочкам. — Тебе хён сказал, да? Хёнджин опоздал на целую вечность, потому что, когда он нашёл его, Феликсу уже было больно. Больно и сейчас. Он запирал себя в четырёх стенах этого полуразрушенного места, в котором когда-то случилось страшное, и пытался справиться в одиночку, глотая горячие, полные отчаяния слёзы. Будто из стали, а будто тоньше, чем горный хрусталь, он принимал других со всей их чернотой, но не мог простить себе свою. А Хёнджин мог. И полюбить — тоже. Он опустился перед Феликсом на колени, крепко и без слов прижимая к себе, словно и не было той разминки в пару лет, во время которой Феликс изломался окончательно. Словно склеить обратно ещё не поздно. А даже если и поздно, Хёнджину плевать. Он готов любить Феликса любым. — Помнишь, что обещал мне? — спустя мучительную бесконечность сказал Феликс. — Помнишь? — Ничто и никогда не изменит того, что я чувствую к тебе, Феликс, — твёрдо, уверенно, как никогда прежде. — Я тебя люблю. Никогда не сомневайся в этом. В чём хочешь сомневайся: в себе, во мне, но не в моей любви к тебе. Она не дрогнет, даже если мир закончится. Даже если всё будет очень, очень плохо. Никогда не разлюблю. — Обманщик, — нежно и горько хмыкнул Феликс, пряча лицо у Хёнджина на плече. — У всего есть конец. Но мне нравится эта ложь. — У любви нет конца. Она круглая. — Круглая? — тихий смешок сорвался с чужих губ. — Какая нелепица. — Круглая, — упрямо повторил он, притягивая Феликса к себе ближе. — Как планеты круглая. Без начала и конца. Они ведь потому и держатся, что не знают своего конца. — Это называется гравитация. — И ты держись, — лбом в лоб, глаза в глаза. — Потому что у моей любви к тебе тоже нет конца. У всего есть, а у неё — нет. Поэтому держись, слышишь? А всё остальное я возьму на себя. Знаю, я не выгляжу надёжным, но ради тебя стану. Со всем справлюсь. Только держись, пожалуйста. Я помогу, обещаю. У Феликса горячие нежные губы, испитые болью. У него на кончиках пальцев рождаются и погибают Вселенные. У него в глазах ответы на все вопросы мироздания. И планеты держатся вовсе не потому, что гравитация. А потому, что Феликс всё ещё дышит, борется. — Впервые это случилось, когда я только родился. Мне было месяца три или около того. По какой-то причине магии в моём теле оказалось больше, чем мог бы вынести ребёнок моего возраста. Врачи говорили, что я не выкарабкаюсь, — начал он негромко, но в тишине его голос казался громоподобным. — Сестра говорила, что это было ужасное время для нашей семьи. Мама постоянно плакала. Наверное, нет ничего хуже, чем ждать смерти собственного ребёнка, не успевшего и пожить толком. Они даже гроб заказали. Крошечный совсем, детский. А потом я неожиданно выкарабкался. Магия прижилась, утихла, будто её и вовсе не было. Мама говорит, это потому, что я очень хотел жить, — Феликс скользнул щекой ниже, устраиваясь в чужих объятиях удобней, и Хёнджин перехватил его покрепче, вплетая пальцы в волосы на затылке. — Хотя я до сих пор не особо понимаю, как трёхмесячный ребёнок мог хотеть жить, ещё даже не понимая, что это такое. Это другие хотели, чтобы я жил. А я… Это будто такое странное неизвестное чувство, когда ты не знаешь зачем, но всё равно борешься. Будто понимаешь, что кто-то борется вместе с тобой. Наверное, именно поэтому я выжил. Потому что кто-то боролся вместе со мной… Всё было хорошо до тех пор, пока мне не исполнилось девять. Прошла ровно неделя, я как сейчас помню. А потом мы с сестрой стащили из папиного кабинета магический фолиант. Забрались на чердак, выбрали какое-то заклинание и принялись колдовать. Я плохо помню, как именно это случилось. Помню только, что было очень больно и что нуна кричала. До сих пор слышу её крик. Господи, она так кричала, Хёнджин!.. Ничего страшнее никогда не слышал. Не знаю, что бы случилось, не окажись папа вовремя рядом. Он оттащил её от меня. А ожог остался. Каждый раз, когда вижу его, дышать не могу. От лодыжки почти до колена. Нуна поэтому никогда не носит платья, — Феликс на секунду запнулся, ощутимо сжав пальцы на Хёнджиновом предплечье. — Я думал она меня ненавидит. А она нет, представляешь? Всё мне простила. — Ты не желал этого, — уверенно сказал Хёнджин. — И она знает это. Ты не виноват. — Не желал, но никак не мог повлиять на это, — дышал Феликс рвано, тяжело. Будто каждое сказанное слово давалось ему через невыносимую муку, но он всё равно продолжал упрямо хватать воздух ртом и говорить. — Именно тогда я впервые почувствовал это. Словно у моей магии есть сознание. Словно она живёт внутри меня, огромная, всеобъемлющая и рвётся наружу не по моей воле. Без моего дозволения. Жестокая, вечно желающая кому-то навредить. А я не хотел! Я правда не хотел убивать их, Хёнджин!.. — сердце провалилось куда-то вглубь грудной клетки от чужих слов. Феликс вжался в него изо всей силы, глотая слёзы, и одному богу известно, откуда он брал в себе мужество продолжать говорить даже сквозь ломающийся голос. — Я просто хотел защитить сестёр. Я не желал им смерти. Но они пришли в наш дом, схватили Оливию, прижали к моему горлу нож, а затем попытались сделать страшное с Рейчел. Я должен был защитить их. Любой ценой. И тогда я почувствовал, как это нечто внутри меня готово исполнить моё желание. Их было трое. И они кричали так же громко, как кричала тогда Рейчел. — Господи, — Феликс в его руках задрожал, и Хёнджину пришлось прижать его ещё крепче, почти сдавливая в объятиях. — Сколько… Сколько тебе было? Ответил он не сразу. Забился подстреленной птицей, лихорадочно цепляясь пальцами за Хёнджина, и лишь спустя несколько долгих минут успокоился, убаюканный чужими руками. — Одиннадцать. Хёнджин до боли прикусил щеку, пытаясь собраться. Не сейчас. Не здесь. Не с ломающимся Феликсом в руках, что в один миг будто бы осел, потерял твёрдость в костях, безвольно распадаясь на части. — Значит, — сквозь ком в горле сказал Хёнджин, — причина, по которой Чонин потерял магию?.. — Да. Хёнджин знал, что не должен. Знал, что из них двоих не ему горевать, не ему лить слёзы, оплакивать, но одна лишь мысль, через что Феликс проходил всё это время, выворачивала наружу внутренности. Разве это честно? Разве можно так с живыми людьми? Разве можно так с Феликсом, который тёплый, честный; который добрый, что страшно? Ему бы жить долго и счастливо, никогда не знать горя и печали, а он возился в этой злой, первородной боли, как в грязевой луже, захлёбывался, всё никак не мог выбраться. — Не плачь, — тихо попросил его Феликс. — Не плачь, а я обещаю, что буду держаться. Как держатся планеты. А планеты, наверное, потому и держатся, что их кто-то любит.
