Сияй для меня

— Я знаю, кто загубил твоего отца.

Это были первые слова. Первый толчок в пропасть бездны. Кадзуха запомнил лишь кукольные большие глаза и необычные, синие-фиолетовые волосы. Сказитель, застряло в горле. Путешественница предупреждала, говорила, кто он. В его руках бьется чужое сердце, божественный гнозис. Кадзуха воротит нос, не верит. Как этот Предвестник мог закрыть уставшие глаза Кадзухи и хриплым тоном усыпить его бдительность. Даже после близости Каэдэхара не может верить, он не представляет, как можно было так упасть? Как можно было склонить голову пред злодеем? Все принципы, все правила и надежды рухнули лишь под кукольными острыми глазами. Спрятались все «не» и «ни» только после холодных рук на талии. Даже сам Каэдэхара, словно трус, прячет глаза, кусает губы и большой палец, скрывая жалобный стон. Хочется кричать, скулить, плакать. Всё вместе. Хочется взвыть чужое имя и сгинуть в темноте бездны. Кадзуха трется об чужую руку как собачка, требует ласки, жаждет внимания. Он живет от воскресения к воскресению. Лишь в последний день недели он получает желанную любовь, нежится под чужим телом, получает тот самый холод и жару одновременно. Он все ждет и ждет. Смирно и покорно. Кадзуха дожидается команды и бежит её выполнять. И вправду, как песик, как маленький игривый щенок. Каэдэхара не помнит, когда и как его смогли приручить, однако он помнит, что после каждой команды его ждет лакомство. Скарамучча — для него награда, для него лакомство и зависимость. Скарамучча. Одно имя, как сладкий мед, льется по ушам, затекает в рот, давая слизнуть каплю сладости и восхититься приторным наслаждением. Одно лишь позволение прокричать имя Скарамучча, не сказитель, не номер шесть из Предвестников Фатуи. Именно Скарамучча. Только Скарамучча заставляет отдаться без остатка. Кадзуха готов душу отдать, лишь бы насладится этим именем еще. Не столько ему важна разлука, Каэдэхара понимает, что живет только по воскресеньям. Только тогда он выбирается из своей каюты и мчится на остров Ясиори, минуя ночной патруль, прячется под выступом скалы. Сидит и ждет. Он стал все раньше там появлятся. Раньше, только по вечерам, а спустя какие-то месяца сидит там с самого утра. Смирно, прикрыв глаза, сидит на коленях. Открывая свои очи только когда луна взойдет на небо и раскроется во всей красе. Впервые оказавшись здесь, Кадзуха не закрывал глаза ни на минуту, ведь что может выкинуть Предвестник, который, мало того, пробрался в твою каюту, так еще и подложил самовзрывающуюся куклу с запиской? Сейчас же Кадзуха спокойно спит и ждет, пока его не разбудят холодные руки, не положат на свои колени и приторно-сладко не протянут «Кадзуха-а, мой листик». И Каэдэхара откликается. Тянется к губам, целует уголок чужих и таких же холодных губ, спрашивая, можно ли поцеловать? И Сказитель всегда разрешает, подаваясь вперед, он берет в плен чужие губы. Целует, как в первый раз, нежно, мягко и легко. Скарамучча снимает шляпу и зарывается в чужие волосы, позволяя Кадзухе обвить руками свою шею, Сказитель слегка покусывает его нижнюю губу. А Кадзуха сквозь поцелуй шепчет:

— Скучал! Скучал… Не уходи больше, пожалуйста, не уходи!..

Так отчаянно и открыто, приоткрывая глаза, сдерживая щенячий скулеж, он целует еще активней, прижимаясь грудной клеткой к чужому телу, прижимается все сильнее и вскоре валит на траву. Рука сказителя скользит ниже, проникает между телами и мастерски развязывает бант, освобождает от плаща-кимоно. Кадзуха вздрагивает, но льнет ближе, буквально говоря «целуй меня, а не раздевай», однако Скарамуча оттягивает чужие волосы, заставляет отпрянуть. Мягкий взгляд становится холодным и стеклянным, как глаза у фарфоровой куклы. И Каэдэхара смиряется под этим взглядом, вновь примеряя роль щенка, добровольно надевая металлический ошейник, отдавая поводок в руки Сказителя. Сказитель убирает руку меж тел и ухмыляется. Кадзуха шепчет тихое «прости…» и расцепляет руки на чужой шее, ведь держаться невозможно, его тянут за волосы все выше. С помощью второй руки Сказитель приподымается и тянет Каэдэхару за волосы так, что они вместе поднимаются. И только когда оба встали, когда ноги Кадзухи стали подкашиваться, Сказитель отпускает чужие волосы, и Каэдэхара падает на спину. Сказитель садится на его ноги и вновь примыкает к губам, все так же нежно, без капли того холода, что был в глазах. Кадзуха расслабляется и отдается в руки Скарамуччи. Целует его, проводит рукой по пояснице, тонет в эмоциях и все еще панически шепчет:

— Пожалуйста, пожалуйста, больше не уходи, молю, мне плохо без тебя…

Все еще целует, не прерываясь на вдох воздуха шепчет:

— Сказитель… Скарамучча! Прошу, не уходи, не оставляй меня одного, я не могу…не могу больше так.

Задыхаясь, чувствуя, как чужая длань тихо поглаживает щёку, но у Кадзухи нет сил, чтобы что-то говорить, поэтому он вновь тихо произносит:

— Не оставляй меня, прошу, забери меня с собой…

И Скарамучча забирает, но только не навсегда, только не в его мир. И так всегда, регулярно. Кадзуха просит, молит остаться, однако Скарамучча лишь успокаивает, говоря:

— Заберу, мой листочек, но ещё слишком рано…

Кадзуха верит, ждет и надеется. Исполняет приказы и желания своего Сказителя. Но только по воскресениям он забывает обо всем и утопает в чужих объятиях. В этот раз, как и в прошлый, позапрошлый, позапозапрошлый Кадзуха сидит на коленях Скарамуччи и тихо, почти неслышно рассказывает о том, как прошла неделя разлуки. Обнимает, целует и кажется, что это самая крепкая любовь, что стоит подождать еще немного и Скарамучча заберет его, навсегда, скроет от другого мира тюлем шляпы и своими объятиями. Только этого не происходит. Каждый раз, каждое воскресение. Одно и тоже. Поцелуи, объятия, близость. Что-то явно было не так. Близость… Каэдэхара готов думать о ней вечно. То, как владеет своими руками Скарамучча просто невыразимо. Каэдэхара не до конца был уверен, что близость — это способ выражения любви, но то, как это делает Скарамучча, отбило все его сомнения. В эти моменты все, что мог делать Кадзуха, это скулить и молить. Молить о продолжении.

Они все еще остаются там, под выступом скалы, но это не мешает Скарамучче ловко выцеловывать каждую частичку тела Каэдэхары. Не мешает молить и плакать, ведь так хорошо Кадзухе не было никогда. Скарамучча поддается мольбам и поцелуями скользит ниже, к паху. Проводит холодными пальцами; трогает, целует, ласкает. И Каэдэхаре это действительно нравится. В этот момент просыпается жажда, жажда любви, желание поглотить каждый атом чужого тела, исследовать его, только на все попытки раздеть Сказителя, Кадзуха получает удар по рукам или лицу. Однако после удара Скарамучча целует место, по которому пришелся удар, зализывает, словно желая, чтобы скорее зажило. Кадзуха панически сжимает траву под собой, скулит и стонет, принимает каждую ласку, прогибается и расслабляется. Все тело поглощает жар, но холодные длани проводят по горящим местам и резко становится хорошо, прохладно. И тихо, почти неслышно, произносит:

— Не уходи, прошу. Там…т-там, да-да…

Пускай Скарамучча уже выучил все слабые места, он все равно дает Кадзухе немного повести этот жаркий танец. Дает взять холодную ладонь и переместить её немного выше, к соскам. Дает положить длань поверх своей и показать, как стоит провести. Каэдэхара слышит, как тот усмехается, но все равно продолжает ласкать одной рукой грудь, а другой пах. Скарамучча уже выучил, когда и куда целовать Кадзуху. Когда тот мычит, слегка приоткрывая рот, Скарамучча немного ускоряется и целует. Спокойно, с легкими причмокиваниями, нежно и плавно, вводя в еще больший транс. Когда же Кадзуха выгибает спину, Скарамучча расцеловывает грудь, слегка кусает соски и пересчитывает языком ребра. В эти моменты, как говорил Сказитель, Кадзуха безумно сияет, ярко и до слепоты, однако недостаточно. Этого не хватает, чтобы Сказитель забрал Кадзуху с собой. И Каэдэхара старается, выкладывает себя, отдается и любит, но Сказителю все мало. Спустя ровно три месяца Каэдэхара пришел к выводу, что он не достаточно старается, не достаточно сияет. Поэтому, когда в каюте вновь появилась фарфоровая кукла со знаком Фатуи, Кадзуха подбирает её и снеся голову летит к выступу в скале. Там уже лежит записка, прижатая темно-зеленым малахитом. Впервые месяца Скарамучча давал Каэдэхаре незначительные задания. Отвлеки путешественницу, запутай охранника, не дай Камисато Аяке выйти из чайного дома. В последнее время желания Сказителя были все жестче, но Кадзуха закрывал на это глаза, ведь если он выполнит то, что велено, он будет ближе к своему возлюбленному. Руки Кадзухи покрылись неотмываемой кровью до локтей, а то и выше. Однако Скарамучча успокаивал Кадзуху говоря, что они были плохими людьми, они были угрозой нашему воссоединению. И Каэдэхара слепо верил, ведь как любимый человек может солгать? И лишь сегодня, когда Кадзуха прочел задание, малахит выпал из его рук, а сам он осел на траву. Вместе с запиской прилагался пузырек со странно-желтой жидкостью, а в письме было лишь два предложения:

Здравствуй, мой листик.

В пузырьке яд, отрави капитана Бей Доу, а коль не отравишь выпей его сам.

В глазах на минуты потемнело, Каэдэхара панически стал вспоминать слова Скарамуччи о том, что так надо, что эти люди лишь мешают, однако Бей Доу даже не знала о них. Даже не подозревала. Кадзуха ведь обязан ей жизнью, как он смеет забирать её? Все, что она для него сделала, канет в бездну!

— Нет-нет!..- шептал себе под нос Каэдэхара.

Но ты ведь его любишь, да? — Трепетало где-то в груди. Этот голос был прав, но это было неправильно, убить дорогого тебе человека. А разве убивать других было правильно? — Вновь болью разрезалось в груди.

Да, правильно, ведь Кадзуха уже запечатал на себе клеймо щенка, он не вправе нарушать команды, ведь тогда его не будет ждать то самое заветное лакомство.

***

В кабинете Бей Доу пусто и одиноко, ведь сам капитан спит в своей каюте. Кадзуха, как листочек на ветру, тихо, без дрожи в движениях подходит к столу. Там лежит любимая фляжка капитана. Осталось лишь налить яд, но рука не поднимается. Он просто не может. Слабак — шипит под сердцем, как язва царапает внутренности. Нет, Кадзуха не слабак. Он готов сделать все, ради своей любви. Пускай она будет недолгой, пускай мимолетной и пустой!.. Керамическая фляжка бьется об деревянный пол, а из нее выливается такая же желтая жидкость, как и в пузырьке. Перед глазами мелькают последние месяца. Выступ скалы, фарфоровые куклы, записки, Сказитель. Как ток, Каэдэхара осознает и обрабатывает поступившую информацию, которая наконец пробилась сквозь барьер любви. Левая рука замирает вместе с пузырьком в руках, пальцы разжимаются и пузырёк летит вниз.

— Они бы отравили её в любом случае…

Шепчет Кадзуха и бежит. Бежит, как принцесса из замка, к своему принцу. Бежит и знает, что принц сидит и непринужденно крутит чужое сердце у себя в руках, рассматривая, как оно светится и бьется под сердечный ритм. А в голове чертями крутятся все сладкие речи Сказителя, они чертовски сладки, да так, что во рту становится гадко, горько. И Сказитель правда спокойно сидит, в излюбленной позе: одна нога согнута в колене, пока другая спокойно лежит. И как только Каэдэхара появляется под выступом, Сказитель потягивается и садится на колени, как всегда, приглашая Кадзуху вновь сесть и поцеловаться. Только Кадзуха не садится, Кадзуха стоит, смотрит с укором, с ненавистью и пылающим разочарованием. Ждет объяснений. А Сказитель хихикает и прикрывает ртом рукой, чтобы не выдать ехидную ухмылку. — Мой листик, ты чего так поздно? Садись, расскажи мне, ты выполнил просьбу? — а Кадзуха молчит, не может сформулировать свой гнев. — Что-то случилось? — Улыбается, черт. Он все знает, дразниться. — Ты случился! — Каэдэхара повышает голос и двигается ближе. — Ты, т-ты, да как ты мог! Как ты мог так поступить со мной? В ответ Сказитель молчит и встает, подходит к Кадзухе вплотную, заставляя его слегка попятится назад. — Как я мог? Не мои руки испачканы в крови, не я доверился злодею, — Сказитель проводит тыльной стороной руки по чужой скуле, оставляя её на подбородке и притягивая ближе. — Не я, мой листик, все-таки ты сиял недостаточно… Поцелуй выдался рваным. Кадзуха вырывался, но Скарамучча держал его так крепко, словно желал вкопать в землю под ними. В какой-то момент Каэдэхара перестал вырываться, а лишь прижался и скрепил руки за чужой спиной, но на поцелуй отвечать не стал. Старался согреться в чужих руках, чтобы позже этого тепла хватило до смерти. Поцелуй вышел действительно прощальным, и каждый это понимал. И расцеплять руки тоже никто не хотел… Или так думал Каэдэхара, ведь сразу после этого Сказитель стал расстегивать рубашку. — Т-ты чего раздеваешься?! — Оттолкнув Сказителя от себя, закричал Кадзуха, но в ответ получил лишь смешок. Рубашка улетела на землю, туда же где уже долго томилась шляпа. И Кадзуха обомлел… Плечи были разрисованными черными розами, а предплечье было в неизвестных узорах и цветах. В груди же приоткрытый отсек. Отворив отсек, Сказитель посмотрел на Каэдэхару. — Знаешь, божество живет даже после смерти, точнее, его гнозис. Он так сияет, что кажется, что немного жжётся, — Скарамучча отворил отсек и положил в него гнозис. — Я думал, что ты будешь сиять так же, сможешь согреть меня, но… Положив руку на сердце, Кадзуха попятился назад. — …видно я поспешил. До встречи, мой листик. Взяв шляпу и рубашку, Сказитель поспешил удалится. Под громкие всхлипы Каэдэхары и не менее громкий стук коленей об землю, Скарамучча надел рубашку и ушёл. Кадзуха не помнит, как долго он был там, как пришел обратно и зашел в свою каюту. Теперь Кадзуха осознал. Он любил, но не был любим. Он был собачкой, которая не имела собственной воли и мнение. Он слепо доверял Сказителю и так же слепо любил, как в первый раз, как и в последний. Каэдэхара не изменяет своим привычкам. Как и прежде, он приходит под тот выступ и ждет, пока его не разбудят холодные руки, не положат на свои колени и приторно-сладко не протянут «Кадзуха-а, мой листик».

Только его не кладут на фарфоровые колени, не гладят и не говорят его имени. Но он еще ждет, как верный пес, сидит и покорно дожидается своего хозяина. Но никто так и не приходит. Не спустя неделю, две, месяц…

Он был прекрасной музой, для прекрасного Сказителя. Он сиял, а сиять, для Сказителя, это быть зависимым, неспособным и мнимым.