Плохое вино

Горький вкус вина, терпкий и обжигающий, давно перестал быть чужим — он въелся в нёбо, в губы, в саму душу, став частью этого нового, искажённого мира. Дешёвое пойло, разбавленное водой и отдающее металлом, смешивалось со вкусом крови на потрескавшихся губах, и даже это казалось теперь лакомством. А сыр… настоящий, с резким, насыщенным ароматом, с плесенью, которая таяла на языке, — был недостижимым деликатесом, воспоминанием из другой жизни. Хан на секунду приоткрыл веки — узкая полоска света впилась в глаза, заставив сжаться. Нет. Лучше темнота. Лучше тишина. В темноте спокойнее. В темноте можно притвориться, что ты не здесь, а там, где мягкий плед, тёплый чай и смех Минхо, доносящийся с кухни. Но думать было тяжело. Мысли путались, цеплялись за обрывки воспоминаний, уводили не туда — туда, где больно. А сейчас хотелось только одного: домой. В тот дом, где пахло корицей, где солнечные зайчики танцевали на полу, где не было этих холодных стен, пропитанных запахом лекарств и страха. Но теперь его домом стала эта комната. Нет, не комната — склеп. Особенно после вчерашнего. После того, как его поймали. «Надо думать о хорошем, Хани» — шёпот Минхо, лёгкий, как дуновение ветра, проскользил в сознании. — Я знаю… знаю… Поэтому и думаю о тебе. И надеюсь, что ты забыл меня… Хотя кого я обманываю? — Губы Хана дрогнули в беззвучном шёпоте. — Я боюсь этого. Боюсь, что ты вычеркнул меня из своей жизни. «Хани, но ты же слышал, как Айэн говорил со мной по телефону. Ты знаешь, что я давно не ищу тебя». — Ты всего лишь голос в моей голове. Настоящий ты… настоящий ты никогда не называл меня «Хани», как бы я ни просил… В уголках губ дрогнула тень улыбки — на большее не было сил. Тело медленно пробуждалось: холодная волна лекарств растекалась по венам, щипала в месте укола. Опять капельница. Опять этот мерзкий, предательский холод. Мысли… их нельзя отпускать. Если отпустишь — сойдёшь с ума. — Лино, милый, ты хорошо кушаешь? «Ты действительно хочешь поговорить об этом, Хани?» — А почему бы и нет? — прошептал он в пустоту. — Мне ещё долго лежать в одиночестве… «Вставай, Хани. Уже солнышко встало, ты должен немного размяться». — Ещё пять минуточек… — слабый протест, детская привычка, которая жила в нём даже здесь. — И честно встану. Я ведь никуда не опаздываю… Дай мне ещё пять минуточек…

***

Капельница давно опустела, тонкая прозрачная трубка болталась безжизненно, а на сгибе локтя осталась лишь маленькая запекшаяся капля крови. Грудь парня медленно поднималась и опускалась под тонкой шелковой рубашкой — подарком, который теперь казался насмешкой. Хан не спал. Он проснулся несколько минут — или часов? — назад. Время здесь текло странно: то растягиваясь в липкую бесконечность, то сжимаясь в один болезненный миг. — Лино, ты тут? Тишина. Только капающая где-то вода и далекий скрежет металла. Значит, прошло не меньше семи часов — ровно столько нужно, чтобы голос в его голове наконец замолчал. Хан медленно, с опаской приоткрыл веки, ожидая привычной темноты, но вместо этого его ослепил мягкий, почти нереальный свет. Комната… его комната… Обычно грязные стены, испещренные царапинами и следами отчаянных попыток выбраться, сейчас сияли, будто покрытые перламутром. Пыль в воздухе переливалась, как золотистые крылья фей, а холодный бетонный пол казался теплым, почти живым. Сердце бешено заколотилось. Неужели…? Хан рванулся к двери, выдергивая иглу из вены с резким, болезненным рывком. Кровь тут же выступила тонкой струйкой, но он не обратил на это внимания. Рука дрожала, когда он схватился за ручку — Пожалуйста… Но дверь была заперта. Все та же холодная, непробиваемая металлическая плита. Все та же реальность. Ярость вспыхнула в груди, горячая и слепая. Он ударил кулаком по двери, чувствуя, как боль раскалывается по костяшкам, поднимается вверх по руке, отзывается в висках. Свежая рана на груди — та самая, что оставил ему вчерашний «урок», — заныла, саднила, и он почувствовал, как под шелком теплеет: кровь снова сочилась, медленно растекаясь по уже засохшим коричневым пятнам. Хан медленно повернулся на пятках. Его взгляд скользнул по комнате снова — теперь внимательно, изучающе, будто пытаясь разгадать подвох в этой внезапной перемене. Под ногами неожиданно оказался пушистый ковер, его длинный ворс цвета топленого молока ласкал босые ступни. Стены, еще вчера покрытые плесенью и кровавыми пальчатыми отпечатками, теперь пестрели психоделическими постерами — кислотно-розовые геометрические фигуры, неоново-зеленые абстракции, режущие глаза своей неестественной яркостью. Где-то в углу шевелились легкие полупрозрачные шторы — странная деталь, ведь за ними не быдл окна. Хан слишком хорошо знал это. Знать бы, на какой помойке он их нашел — ткань переливалась перламутром, будто сотканная из лунного света. Кровать… старая железная койка с провалившейся сеткой теперь утопала в шелковистом белье цвета спелой вишни. Но стол в центре комнаты остался прежним — тот самый маленький, потертый столик с серебряным подносом (серебряным ли?), на котором красовались вечные «гостинцы»: бутылка самого дешевого красного, к счастью хоть не в картонной упаковке, и тарелка с сыром, края которого уже закручивались желтоватой корочкой. Хан резко схватил бутылку, ощутив как прохладное стекло прилипает к ладони. Опустился на ковер, и вдруг — о боже — это было почти блаженство. Длинный ворс обнимал его уставшие ноги, принимая форму тела, как живой. Губы сами собой разжались в тихом стоне облегчения. Вино исчезло за две минуты — терпкое, с привкусом спирта и химозного винограда, но сегодня оно казалось нектаром. Сыр рассыпался на языке солеными крошками, и комната сразу же поплыла перед глазами, стены начали дышать, цвета смешались в радужный вихрь. Да, именно так. Именно этого он и ждал. Не сопротивляясь, Хан повалился на спину, раскинув руки в стороны, как распятый. Шелковые простыни холодили кожу, а ковер мягко поддерживал спину. Он закрыл глаза, позволяя химическому блаженству разлиться по венам. На секунду — всего на секунду — можно было представить, что он где-то в другом месте. В том месте, где нет железных дверей с замками. Где стены не наблюдают за тобой сквозь потайные глазки. Где ты не лабораторная крыса в извращенном эксперименте. «Здравствуй, Хани» — Привет, любимый, — Джисон не боялся говорить вслух, даже надеялся, что так его слова всё же долетят до Минхо, — я так скучаю. Тишина. Потом — мягкий, укоризненный вздох, знакомый до боли «Тебе не стоило так напиваться» — Минхо, пожалуйста, не ругай меня… Я был так рад вчера услышать твой голос… пусть это и был лишь автоответчик… «Я знал, что это ты звонил. Поэтому и не ответил» Сердце сжалось. Хан накрыл лицо руками, пальцы впились в кожу. Безумие. Он давно смирился с тем, что его рассудок трещит по швам. Но эти голоса… Они были слишком реальными. Слишком похожими на него. — Я всё равно люблю тебя… всегда любил… — Я тоже тебя люблю, …хён… Сладкий, нарочито нежный голос прозвучал слишком близко. Хан замер. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу. По спине пробежали мурашки, а ладони моментально покрылись липким потом. — Я… правда люблю тебя… — голос снова зазвучал, теперь прямо у уха. Мятное дыхание обожгло кожу, и Хан почувствовал, как по шее скользнули чьи-то пальцы. — Всем сердцем… Хан медленно разжал пальцы, отрывая ладони от влажного от слез лица. Глубокий вдох — воздух вонял дорогим парфюмом и чем-то металлическим, как и всегда в этих стенах. Губы натянулись в привычную, вымученную улыбку — эту маску покорности он носил так долго, что она начала врастать в кожу. Когда веки дрогнули и поднялись, перед ним, перекрывая свет, стояла знакомая тень. Ян Чонин в своем фирменном черном костюме, который стоил больше, чем Хан зарабатывал за год. Шелковый галстук, золотые запонки — весь этот лоск лишь подчеркивал гнилую суть внутри. В груди неожиданно вспыхнуло что-то горячее и колючее. Гордость? Глупость? Хан почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но поднял подбородок. — Ах, это всего лишь ты, — голос звучал хрипло, но в нем дрожали нотки дерзости. Он встал, чуть пошатываясь, — собрался на свиданку? Что, я тебе уже надоел? И даже Чани? Сердце пропустило удар. Губы тут же пересохли. Ян мог за эту фразу разбить ему лицо об стену — и Хан видел, как в глазах «друга» мелькнула эта мысль. Но вместо этого… — Ты как всегда милашка, — сладкий, как сироп, голос. Холодные губы прижались к щеке, оставляя после себя липкий след. Хан не смог сдержать гримасу, чувствуя, как по коже побежали мурашки отвращения. — У меня сейчас нет времени на игры, но я обязательно вернусь вечером. Джисон отпрянул, как от удара током. Щека горела — не от боли, а от омерзения. Он мечтал соскоблить кожу до мяса, выжечь это место кислотой… Но проще было бы сгореть целиком. Как старый плюшевый мишка, которого выбрасывают в мусорку. Как вещь, отслужившую свой срок. За спиной щелкнул замок. Хан остался один, с тенью чужого поцелуя на лице и комом отвращения в горле.

***

— Чани, я готов! — звонкий голос Чонина разнесся по просторной гостиной, отражаясь от мраморных стен. Он поправил манжету рубашки, блеснув золотыми часами, и бросил последний взгляд на лестницу. — Буду ждать тебя в машине! Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, оставив в доме тишину, нарушаемую лишь тиканьем напольных часов. Через минуту по ступеням спустился Чан. Его темно-синий костюм, сшитый на заказ, идеально подчеркивал стройную фигуру. Он на ходу застегивал запонку, когда его взгляд упал на консоль у входа. «Ключи, телефон, бумажник…» — мысленно пробежался он по списку, но проверить не успел. В кармане резко зазвонил телефон. — Чан, привет, не отвлекаю? Это срочно! — голос в трубке был сдавленным, почти надрывным. Чан замер. Пальцы непроизвольно сжали телефон так, что костяшки побелели. — Хо, что случилось? — он почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Хан… нашелся? На другом конце провода слышалось прерывистое дыхание, шаги, стук сердца в унисон с бегом. — Хан… он оставил сообщение… — Минхо говорил отрывисто, голос дрожал. — Вчера… он звонил… а я… я пропустил… Боже, Чан, как я мог пропустить?.. — Стой на месте! — Чан резко распахнул дверь, выбегая на подъездную аллею. — Мы сейчас приедем. Только никуда не уходи, слышишь? Но в ответ — лишь короткие гудки. Машина стояла в нескольких шагах, и Чан влетел в салон, хлопнув дверью. — Поехали к Минхо. Сейчас же. — его голос был твердым, но в глазах читалась паника. — Ему звонил Хан. Он… он не звонил тебе? Чонин, до этого равнодушно поправлявший зеркало, резко повернулся. Его пальцы замерли в воздухе, а в глазах на секунду промелькнуло что-то нечитаемое. Тишина. Слишком долгая. — Милый? — Чан легонько толкнул его в плечо. — Все в порядке? Чонин медленно моргнул, словно возвращаясь из далеких мыслей. — А? Нет… нет, не звонил. — он натянуто улыбнулся, но взгляд оставался пустым. — Прости… Да, конечно, поехали. Я… я в порядке. Он резко завел двигатель, но его пальцы все еще слегка дрожали на руле. А в зеркале заднего вида отражалось лицо, на котором уже не было и тени улыбки. Всю дорогу до дома Чан не умолкал ни на секунду — его голос, то взлетая до нервного визга, то опускаясь до шёпота заговорщика, выплёскивал в салон десятки теорий и предположений. — Может, это был несчастный случай? Или… Нет, нет, слишком много совпадений. Кто-то явно что-то замышляет! — он вцеплялся в руль, костяшки пальцев белели от напряжения, а глаза в темноте машины казались бездонными, полными тревожных догадок. Чонин машинально поддакивал, кивал, вставлял короткие «да, возможно» и «я тоже об этом подумал», но его мысли витали далеко от этих рассуждений. В голове крутился один и тот же вопрос, навязчивый, как биение собственного сердца: Кого из них оставить? С одной стороны — Чан. Любящий, заботливый, тот, кто согревал его в самые холодные ночи, чьи ладони были нежны, как лепестки роз, а голос звучал мягче шёпота дождя. С другой — он. Любовь всей жизни. Желанный трофей, ради которого можно было пойти на всё. Логика подсказывала: вычеркнуть Минхо. Убрать его из уравнения — и проблема решена. Но… Уголок губ Чонина дрогнул в тени. Ему нравилось это. Нравилось наблюдать, как старший мучается, как его обычно острый ум затуманен паникой, как пальцы дрожат, когда он листает сообщения в телефоне в тщетной попытке найти ответ. Пару раз Чонин едва не проговорился — фраза застревала в горле, взгляд слишком надолго задерживался на Чане, но, к счастью, Минхо сейчас был не в состоянии замечать такие мелочи. Его мысли метались, как пойманная в клетку птица, и тонкие несостыковки ускользали от его внимания. Когда машина свернула на подъездную дорогу к дому, их уже ждал Минхо. Он метался у подъезда, как загнанный зверь, волосы всклокочены, глаза дикие. Увидев фары, он рванул вперёд, едва не споткнувшись, и буквально впрыгнул в ещё не остановившуюся машину. — Где вы пропадали?! — его голос сорвался на хрип, дыхание прерывистое, словно он бежал несколько километров без остановки. Чонин едва сдержал улыбку. Интересно, как долго он ещё продержится? — Хан! Он нашелся, я не вру — он действительно звонил мне! — слова вырывались из пересохшего горла Минхо, смешиваясь с прерывистым дыханием. Его пальцы судорожно сжимали телефон, будто боялись, что он растворится в воздухе. — Я прослушал сообщение… должно быть, тысячу раз… Это правда его голос! Его лицо, бледное от бессонных ночей, теперь озарялось неестественно широкой улыбкой. Глаза блестели лихорадочным блеском, отражая свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь запотевшие окна машины. — Помедленнее, пожалуйста, — мягко сказал Чан, аккуратно припарковываясь у обочины. Его движения были спокойными и выверенными, контрастируя с нервной энергией, исходившей от заднего сиденья. — Держи, перекуси немного. — Он протянул Минхо помятый пакетик чипсов из бардачка. Но Минхо уже снова погрузился в водоворот мыслей. — Как вы думаете, где он может быть? Может, ему просто нужно было время побыть одному? Он звонил вам? Может, он хочет сделать сюрприз? — Его пальцы барабанили по коленям неровным ритмом. — Он ждет у вас дома, верно? Я прав? — Чипсы были забыты, отброшены на сиденье, где несколько крошек высыпались на тканевую обивку. — Минхо, успокойся! — резко оборвал его Чонин, и в салоне на мгновение повисла напряженная тишина. Осознав резкость своих слов, он добавил чуть мягче, — Мы не знаем, где Хан, а ты сейчас слишком перевозбужден. — Его пальцы сжали подлокотник, оставляя на нем едва заметные вмятины. — Иди домой, тебе нужно выспаться. — Да, Хо, боюсь он прав, — поддержал Чан, поворачиваясь на сиденье. Его лицо в полумраке машины выражало искреннюю тревогу. — И поешь что-нибудь, — он сунул Минхо еще одну пачку снеков, — на тебя смотреть страшно. — В его голосе звучала неподдельная забота, смешанная с усталостью. — К тому же, — добавил Чонин, пристально наблюдая за реакцией Минхо, — он же просто сказал «Лино, это я». Это еще не значит, что он возвращается к тебе. Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Минхо буквально обмяк, его плечи опустились, а пальцы разжались, выпуская телефон. Казалось, вся энергия, наполнявшая его минуту назад, вытекла, оставив после себя только пустоту и усталость. Даже дыхание стало ровнее, но от этого не менее тяжелым. — Хорошо, — прошептал он, собирая последние силы. — Думаю, вы правы. Встретимся завтра, если вы не против. — Его рука медленно потянулась к дверной ручке. — Но на рассвете я продолжу поиски. С вами или без вас. Когда он вышел, его ноги едва слушались, шаги были неуверенными, будто он только что сошел с карусели после долгого катания. Фигура Минхо медленно растворялась в темноте, пока он брел к своему дому, время от времени пошатываясь. — Чонин? — тихо позвал Чан, не отрывая взгляда от удаляющейся тени. Его голос звучал странно — в нем смешались тревога и подозрение. — Что такое, милый? — ответил Чонин, но в его обычно уверенном голосе появилась едва уловимая дрожь. Чан медленно повернулся к нему. В свете приборной панели его глаза казались почти черными. — Откуда ты узнал, что именно сказал Хан?