Плохое вино

Хан медленно приподнял голову, цепляясь взглядом за знакомые царапины на бетонном полу. Его губы дрогнули, вытягиваясь в бледную улыбку, когда в поле зрения возникли массивные ботинки — те самые, с потертым носком на правой ноге, о который он спотыкался в первые дни. — Мой господин… — голос его звучал хрипло, но в нем теплилась странная, почти привычная ирония. — Вы снова пришли, чтобы любить меня? Тень наклонилась, и в тусклом свете лампочки проступило лицо Айэна — его щеки румянились от холода, а в уголках глаз собрались мелкие морщинки от улыбки. — Прошло всего два месяца, — он протянул руку, поправив прядь выбившихся волос Хана, — я так рад, что ты наконец это понял. Пальцы скользнули по виску, едва касаясь синяка, оставшегося от прошлого «урока». — Я всегда забочусь о тебе. Хан закрыл глаза, вдыхая запах дешевого одеколона, въевшегося в кожу Айэна. Да, он научился читать его, как потрепанную книгу. Два месяца в этом подвале — с его плесенью на стенах и скрипящей трубой под потолком — превратили боль в рутину, а страх в холодное оцепенение. Сегодня на Айэне была уличная одежда — черная дубленка с потрескавшимися от времени швами. Значит, уедет. Утром он принес поднос с «едой» — небрежно, одной рукой, — а значит, вечером уже не вернется. И Джисон сможет наконец выдохнуть. Хотя бы на несколько часов. — Я принёс твой ужин. — Айэн поставил перед ним серебряный поднос (слишком начищенный, слишком чужой в этом грязном подвале). На нем — бутылка дешевого «Каберне» с отслаивающейся этикеткой и тарелка с орехами. В прошлый раз был сыр — вонючий, с плесенью, не той плесенью за которую платят огромные деньги. — Прости, что так рано. У меня сегодня… планы. Он произнес это почти смущенно, будто оправдывался. Хан кивнул, глядя, как капли конденсата стекают по стеклу. Когда он в последний раз пил что-то кроме вина, собственной крови и спермы? Айэн задержался у двери, обернувшись: — Не забывай есть. Хан знал, что будет дальше. Если он ослабнет слишком сильно — появится капельница. Айэн аккуратно воткнет иглу, погладит его по волосам и скажет что-то вроде: «Ты же знаешь, я не хочу тебя терять». Дождавшись, пока шаги за дверью окончательно затихли, Хан наконец пошевелился. Его пальцы, покрытые глубокими царапинами и синяками, обхватили бутылку — стекло было холодным, почти ледяным, будто и оно впитало в себя сырость этого подвала. Он не стал долго думать. Зачем церемонии, когда боль уже въелась в кости, а голова гудит от постоянного напряжения? Вино хлынуло в горло — терпкое, дешевое, с привкусом металла и тоски. Он пил большими глотками, чувствуя, как жжение разливается по пищеводу, но хотя бы на минуту перекрывает тупую, ноющую боль в ребрах. Опустошив бутылку одним махом, он швырнул ее в угол — стекло звякнуло о бетон, но не разбилось. Как и он сам — потрепанный, но пока еще целый. Голова закружилась, ноги подкосились. Он шагнул — и тут же рухнул на кровать, пружины под ним жалобно скрипнули. Жесткий матрас, запах пыли и его испражнений. Но сейчас это казалось почти роскошью — хотя бы потому, что до утра его никто не тронет. Айэн не вернется. Он знал это по тому, как тот сегодня торопился, по тому, как его пальцы нервно постукивали по дверному косяку перед уходом. Он закрыл глаза. И перед тем, как провалиться в тяжелый, пьяный сон, увидел его. Теплые руки. Голос, который шепчет «возвращайся». Дом — не этот, с зарешеченным окном и запахом лекарств, а настоящий. Тот, где на кухне всегда пахнет жасминовым чаем, где одеяло согрето солнцем, а не страхом. — Я вернусь… — прошептал он в пустоту, уже не зная, говорит ли он тому, кто ждет его там, или просто самому себе, чтобы не сойти с ума. А за стенами, где-то очень далеко, шумел город. Жизнь.

***

— Хён, вставай! Милый, у меня для тебя подарочек. Голос прозвучал сладко, почти ласково, но от этого только противнее. Хан почувствовал, как чьи-то пальцы впиваются в его плечо, холодные и влажные, будто змеиная чешуя. Он резко рванулся вверх, мир вокруг на мгновение поплыл — в висках стучало, во рту стоял привкус крови и перегара. Перед ним, как кошмар, выплыло знакомое лицо: тонкие, неестественно блестящие глаза, пухлые губы, растянутые в улыбке, которая не дотрагивалась до взгляда. Комната вокруг была в хаосе: поролон на стенах вспорот и пропитан темно-бурыми пятнами. На полу — осколки разбитых бутылок, блестящие, как льдинки, и следы босых ног, оставленные на липком полу. А в центре этого беспорядка — он сам, Хан Джисон, исхудавший, с перебинтованным телом, сидящий на кровати с простыней, которая уже давно перестала быть чистой. — Я соскучился по тебе, ты же не будешь против. — Чонин наклонился ближе, и Хан почувствовал запах его духов — сладких, удушающих, как сироп. — Сегодня у меня праздник, мы с Чани наконец-то переспали! Его глаза, широкие и неспокойные, бегали по Хану, будто сканируя каждый шрам, каждый синяк. Уголки губ дрожали, растягиваясь в гримасу, которую нельзя было назвать улыбкой. А потом он резко дернулся, схватил подол своей розовой футболки с глупым котиком — той самой, что Хан когда-то подарил ему на день рождения — и стянул ее через голову. Ткань шлепнулась на пол, легла рядом с чем-то темным и мокрым. — Оох… — вырвалось у Айэна, будто стон уставшего, но довольного зверя. Он провел языком по пересохшим губам, закатив глаза к потолку. — Теперь, когда это случилось… я не знаю, кого из вас мне выбрать. Его пальцы, тонкие и бледные, как паутина, скользнули в карман узких брюк и извлекли оттуда хрупкую стеклянную колбу. Она блеснула в тусклом свете лампы, отражая осколки разбитого абажура. Айэн опустился на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он медленно, стараясь не спровоцировать резких движений, отодвинулся к изголовью. Каждое движение отзывалось болью — мышцы горели, суставы скрипели, будто ржавые петли. Голова пульсировала, словно в висках застряли раскаленные гвозди. — Что-то… случилось? — его голос был тише шелеста бумаги, но в нем дрожала натянутая нить надежды. Где-то в глубине, под слоями страха и боли, теплилась мысль: «Может быть, он передумал? Может, это конец?» Но тут же вспыхивал ужас. Если Айэн выберет его — он навсегда останется игрушкой, вещью, куклой с вырванными струнами. А если выберет Чана… Тогда Чан окажется здесь. В этой комнате. На этой кровати. С этими «цепями» на запястьях. — Так мило, что ты спросил, — Айэн рассмеялся, и звук был сладким, как испорченный мед. Его пальцы ловко перебирали колбу, заставляя жидкость внутри переливаться мутными волнами. — Понимаешь, я думал, что Чани… не очень хорош в постели. Он наклонился ближе, и Джисон почувствовал запах его дыхания — спирт, мята и металл. — Ну, ты же знаешь, поэтому он так долго ждал. Пауза. Тишина, в которой слышно, как капает вода где то в стене. — Но на удивление… мне всё понравилось. Айэн закрыл глаза, и его лицо на мгновение стало почти невинным — губы приоткрылись, ресницы дрогнули. — Это было так… Он вздохнул, словно вспоминая первый поцелуй. — …так нежно. Так любяще. И одновременно… Глаза распахнулись. — …страстно. Резкий поворот головы. Взгляд, горящий, как тлеющий фитиль. Губы растянулись в ухмылке, обнажая слишком белые зубы. И в воздухе повис невысказанный вопрос: «А ты сможешь так же?» К сожалению, Хан знал это выражение лица слишком хорошо. Губы, слегка приоткрытые в мнимом удивлении. Глаза, расширенные как у кота, играющего с полуживой мышью. И этот взгляд — липкий, проникающий под кожу, будто рентгеновские лучи, выискивающий малейшие признаки страха. Собрав остатки мужества, Хан приоткрыл пересохшие губы. Слова вырвались одним выдохом, ровным и монотонным, будто заученный наизусть текст: — Почему ты… не можешь просто отпустить меня? — Голос дрогнул на последнем слоге, предательски. — Ты уже вдоволь наигрался. Ты… ты уже не сможешь сделать мне больнее. Он машинально провел дрожащей рукой по ребрам, где под тонкой тканью рубашки угадывались неровные шрамы. — Мое тело… оно все в шрамах. В синяках. Дай мне… просто дай мне уйти. Увидеть Минхо. А ты… — Глоток воздуха, обжигающий как спирт. — Будь счастлив с Чаном. Горло сжалось спазмом — он не говорил так много уже… сколько? Дней? Недель? Слезы, горячие и соленые, покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. И тут он осознал. Ошибка. Глаза Айэна вспыхнули, как спичка в темноте. — Ты удивляешь меня, — прошептал он, и голос его тёк, как теплый мед, обволакивая, проникая в уши. Пальцы, холодные и влажные, скользнули по бедру Хана. — Я уж думал, ты совсем сломался. — Прости… прости, — Хан замотал головой, чувствуя, как комок страха подкатывает к горлу. — Я не… это не… — Я понимаю, Хани. Айэн нежно заправил прядь грязных, спутанных волос за его ухо. Ноготь намеренно зацепил мочку, оставив красную царапину. — Но я не могу тебя просто отпустить. Пауза. — Однако… если ты сегодня будешь хорошим мальчиком… — Губы Айэна изогнулись в сладострастной улыбке. — Я разрешу тебе поговорить с Лино. Хан замер. — П…правда? Голос сорвался на писклявый шепот. — Конечно, милый. — Айэн погладил его по щеке, оставляя на коже липкий след. — Он просто замучил меня звонками. Может, услышав твой голос… — Палец лег на дрожащие губы Хана. — …он наконец успокоится. — Что… что мне нужно сделать? — Просто будь собой. Айэн наклонился ближе. Дыхание пахло мятной жвачкой. — Я так тебя люблю. Его губы прижались к Хану, жесткие и требовательные. Язык скользнул по потрескавшейся коже, исследуя, пробуя на вкус слезы и страх. Хан закрыл глаза, мысленно отстраняясь, уходя вглубь себя. Терпи. Терпи. Это твой шанс. Но где-то в глубине души крошечный голосок шептал: А если это снова ложь?" Айэн слегка отстранился, все еще крепко держа Хана за подбородок. Его пальцы впивались в челюсть, оставляя красные полумесяцы на бледной коже. Хан почувствовал холодное прикосновение стекла к губам — колба скользнула в его приоткрытый рот с металлическим привкусом крови. — Держи аккуратно, — прошептал Чонин, проводя языком по его ушной раковине. — Если разобьёшь… Его голос стал сладким, как испорченный мёд. — Ты даже представить не можешь, как будет больно. С лёгким толчком он перевернул Хана на бок. Пружины кровати жалобно заскрипели. Холодный воздух ударил по оголённой спине, заставляя мурашки побежать по коже. Хан попытался расслабиться, но что-то было не так. Обычно Айэн не тратил столько времени на подготовку. Его пальцы, скользкие от лосьона, медленно скользили по внутренней стороне бедер, оставляя липкие следы. Затем — резкий, болезненный толчок. Один палец. Два. Три. — М-м…— Хан сжал веки, чувствуя, как тело предательски напрягается. Губы плотно сомкнулись вокруг хрупкого стекла. Терпи. Просто потерпи. Ради Лино. Ради этого звонка… Мысли путались, смешиваясь с болью. И вдруг — четвертый палец. Затем — невыносимое давление. Кулак. Всё внутри будто разрывалось, горело. Хан застонал, его ногти впились в простыню, рвя ткань. — Хороший мальчик… — Айэн дышал ему в затылок, голос дрожал от возбуждения. — Я всегда знал… что ты обожаешь мои пальцы... но чтобы целую руку… Хан стиснул зубы. Хруст. Звон. Острая боль разрезала рот. Осколки впивались в язык, щёки, десны. Кровь — тёплая, солёная — хлынула горлом. Он плюнул, и на грязный пол упали алые брызги с блестящими осколками. Айэн замер. На секунду. Всего на одну секунду. — Милый? — его пальцы нежно коснулись окровавленного подбородка. — Ох, Хан-и… зачем же так… Затем — резкое движение. Кулак вышел с влажным звуком. — Подожди минутку… я помогу… Его шаги застучали по лестнице. Дверь оставалась распахнутой. Белесый свет из коридора падал на грязный пол, выхватывая из темноты пятна крови и осколки стекла. Хан лежал, прислушиваясь к тому, как его собственная кровь стекает по подбородку тяжелыми каплями, падая на простыню с глухим «плюхом». Бежать. Сейчас. Пока он не вернулся. Мысль пронзила сознание, как удар тока. Но тело отказывалось подчиняться — ноги одеревенели, будто налитые свинцом, а внизу живота пылал огненный шар боли. Джисон сделал над собой нечеловеческое усилие. Обернувшись в простыню, пропитанную потом и кровью, он рванулся к двери. Хлопок босых ступней по бетонному полу отдавался в тишине, как удары колокола. Узкий коридор с облупившейся краской на стенах. Здесь когда-то висели их общие фотографии — теперь остались лишь следы от скотча и пустые гвоздики. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Каждый удар отдавался в висках, перемешиваясь с воспоминаниями: Айэн смеется, наливая ему рюмку соджу… Они смотрят фильмы, укутавшись в одно одеяло… Теплые пальцы, вплетающиеся в его волосы… Ложь. Всё это было ложью. Он резко встряхнул головой, избавляясь от наваждения, и рванул налево — к заднему ходу. Выцветшая дверь была не заперта. Солнце. Оно ударило в глаза, ослепляя после подвального мрака. Хан зажмурился, но не остановился. Холодный утренний воздух обжег легкие, а босые ноги вязли в мокрой траве. Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, падал, царапая колени о гравий, и снова поднимался. Сколько времени у него есть? Где-то позади, в доме, наверняка уже раздавались шаги. Быстрые, яростные. Знакомые. Но он не оглядывался. Он бежал. По памяти. По боли. По осколкам того, что когда-то называл дружбой. Хан врезается во что-то твердое и падает на холодный асфальт. Колени с хрустом ударяются о жесткую поверхность, а ладони, инстинктивно выброшенные вперед, скользят по мокрому от утренней росы покрытию. — Эй, парень, смотри куда идё… — раздается грубый голос над головой, но обрывается на полуслове. Хан поднимает голову. Перед ним — мужчина в дорогом костюме, с сигаретой в зубах. Его лицо, сначала раздраженное, теперь искажено смесью отвращения и тревоги. — Что с тобой? Ты пьян? Хан пытается встать, но ноги дрожат, как у новорожденного олененка. Простыня, в которую он кутается, уже не белая, а в бурых пятнах — грязь, кровь, пот. Он чувствует, как что-то теплое и соленое стекает по его подбородку. — Да… дайте позвонить… пожалуйста… — его голос хриплый, сдавленный, будто ржавая дверная петля. Мужчина морщится, но достает телефон — новый, без единой царапинки — и подает его на вытянутой руке, будто боится прикоснуться. Хан хватает аппарат деревянными пальцами, которые отказываются гнуться. Он тычется в кнопки, промахивается, стирает, набирает снова. В голове только одна комбинация цифр. Номер Ли Минхо. Первый гудок. Второй. Третий. — Алло, слушаю вас, — раздается голос. — Лино! Чонин! Я... забери меня у него!!! Глаза застилает пелена, в висках стучит. Он не понимает, откуда берется эта слабость — от боли, от страха, от того, что он наконец дышит полной грудью, а не затхлым воздухом подвала. — Я сейчас не могу ответить, но перезвоню, как только прослушаю сообщение. Тихий писк в трубке. Хан замирает. Перед ним мужчина бледнеет, его глаза расширяются. Он смотрит куда-то за спину Хана, вдаль, туда, откуда доносится знакомый звук шагов — быстрых, легких, почти танцующих. А телефон все пикает. Пикает. Пикает. — Эй, Хани, так вот ты куда сбежал… Голос Айэна прозвучал прямо за спиной — сладкий, певучий, с той самой ядовитой ноткой нежности, от которой по коже побежали мурашки. Хан даже не успел обернуться, как холодные, почти бестелесные пальцы уже выхватили телефон из его дрожащих рук. — Держите, пожалуйста, — Айэн протянул аппарат мужчине, искренне улыбаясь той самой голливудской улыбкой, что заставляла людей верить ему безоговорочно. Его глаза искрились наигранным смущением. — Простите за беспокойство. Мой друг немного… перебрал на вечеринке. Мужчина брезгливо сморщился, окидывая Хана оценивающим взглядом — грязная простыня, обвисшая на исхудавшем теле, пересохшие губы в трещинах, матовый взгляд, в котором читалась животная паника, кровь… — В следующий раз следите за ним лучше, — пробурчал он, нервно поправляя дорогой шелковый галстук. — Выглядит так, будто ему нужна не только скорая, но и психушка. Хан замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Он не знал, прервался ли звонок, или автоответчик все еще записывает. Но что ему терять? Разве может быть хуже? — ЛИНО, ЭТО Я! — его голос сорвался на хриплый вопль, разрывая тишину улицы. — ЛИНО... Ладонь Айэна резко врезалась в его рот, пальцы впились в щеки с такой силой, что на коже сразу проступили багровые следы. — Ох, простите его, пожалуйста, — Чонин закатил глаза, изображая смущение, но в его голосе звенела стальная нотка. — Его бросил парень, и теперь он… немного не в себе. Он сделал паузу, играючи прижимая Хана к себе, как капризного ребенка. — Готов на любые театральные жесты, лишь бы вернуть его внимание. Вы же понимаете… Мужчина фыркнул, отшатываясь с таким выражением лица, будто перед ним прокаженный. — Проваливайте уже, — бросил он, отряхивая рукав пиджака, словно боясь заразиться. — И держите своего психа подальше от нормальных людей. — Конечно, конечно, уже уходим! Айэн низко поклонился, театрально вздыхая, а затем резко дернул Хана за руку, заставляя его споткнуться на неровном асфальте. — Идем, Хани, — он говорил громко, нарочито сюсюкая, для посторонних ушей, но его пальцы впивались в запястье с такой силой, что кости хрустнули. — Зачем же ты так убиваешься по нему? Но Хан уже не слышал. Его губы шевелились беззвучно, повторяя одно и то же, снова и снова, как заклинанние, как молитву: — Любимый… забери меня… любимый… я тут… прости меня… любимый… А Айэн улыбался, ведя его обратно — к темноте, к боли, к разбитым осколкам надежды, к тому месту, откуда не сбежать. И где-то вдалеке, в забытом телефоне, может быть, все еще записывался этот крик. Может быть.

***

Он пришел в сознание медленно, будто всплывая из темных вод. Комната встретила его знакомым полумраком — серые стены, покрытые пятнами сырости, тусклый свет лампочки под потолком, мигающий в такт скачкам напряжения. Воздух был густым, пропитанным запахом плесени, йодом из открытой бутылки антисептика и чем-то еще — медным, тяжелым, что оседало на языке. Кровь. Старая, впитавшаяся в цементный пол. Пора бы уже привыкнуть. Капельница. Холодный пластиковый катетер впился в синюю вену на сгибе локтя. Жидкость внутри трубки была почти прозрачной, лишь слегка желтоватой, но при каждом слабом движении игла дергалась, впиваясь глубже, оставляя вокруг точки входа фиолетовый ореол синяка. А на полу, в луже тусклого света от единственного окна с зарешеченной форточкой, сидел Чонин. Он сжался в комок, обхватив колени так сильно, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Его тело ровно покачивалось — вперед, назад, вперед, назад — ритмично, как маятник. Губы шептали что-то неслышное, шевелились, строили слова, обращенные к пустоте. Иногда его веки подрагивали, глаза закатывались под лоб, будто он видел что-то, чего не видел никто другой. Тень от решетки падала на его лицо, рассекая его на полосы — свет, тьма, свет, тьма. И вдруг — движение на кровати. Глаза Чонина резко фокусируются. Губы замирают. Качание прекращается. Он поднимает голову, и в его взгляде — что-то, от чего кровь стынет в жилах. — Хён? Голос Айэна прозвучал неестественно нежно, как колыбельная перед бурей. В следующий миг он уже был рядом, его холодные пальцы впились в запястье Хана, оставляя на бледной коже багровые отпечатки — пять четких полумесяцев, которые начинали темнеть прямо на глазах. — Зачем ты так делаешь? — голос дрожал, но не от гнева, а от чего-то более страшного — от искренней, болезненной привязанности. Его дыхание участилось, ноздри трепетно раздувались. — Ты заставил меня волноваться. Я не спал всю ночь. Хан попытался ответить, но пересохшие губы слиплись, язык прилип к небу, покрытому горьким налетом. Тело отказалось подчиняться — мышцы дергались мелкой, неконтролируемой дрожью, как у животного перед забоем. — Ты мне так дорог, хён… — Айэн наклонился ближе, и Хан почувствовал его дыхание — сладковатый аромат мятной жвачки смешивался с металлическим привкусом, будто он недавно грыз монеты. — …я хочу, чтобы ты был только моим. Навсегда. Его пальцы, длинные и бледные, как паутина, скользнули по бетонному полу, подбирая осколок бутылки — мутно-зеленый, с зазубренными краями, на которых еще сохранились бурые пятна. Айэн тщательно протер его о рукав своей серой кофты, оставив на ткани ржавую полосу, затем проверил остроту, проведя подушечкой большого пальца по краю — на белой коже тут же выступила капля крови. «Это конец. Настоящий конец», — пронеслось в голове Хана. Его мысли метались, как пойманная в клетку птица, бьющаяся о прутья. Он же не убьет меня. Не сейчас. Не так быстро. Или… Нет. Соберись. В следующий раз получится. Или… мне нужно убить его первым. Не могу Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги, зубы сжались до хруста в челюсти, готовясь к неизбежной боли. — Ну что ты? — Айэн рассмеялся, и его голос зазвенел, как разбитое стекло под ботинком. — Посмотри на меня. Хочу видеть твои глаза. Ледяные пальцы впились в подбородок, ногти врезались в кожу, заставляя поднять голову. В глазах Айэна отражалось искаженное лицо Хана — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами. — Я не сержусь на твою прогулку. — Его губы растянулись в улыбке, обнажая ровные белые зубы, но глаза оставались пустыми, стеклянными, как у фарфоровой куклы. — Ты всегда был таким непоседой. Помнишь, в университете ты тоже вечно искал приключений… особенно для своей сочной попки. Глубокий вдох. Закатанные рукава, обнажающие тонкие, но жилистые предплечья. Осколок, ловко перекидываемый между пальцами, ловящий тусклый свет. Айэн легко вспрыгнул на кровать, его вес придавил бедра Хана, лишив последней возможности двигаться. Холодные ладони скользнули по животу, оставляя за собой мурашки на исхудавшей коже, проступающей ребрами. — Ты такой красивый… — он прошептал, и его голос дрожал от восхищения. Пальцы нашли левый сосок, круговыми движениями разминали его, пока тот не набух, не стал твердым от прикосновения. — Особенно, когда боишься. Осколок прижался к коже. Первое движение — медленное, аккуратное. Кожа сначала только побелела от давления, потом треснула, выпустив первую алую каплю. Кровь выступила мгновенно — горячая, яркая, побежала по ребрам, смешиваясь с потом, оставляя на простыне ржавые пятна. Хан вскрикнул — короткий, сдавленный звук, сорвавшийся с губ прежде, чем он успел его сдержать. Но взгляд Айэна, острый как лезвие и холодный как лёд, впился в него, заставляя закусить губу до крови. Солёный вкус наполнил рот, смешиваясь со страхом и болью. — Тише, тише… — прошипел Чонин, его голос напоминал шелест змеи перед ударом. Он наклонился ближе, и Хан почувствовал, как тёплые капли его слюны падают на свою кожу. — Ты же не хочешь, чтобы нам помешали? Осколок — тупой, неровный — не резал, а рвал плоть, оставляя после себя рваные, неровные края. Каждое движение Айэна было медленным, продуманным, будто он выводил не буквы, а создавал произведение искусства. Двадцать минут. Двадцать минут адской тишины, нарушаемой только: прерывистым дыханием Хана, с каждым вдохом становящимся всё чаще и поверхностнее; тихим скрипом пружин кровати, будто жалующихся на тяжесть происходящего; глухими стуками сердца в ушах, отсчитывающего последние секунды перед возможной потерей сознания. Когда Айэн наконец оторвался, комната поплыла перед глазами Хана. Вся простыня под ним превратилась в одно большое кровавое пятно, тёплое и липкое, пропитавшее ткань насквозь. На его груди, прямо над сердцем, зияли две буквы — I N. Рваные. Глубокие. Кровоточащие. Как клеймо. Как напоминание. Как приговор. Айэн откинулся назад, любуясь своей работой, его глаза блестели от удовлетворения, а губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. — Теперь ты точно никогда не забудешь, чей ты, — прошептал он, проводя окровавленными пальцами по щеке Хана, оставляя за собой алый след.