В звёздах сплетаются судьбы и чувства

      В ушах мерзко пищит. Люмин хватается за пульсирующий тянущей болью висок, стараясь отдышаться. Каждый вдох – пытка; ей кажется, что в любой момент она снова сорвется в оглушающую непроглядную темноту, из которой нет выхода. Сердце стучит издевательски медленно, гораздо медленнее, чем у обычного человека, и на этот счет стоило бы беспокоиться.       Но Люмин уже не человек, поэтому проблемы с сердцем – последнее, что может ее волновать.       Зрение медленно проясняется. Люмин будто выныривает из-под толщи мутной воды. Ее начинает колотить мелкой ледяной дрожью, она прикладывает руки ко рту, чтобы согреться. В нос бьет восхитительный аромат, и чудовище, живущее под ребрами, заинтересованно урчит. Люмин еще не до конца пришла в себя, разум Люмин еще не успел взять бразды правления, поэтому Люмин, ведомая инстинктами, засовывает пальцы в рот даже не думая.       На основании языка мгновенно растекается до тошноты знакомый медный привкус, к горлу комком подкатывает тошнота. Люмин вынимает изо рта пальцы и видит, как за ними тянется густая нить розоватой слюны.       Люмин издает стон, больше похожий на стон животного, чем человека, и с отвращением прижимает тыльную сторону ладони ко рту. Чувствительный нос улавливает привычные запахи: металлический аромат крови, тошнотворный – потрохов, смердящий – мяса; от Люмин буквально несет человечиной, так сладко, так маняще, что хочется вылизать каждый сантиметр своего тела, лишь бы продлить наслаждение, почувствовать себя сытой…       Голод, беспощадный голод беспрестанно преследует ее все время после начала обращения. Люмин уже давно не человек, Люмин едва удается держаться в сознании, и возвращаться из тела чудовища в тело человека каждый раз все труднее и труднее. Она защитница небольшой деревни, спрятанной в снегах, таящей страшные, ужасные тайны, – и тем больше находится тех, кто хочет эти самые тайны разгадать.       Дыхание сбивается. Люмин всхлипывает, оглядываясь по сторонам.       Вендиго – чудовища, питающиеся человеческой плотью, гонимые вечным жестоким голодом в поисках пищи. У нее не желудок, а чернильно-черная бездна в животе: человеческая еда вызывает лишь отвращение напополам с раздражением и неконтролируемой агрессией, а потому Люмин прекращает попытки есть привычную для людей еду через неделю после начала обращения.       Белый снег залит кровью: Люмин опять устроила настоящую кровавую баню. Она, обнаженная и дрожащая, стоит посреди места жестокой бойни, после которой не могло остаться ни единого выжившего, решившего покуситься на спокойствие деревни. Вокруг нее раскиданы останки тел, переломанных и разорванных на части, валяются смятые внутренности, выдранные из животов и грудных клеток. У кого-то свернута шея, у кого-то вырвана трахея, кто-то перекушен мощными челюстями надвое, чьи-то кости и мышцы перемолоты в крошево кошмарными лапами.       Это она сделала. Она, а не кто-либо еще.       Грудь спирает от отчаяния. С губ срывается облачко белого пара, Люмин переступает с ноги на ногу, не чувствуя холода. Она знает, что это ее обязанность – оберегать деревню и ее жителей, становиться чудовищем ради защиты тех, кто ей доверился. Она никогда не простит себя, если кто-то из ее любимых пострадает.       И вместе с тем – больше всего на свете боится, что однажды неутолимый голод приведет ее к знакомому порогу.       – Люмин, – слышится тихий голос. Люмин медленно поднимает голову и оборачивается. На нее смотрят обеспокоенные синие глаза. Тарталья. – Люмин, ты… ты со мной?       Люмин коротко кивает. Ей кажется, что если она скажет хоть слово, то чудовище, вечно голодное чудовище вырвется на волю, жаждая набить желудок первым, кто попадется под руку. Она не шевелится, не моргает и даже не дышит; она опасна, смертельно опасна для людей, ну почему же Тарталья этого никак не хочет понять?       Сколько бы сильным он ни был, вендиго сильнее, быстрее и свирепее в желании как можно скорее отведать человеческого мяса. Люмин, пребывая в сознании, каждый раз отталкивает Тарталью, посылает его ко всем чертям, грубит, издевается и сыплет оскорблениями, чтобы он не привязывался, не сочувствовал, не пытался помочь. Люмин не нужны человеческие сантименты, она давно уже не человек – и никогда им больше не станет.       То, что когда-то давно они с Тартальей были парой, ни на что не влияет. Тарталье пора с этим смириться, пора забыть, что когда-то Люмин могла целовать его, улыбаться, спать с ним в одной постели и обнимать, прижимаясь всем телом: Люмин будоражит запах человеческого тела, оглушает шум крови, бегущей по венам, гипнотизирует венка, пульсирующая под кожей на шее.       Люмин больше не может смотреть на Тарталью как на любимого, только как на кусок мяса, и Тарталья прекрасно об этом знает.       Но все равно продолжает заботиться о ней.       От этого больно так, что душу наизнанку выворачивает.       – Ты голодна? – спрашивает Тарталья. Люмин с трудом сглатывает и, пересиливая себя, кивает. Тарталья бесстрашно делает шаг навстречу, вынимает из огромного вещмешка знакомую меховую накидку, расправляет ее и приглашает Люмин одеться.       Люмин непослушными шагами подходит ближе. Тарталья пахнет спокойствием, хрустящим снегом, островатым мужским потом и выделанной кожей, он пахнет любовью и горькими воспоминаниями, которые их когда-то связывали. Он помогает ей заступить в сапоги и одеться, заботливо застегивает пуговицы, завязывает пояс и накидывает на макушку капюшон.       Его улыбка практически ослепляет Люмин, и она отводит взгляд. Тарталью не смущают ни разодранные человеческие тела, ни покрытая кровью с головы до пят Люмин, ни то, как сильно от нее несет смертью и нечеловеческим голодом. Голод скручивается в животе хищным зверем, готовым вцепиться жертве в глотку и выгрызть трепетно бьющееся сердце.       Люмин тяжело сглатывает скапливающуюся слюну, но Тарталья, даже если замечает это, игнорирует.       Возможно, Тарталья, его человечность, бесстрашие и забота – единственное, что заставляет Люмин отчаянно балансировать на грани. Из всех вендиго, когда-либо обращенных для защиты деревни, она дольше всех цепляется за утекающие песком сквозь пальцы остатки сознания, потому что ей есть к кому возвращаться.       – Я… сходил на охоту, – говорит Тарталья таким тоном, словно обсуждает погоду, а не то, что он вышел за пределы леса, чтобы убить нескольких человек специально и приволочь их прямо в пасть голодному вендиго. – Надеюсь, это немного облегчит твой голод.       Вымученная улыбка ломает губы, поток мыслей, сердце. Люмин давит всхлип и первая идет в том направлении, откуда пришел Тарталья. Мгновением спустя он подстраивается под ее шаг, некоторое время они идут молча, а после Тарталья заходится веселой бессмысленной болтовней.       Отчаянно цепляясь за родной бодрый голос, Люмин старается игнорировать исходящий от Тартальи дурманяще сладкий аромат человеческого мяса.