Плохое вино

Яркие солнечные лучики, словно золотистые нити, пробивались сквозь полупрозрачные шторы, играя на лице спящего парня. Ян Чонин моргнул, медленно возвращаясь к реальности, и потянулся, чувствуя, как приятно потрескивают суставы после долгого сна. Он улыбнулся, потянулся за телефоном и, прищурившись от яркого экрана, провел пальцем по уведомлениям. Сегодняшний день обещал быть идеальным. Вчера он наконец-то исполнил свою мечту — стал ближе к тому, кого любил все эти годы. А сегодня… сегодня он собирался встретиться с тем, кто любил его. На экране смартфона виднелись два сообщения. Первое — от Чана: Привет, малыш. Приеду к тебе в обед и приготовлю что-нибудь вкусненькое. Люблю тебя. Тёплая волна прокатилась по груди, и Айэн невольно прикусил губу, представляя, как Чан заботливо нарежет овощи, как его пальцы, ловкие и уверенные, будут перемешивать ингредиенты, а запах еды заполнит всю кухню… Но второе сообщение резко оборвало этот милый образ. Ли Минхо. Джисон так и не вернулся домой. Он звонил тебе? Если он скрывается от меня… пусть хотя бы напишет. Чтобы я знал, что он в порядке. Айэн громко фыркнул, пальцы непроизвольно сжали телефон так, что экран чуть не треснул. Ненависть. Горячая, острая, как лезвие. Он ненавидел Минхо всей душой. За то, что тот забрал Хана. Забрал его любимого, поселил в своей квартире, прикасался к нему… Но теперь это уже не имело значения. Потому что Хан Джисон больше не будет принадлежать никому, кроме того, кто всегда был рядом. Того, кто ждал. Того, кто любил. Его. Откинув телефон на мягкое покрывало, Чонин глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение постепенно покидает его тело. Воздух в комнате был наполнен ароматом свежести — легкие нотки цитрусового геля для душа еще витали в пространстве после его утренних процедур. Пройдя по теплому деревянному полу, он задержался у зеркала в ванной, поправляя непослушные рыжие пряди волос. Вода в раковине тихо журчала, когда он умывался, смывая последние следы сна. Капли влаги скатывались по его лицу, оставляя на коже приятную прохладу. Звук двигателя за окном заставил его сердце учащенно забиться. Чонин бросился к стеклу и, увидев знакомый автомобиль, не смог сдержать улыбки. Его ноги сами понесли его к входной двери, словно он снова стал тем самым ребенком, который ждал подарка под новогодней елкой. Дверь распахнулась, и перед ним предстал богоподобный мужчина — высокий, статный, с идеальными чертами лица, освещенными теплой улыбкой. В его руках покачивались два больших бумажных пакета, из которых выглядывали свежие овощи и упаковки с мясом. — Впустишь меня? — голос Чана звучал игриво, а в уголках его глаз собрались лучистые морщинки, когда он попытался перехватить пакеты поудобнее. Чонин замер на мгновение, захваченный этим видом. Сердце бешено колотилось, кровь звенела в ушах. — Да… Да, конечно, проходи, — наконец выдохнул он, слегка отступив в сторону, чтобы пропустить гостя. Чан уверенно шагнул в дом, его шаги гулко отдавались в коридоре. Он направился прямо на кухню, где начал раскладывать продукты на столешнице. Каждое его движение было точным и выверенным — будто он уже представлял, как будет готовить. Когда последний пакет опустел, Чан подошел к Чонину, который сидел за барной стойкой, и, нежно прикоснувшись к его подбородку, поцеловал его в губы. — Подожди немного, и мы будем кушать, — прошептал он, обнимая возлюбленного. Его руки были крепкими и надежными, а запах — смесью дорогого парфюма и чего-то неуловимо домашнего. — Ты, наверное, опять не завтракал? Чонин опустил глаза, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Мне не хотелось… Я был слишком взволнован, ожидая тебя. Чан рассмеялся, и его смех наполнил кухню уютом и светом. — Ты моё солнышко. — Он нежно провел пальцем по щеке парня. — Тогда я сейчас быстренько сделаю кимпаб, а к ужину приготовлю что-нибудь ещё. Чан ловко закатал рукава своей белоснежной рубашки, обнажив сильные предплечья с выступающими венами. Его пальцы, умелые и точные, быстро перебирали пакеты, сортируя продукты на кухонном столе. Свежие огурцы, морковь, шпинат и маринованная редька легли аккуратными кучками, пока он откладывал в сторону то, что не понадобится сразу. Открыв холодильник, Чан замер на мгновение, его брови недовольно сдвинулись. Пустота внутри была почти пугающей — на полках одиноко ютились полупустая бутылка красного вина, кусок сыра с подсохшими краями и пластиковый контейнер с неопознанным содержимым, который явно пережил несколько циклов разогрева в микроволновке. — Малыш? — его голос прозвучал мягко, но с явной ноткой беспокойства. Он повернулся, опершись о дверцу холодильника. — А почему у тебя здесь так… пусто? Его карие глаза изучали Чонина с материнской заботливостью, но, не дождавшись ответа, Чан лишь вздохнул и аккуратно захлопнул дверцу. Нож в его руках затанцевал по разделочной доске, превращая хрустящие овощи в идеальные брусочки для кимпаба. Каждый ломтик ветчины ложился ровно, будто отмеренный по линейке. Но даже в этом кулинарном процессе Чан находил моменты, чтобы подбежать к своему парню — то нежно чмокнуть его в макушку, пока тот сидел за барной стойкой, то игриво ущипнуть за румяную щёчку, оставляя после себя аромат свежего огурца. — Ты мой ненаглядный ленивец, — прошептал он, в очередной раз пробегая мимо, и его смех смешался с шипением риса в сковороде, создавая идеальную симфонию домашнего уюта. Не прошло и тридцати минут, как стол засиял свежеприготовленными блюдами — большая фарфоровая тарелка с аккуратно свернутыми рулетиками кимпаба, украшенными кунжутом, соседствовала с пиалами различных закусок. Аромат свежего риса и маринованных овощей наполнил кухню, смешиваясь с едва уловимым запахом Чанового одеколона. — Иди ко мне, — тихо сказал он, опускаясь на стул и отодвигая его чуть назад, чтобы между коленями образовалось свободное место. Голос его звучал мягко, но в уголках губ пряталась улыбка. — Я покормлю тебя. А то, видимо, ты сам не справляешься с такой сложной задачей. Чонин, до этого лениво развалившийся на диване с книгой, тут же оживился. Он фыркнул, но не стал спорить — вместо этого игриво подскочил и буквально запрыгнул на колени к старшему, широко раскрыв рот, как птенец. Глаза его блестели от смеха, а пальцы уже тянулись к рубашке старшего, будто ища точку опоры. Чан замер. Его пальцы, только что уверенно державшие тарелку, слегка дрогнули, и он развел руки в стороны, будто боясь случайно задеть парня. Взгляд прилип к приоткрытым губам Чонина — к капельке блеска на нижней, к едва заметному движению языка. Сердце стукнуло громче, чем нужно. Промедлив секунду, он неловко обнял Айэна за талию, почувствовав под пальцами тепло тонкой ткани его футболки, и потянулся к тарелке. Но Чонин, вместо того чтобы терпеливо ждать, прижался еще сильнее, буквально вжимаясь в него грудью, а его руки скользнули под рубашку, касаясь голой кожи. Пальцы были прохладными, и Чан вздрогнул, но не отстранился. — Кхм… Малыш, что ты делаешь? — Голос Чана прозвучал хрипло, будто прошелся по краю срыва. Он сглотнул — горло внезапно стало сухим, а кожа под легкими прикосновениями Айэна будто загорелась. Каждое движение его тонких пальцев оставляло за собой след — то ли мурашки, то ли невидимые ожоги. Внизу живота сжалось горячее узлом, и в без того обтягивающих джинсах стало невыносимо тесно. — Тебе нужно покушать, ты и так мало питаешься, — попытался настоять Чан, но слова потеряли всякую твердость, растворившись в прерывистом дыхании. Айэн уже не слушал. Его губы — мягкие, чуть влажные от недавнего чая с мятой — прижались к шее старшего, оставляя едва заметный след. Пальцы вцепились в ткань рубашки, сжимая ее в кулаках, будто боясь, что Чан попытается вырваться. Но тот и не думал. — Ай… — Тихий стон сорвался с его губ, и в следующее мгновение он уже впился в пухлые губы парня, жадно, безрассудно, забыв о всякой осторожности. Вкус Айэна — сладковатый, с легкой горчинкой мяты — свел его с ума. Но… Дзынь! Резкий, пронзительный звонок ворвался в комнату, словно ледяной душ. Тук-тук-тук! Громкий, нарочито нетерпеливый стук в дверь. Айэн резко оторвался, глаза его сверкнули яростью. — Блядь… — прошипел он сквозь зубы, резко вставая. Несколько глубоких вдохов. Кулаки разжимаются. Лицо, еще секунду назад искаженное досадой, медленно принимает привычное спокойное выражение. И вот он уже тянется к ручке двери, дежурная улыбка натянута, как маска. Но в глазах — лёд. — О, привет, Лино! — бодро бросил Айэн, распахивая дверь, но его улыбка тут же застыла, едва он разглядел выражение лица гостя. — Хан Джисон! — прорычал Лино, впиваясь в него горящим взглядом. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто он уже представлял, как вцепляется в горло невидимому врагу. — Где он?! Если ты его прячешь, я и с него, и с тебя кожу сниму! Голос его дрожал от ярости, но в глубине глаз читалось что-то еще — отчаяние? Айэн медленно окинул его взглядом. Минхо выглядел совсем не так, как всегда. Его обычно безупречно уложенные волосы теперь торчали в разные стороны, будто он всю ночь рвал их в бессилии. Темные круги под глазами выдавали бессонницу, а мятая рубашка пахла кофе и сигаретами. Видеть его таким… Айэн почувствовал, как в груди вспыхнуло горячее, сладкое удовлетворение. Наконец-то. Наконец-то этот самоуверенный, всегда безупречный Ли Минхо получил по заслугам. Пусть ему будет так же больно, пусто и одиноко, как было Чонину все эти месяцы. Никакая месть не могла сравниться с этим моментом. Уголки его губ предательски дрогнули, но улыбку пришлось подавить — за спиной раздались торопливые шаги. — Что здесь происходит? — Чан появился в прихожей, нахмурив брови. Его голос, обычно такой мягкий, теперь звучал жестко. Он шагнул вперед, невольно заслоняя Айэна, будто физически пытаясь оградить его от угрозы. — Тебя это не касается, — сквозь зубы процедил Лино, но его взгляд не отрывался от Айэна. — А ты… — он сделал шаг ближе, и Айэн инстинктивно отпрянул, словно почувствовал жар его гнева на своей коже. — Перестань его покрывать. И передай ему… Голос Минхо внезапно сломался, стал тише, почти надтреснутым. — Нам нужно поговорить. Он замер на секунду, изучающе скользнул взглядом по Чану, затем громко, презрительно фыркнул и резко развернулся. Его машина — дорогая, но криво припаркованная, будто ее бросали в спешке — стояла на подъездной дорожке, дверца водителя даже не была до конца закрыта. Чан не сводил с него глаз, пока тот не скрылся за поворотом. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Малыш… Ты в порядке? — наконец обернулся он к Чонину, и голос его снова стал теплым, но в глазах читалась тревога. — Кто этот тип? И что он вообще от тебя хотел? Айэн вздохнул, делая вид, что это просто досадное недоразумение. — Не переживай, хён. Это Лино, парень моего друга Хана. Они… поссорились. Хан ушел, а теперь этот псих ищет его везде, где только можно. Чан не выглядел убежденным. — Но при чем тут ты? — он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки напряжения. — Он угрожал тебе. Я не могу просто так это оставить. — Долгая история, — Айэн махнул рукой, но тут же перевел тему, нарочито жалобно положив ладонь на живот. — Давай просто поедим, а? Я умираю от голода. Чан посмотрел на него еще секунду, словно пытаясь прочитать между строк, но в конце концов сдался. Его лицо расплылось в мягкой улыбке, и он бережно взял Айэна за руку, проводя большим пальцем по его костяшкам — успокаивающе, защищая. — Ладно. Пойдем, покормлю своего маленького ленивца.

***

Теплый вечер медленно растворялся в тишине квартиры, нарушаемой только ровным дыханием двух спящих фигур, переплетенных на мягком кожаном диване. После сытного ужина — пасты с морепродуктами, которую Чан так старательно готовил, — сон настиг их почти одновременно. Айэн прижался щекой к груди Чана, его пушистые ресницы трепетали во сне, а губы чуть приоткрылись в беззаботной полуулыбке. Чан нежно обнимал его, погружаясь в тепло этого момента, в ощущение полного покоя. Его пальцы автоматически вплетались в рыжие волосы младшего, будто даже во сне он не мог перестать его ласкать. Он мог бы смотреть на него вечно. Но внезапно — громкий шорох снизу. Резкий, отчетливый, как щелчок замка. Айэн вздрогнул всем телом и мгновенно вскочил, вырываясь из объятий. Его обычно безмятежное лицо исказилось — глаза расширились, брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Тревога. Злость. Напряжение. Чан растерянно приподнялся, еще не до конца проснувшись. — Ой! — Айэн фальшиво рассмеялся, часто моргая, словно пытаясь смахнуть что-то невидимое с ресниц. — Должно быть, крысы! — Крысы?! — Чан нахмурился, протирая глаза. — С ними надо разбираться. Вызвать дезинфекцию? — Не нужно! — Айэн резко отрезал, даже резче, чем собирался. Потом тут же смягчил голос, снова надевая маску беззаботности. — То есть… я уже вызвал. Завтра приедут. Чан посмотрел на него внимательно, чуть склонив голову набок. Что-то было не так. Но он только вздохнул и бросил взгляд на часы — массивные, старинные, висевшие между окон. — Оу, уже поздно… — прошептал он, неохотно отрываясь от дивана. — Малыш, мне пора домой. Айэн сжал пальцы в кулаки, потом резко разжал, будто борясь с собой. — Ладно… — его голос звучал слишком тихо, слишком хрупко. — Жаль, что ты не можешь остаться. Чан нежно улыбнулся, провел рукой по его щеке, ощущая под пальцами легкую дрожь. — Не скучай, — прошептал он, целуя его в макушку, вдыхая сладкий запах шампуня. — Я приеду через пару дней. Или… — он приподнял бровь, игриво. — Может, ты ко мне? Айэн кивнул, но взгляд его был где-то далеко. — Я провожу тебя, — сказал он, уже торопливо поднимаясь. Попрощавшись с Чаном и пообещав ему доесть все, что осталось от их ужина, он неспешно направился к холодильнику. Дверца со скрипом открылась, выплеснув в кухню желтоватый свет, в котором застыли полупустые контейнеры и оставленные продукты. Его пальцы скользнули по стеклянной бутылке, вытягивая её наружу вместе с тарелкой, где лежал кусок сыра — его края засохли, будто обожжённые временем. Напевая под нос знакомую мелодию — что они когда-то с Ханом слушали вместе в машине под дождём, — он двинулся к лестнице, ведущей в подвал. Каждая ступенька отвечала тихим скрипом, будто предупреждая о том, куда он идёт. Воздух в подвале был густым, пропитанным сыростью и запахом старого дерева. Стены, обитые толстым поролоном, поглощали звуки, создавая гнетущую тишину. В центре стоял низкий столик с резными ножками, а в углу, под тусклым светом одинокой лампы, железная кровать с бархатными простынями — тёмно-бордовыми, как засохшая кровь. — Привет, мой сладкий… Проголодался? — его голос прозвучал почти нежно, пока он ставил вино и сыр на столик, лёгкий звон стекла отозвался эхом. Хан съёжился в углу, руки болезненно вывернуты за спину, лопатки напряжены до дрожи. Атласная лента, свободно перекрывавшая рот, слегка блестела в полумраке. На нём почти не было одежды — только маленькие кружевные трусики. Чонин приблизился медленно, как хищник, знающий, что добыча никуда не денется. Его пальцы впились в тёмные волосы Хана, заставляя того поднять голову. — ОТПУСТИ МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ!!! — голос Джисона резко сорвался на хрип, но крик был коротким. Удар кулаком в челюсть прозвучал глухо, словно где-то далеко упал мешок с песком. Хан захлёбнулся воздухом, мир перед глазами взорвался белыми искрами, а следующее, что он почувствовал — холод бетона под щекой и металлический привкус крови. — Не заставляй меня делать тебе больно, хён… — улыбка на губах Чонина растаяла, как сахар в кипятке. Он наклонился, снова вцепился в волосы и дёрнул вверх, заставляя Хана встать на колени. Тот обмяк, едва держась в сознании, скула уже пылала багровым пятном, быстро распухая. — Ты ведь точно проголодался… — голос Чонина прозвучал почти нежно, словно он действительно заботился. — Я приготовил для тебя романтический ужин… но ты ведёшь себя так эгоистично. Он выпрямился во весь рост, тень от его фигуры накрыла Джисона, всё ещё не пришедшего в себя после удара. В подвале пахло сыростью, старым бетоном и чем-то металлическим — возможно, кровью, капнувшей на пол. Пальцы Чонина медленно разжали пояс плюшевых штанов, ткань соскользнула вниз вместе с трусами, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода. Или от возбуждения. — Ублажи меня так, как ублажал Минхо все эти года. От прежней улыбки не осталось и следа — теперь его губы были сжаты в тонкую полоску, а в глазах, обычно таких тёплых, плескалось что-то чужое, острое, как лезвие. Он впился пальцами в волосы Джисона, резко притянул его голову ближе, а другой рукой сжал подбородок, заставляя челюсть разомкнуться. Сознание медленно возвращалось к Джисону сквозь туман боли. Он слабо моргнул, ощущая на языке привкус меди и соли — своя кровь или чужая? — а потом, собрав последние силы, вонзил зубы в плоть. — А-а-аргх! Сукин сын! Ты укусил меня?! Удар пяткой в рёбра отправил Джисона обратно на пол. Он скрючился, воздух вырвался из лёгких со стоном, а в глазах потемнело. Чонин зашагал по подвалу, его босые ступни шлёпали по бетону, оставляя кровавые отпечатки. — В какой момент всё пошло не так? — он говорил скорее сам с собой, сжимая кулаки. — Почему ты сопротивляешься? — это было непостижимо, ведь он любил его, сильнее, чем кто-либо. Чонин остановился, резко развернулся и опустился на колени рядом с Джисоном, который лежал, свернувшись калачиком, как раненый зверь. — Слушай, хён… — его голос внезапно стал мягким, почти детским. — Прости, что ударил. Я не люблю, когда мне причиняют боль. Он провёл пальцем по щеке Джисона, смазывая слёзы и кровь. Капли падали на пол с глухим «тук-тук-тук», будто отсчитывая секунды до следующего удара. — Хани… я люблю тебя сильнее, чем кто-либо. Джисон приподнял голову. Его губы дрожали, но взгляд был острым, как нож. — Тогда… отпусти… меня. Каждое слово давалось через боль, но он не отводил глаз. Неужели это тот самый человек? Тот самый Чонин, с которым они смеялись до утра, делились мечтами, грелись у костра в те холодные ночи? — Нет, Хани. — Чонин покачал головой, и в его голосе снова появилась эта опасная сладость. — Я не отпущу тебя. Не позволю тебе вернуться к этому… Лино. Он скривил губы, словно имя было отравой. — Он недостоин тебя. Пальцы снова впились в волосы Джисона, приподнимая его. — Давай вставай на колени… и продолжим. Его дыхание стало горячим, неровным. — Только, пожалуйста… не кусайся. Меня это не заводит. Чонин впился пальцами в челюсть Джисона, заставляя его рот раскрыться шире. Он резко двинул бёдрами вперёд, загоняя член глубже в горло. Джисон захлёбнулся, слёзы тут же брызнули из глаз, но Чонин не останавливался. Его пальцы впились в волосы, притягивая голову ближе, пока тот не почувствовал, как член упирается в самое горло. — Глотай. Джисон задыхался, слюна капала на подбородок, тело судорожно дергалось, но Чонин только смеялся, наблюдая, как его лицо краснеет от нехватки воздуха. — Как же ты прекрасен, когда ты со мной. Наконец, он вытащил член, оставив Джисона кашлять и давиться. Но передохнуть тому не дали — Чонин резко перевернул его на живот, коленом раздвинул ноги. — Нет… нет, пожалуйста… — Джисон попытался отползти, но удар ладонью по спине пригвоздил его к полу. — Ты сам этого хотел. Чонин даже не стал готовить его — просто плюнул между ягодиц и втолкнул член внутрь одним резким движением.       Боль.             Разрыв.                   Кровь. Джисон закричал, но Чонин тут же зажал ему рот ладонью, пригнув к полу. — Тише, хён… а то мне придётся сделать ещё больнее. Он начал двигаться, каждый толчок заставлял тело Джисона дёргаться в такт. Боль была невыносимой, но хуже всего было видеть удовольствие в глазах Чонина. — Почему… почему ты так поступаешь?.. — Джисон хрипел сквозь слёзы. — Потому что ты мой. Чонин наклонился, слизывая слёзы с его щёк, словно пытаясь лаской смягчить насилие. — Я люблю тебя… и ты научишься любить меня в ответ. Его движения становились всё жёстче, грубее. Джисон стиснул зубы, но стоны всё равно вырывались наружу. — Ненавижу тебя… — плюнул он. Чонин только усмехнулся. — Ложь. Он резко вонзил пальцы в бедра, оставляя синяки, и кончил внутрь, не давая Джисону даже шанса отстраниться. Потом медленно вытащил член, наблюдая, как по бёдрам стекает смесь спермы и крови. — Вот видишь… я же говорил… ты мой. Джисон лежал, не двигаясь, только тихо всхлипывал. Чонин ласково погладил его по голове. — Спи, хён… и не забудь покушать, завтра мы начнём всё сначала. И выключил свет, оставив его одного в темноте.