Змеи и лестницы

30 декабря 2003-го Они сожгли бенгальские огни, обвесились гирляндами и надели дурацкие колпаки. На нем — шапка эльфа, на Блейзе, естественно, оленя, на Грейнджер — эльфийки. Они притворились, что бой курантов с 30 на 31 декабря то же самое, что с 31 декабря на 1 января. И Гермиона рассказала им о маленькой магловской традиции — запрыгивать в Новый год. Поэтому они забрались на стулья, а после 12 счета прыгнули вниз. Словно в Новый год. Может быть, в новую жизнь. Хотелось бы в иные реалии. Они ели странные блюда и мандарины, танцевали и водили хоровод. Они смеялись и забывались. Так приятно отпускать. Так хорошо не помнить. Границы, стены, препятствия. Сегодня они не вспоминали об этом. Они были тремя друзьями, словно сбежавшими с семейного ужина. Они хитрили и не признавались. Они верили, что находятся там, где нужно и правильно. — Я приготовил подарки, — неряшливо признался Блейз. Вряд ли он испытывал стыд, но алкоголь уже затупил его эмоциональность. Возможно, прошло пару секунд, как мулат вернулся с двумя коробками. — А когда ты успел ... , — пробормотала Гермиона, закусив губу. Вероятно, парни уже потеряли ее — гриффиндорка витала где-то в своих мыслях. В ее красной коробке лежала икона. Гермиона вздернула брови и хмуро посмотрела на коллегу. — Крестик уже у тебя есть … — И ты решил сделать из меня Аввакума? — Я лишь только беспокоюсь! Пожалуйста, просто живи! — Он почти взвизгнул, и это казалось милым. Гермиона из всех сил надеялась, что Блейз шутил. Всегда шутил и сейчас тоже. На дне коробки валялась открытка — билет на самолет, а точнее сертификат с открытой датой. С открытым направлением. — Надеюсь, что в скором времени ты съездишь в отпуск. Гермиона могла улыбнуться кокетливо или вежливо. Это было неважно, потому что, казалось, Забини вмиг отрезвел, он был серьезен в своих намерениях подарить ей отпуск. Будто они выживут, будто она может вести нормальную жизнь. Будто она — нормальная. — Драко, а тебе, — белая коробка упала в руки Малфоя, — та самая скрипка. Черный, угольно черный инструмент лежал в коробке. Драко завороженно смотрел на него, и она почувствовала себя неуместно, словно увидела что-то личное. — Ты серьезно запомнил это? — Малфой хмыкнул и достал смычок. — Дорогая, Драко не так много вещей в этой жизни хотел, — Блейз зажмурил глаза и растянул улыбку в попытке угодить формулировкой, — и эта вещь была в списке. Малфой разглядывал, ухмылялся, трогал. Гермиона лишь на секунду подумала, каково это — снова оказаться в его руках. На месте инструмента. «Чертов алкоголь». Его длинные пальцы аккуратно и по-собственнически гладили, ощупывали, проверяли на преданность. Как будто нащупывали острые точки, а какие точки были у нее? Засмотревшись, она наклонила голову в бок. И он буквально почувствовал ее взгляд, потому что в следующую секунду уставился в ответ. — Ты ведь, — становилось жарко, — сыграешь нам? Иначе зачем дарить ее, да? — Гермиона неловко хихикнула. Малфой пытался сделать вид, что думает, но композиция, которую он разучивал недавно, уже просилась быть воспроизведенной для аудитории. Откуда ей было знать, что со всеми прочими компетенциями слизеринца уживались навыки игры на музыкальных инструментах. Гермиона ожидала вальс, марсельезу, может быть, тривиально Вивальди или Баха. Поэтому застыла с открытым ртом, когда услышала нечто магловское. Из ее мира. Естество Гермионы трещало по швам. Утром — в закрытой одежде, с двумя палочками при себе, с тонной знаний в голове и вескими причинами продолжать начатое. Сейчас — в глупой пижаме, с гирляндой, в эльфийском колпаке, с кожурой от мандаринов под ногтями и под шампанским. — И если кто-нибудь обидит тебя, я захочу побить его, Но у меня было столько переломов рук, Что я применю свой голос, я буду охуенно грубым. Слова всегда побеждают, но я знаю, что проиграю. И я бы спел тебе песню, что могла бы стать только нашей, Но я уже спел их все другому сердцу. И я хочу плакать и хочу научиться любить, Но все мои слезы уже пролиты. Гермиона знала эту песню. «Другая любовь» отзывалась острым именно из-за названия. Теперь. В декабре 2003-го. Другая. Не должно так колоть, когда между ними все вот так — никак. До абсолюта ничего не понятно. Его голос и так в последние месяцы казался ей бархатным, но его пение ... в этом звуке легко утонуть. И Грейнджер задумалась, как часто Драко мог купить этим других ведьм. Она была готова пойти сейчас за ним без сдачи, выкинув тонны запретов. — Я хочу увезти тебя куда-нибудь, чтобы ты знала — мне не все равно. «Я знаю», — зачем-то она ассоциировала текст с собой. Зачем-то отвечала. — Но сейчас слишком холодно, да и не знаю — куда. «У меня есть билет». — Я принес тебе нарциссов в симпатичной обертке. «Мм, нарциссы». — Но они не расцветут так, как расцвели прошлой весной. «Весна всегда возвращается». — И я хочу целовать тебя, делать так, чтобы тебе было хорошо. «Молчи». — Просто я устал делить свои ночи с другими. Грейнджер затянулась воздухом. А он лишь подглядывал за ней из-под выпавшей челки. — Я хочу плакать и хочу любить, Но все мои слезы уже были пролиты. Уже были. Она нашла себя в глазах Драко и Блейза со слезами в глазах, стойко борющихся с чувствами. Почему? Гермиона хотела приобретать — так обещали, что в процессе взросления это неотъемлемо будет. Почему она теряла? Могла ли она, осознав некоторые чувства, сделать первые шаги? Она не умела. Но Гермионе хочется верить, что она бы попыталась. Она бы сто раз лучше обожглась, пережила клиническую смерть от боли, стыдилась бы саму себя … но … сделала бы свои десять шагов навстречу. «А он?». Переменчиво ей казалось, что да. Что он смотрит так не просто из вопроса глумления или заботы о Блейзе. Ей до сих пор казалось странным — то, что зародилось внутри из-за их общения. То, чего по неизведанным причинам не формировалось в связи с Джейми. На доли секунды, но Гермиона уверена, она чувствовала себя особенной в глазах Драко. Только вот ей казалось, что дать обратного она опять-таки не умела. Растрачено, так бессмысленно было растрачено все в попытках утеплиться в других отношениях, никогда не приоритетных для нее. — О другой любви, о другой любви. «Пожалуйста, замолчи». — О другой любви, о другой любви Все мои слезы уже пролиты. «Я сошла с ума. Уже. Ты доволен?». — О другой любви, о другой любви. «Малфой …». — Все мои слезы уже пролиты. Она тихо кивнула как бы себе под нос и вспомнила, что он говорил, что был влюблен в кого-то. Грейнджер уверенно решила, что в случае допроса обвинит алкоголь в ее настроении. И старалась думать только об этом, чтобы не забыть свой план, но ее сбили новые коробки в воздухе. Драко левитировал свои подарки. — Я одна не была готова? Ее коробка была золотистого цвета, как приглашение на праздник от Нарциссы. Почти цвета янтаря, почти цвета меда. Блейза была синяя, Гермионы — оттенков ее глаз. Внутри лежал ключ и трость, ее трость с драконом сверху. Глаза моментально заблестели, но она не могла позволить себе больше слез. «Это было бы подозрительно». «Это было бы неправильно». — Я подумал, — Драко прочистил горло, — неважно, ушел я из Министерства или нет, вход в мэнор для тебя открыт. «Для меня». — Этот ключ … ? — Да, в нем кровная магия. В любой момент, если захочешь ... если понадобится ... ты можешь без разрешения войти. Она глупо улыбалась и думала о доверии, которое проявлял и дарил Малфой. — Надеюсь получить связку ключей, — кричал, размахивая руками, Блейз. Драко и Гермиона смотрели друг на друга. Это было интимно, как, впрочем, и подарок. В мэноре у нее есть спальня, в Австралии — стол. Она встряхнула головой, отмахиваясь от намека на предательство.

***

Драко подмигнул другу, кивком указав на дверь. Не желая смотреть на реакцию Блейза, он схватился за скрипку. «Да, блядь, да. Ты уже все знаешь». — Вторая и последняя композиция на сегодня. «Снова магловская, Грейнджер. Ты оценишь». — Что недвижимо, то сотрут. Она ценит все то, что ты же привык не считать за труд. Только тут протекает крыша. И дождик все льет из труб. И раз вышло сойти с ума, то, быть может, сойдет и с рук. Он прервался на втором куплете, заметив Забини, извиняющегося и выходящего за дверь. Грейнджер была грустной. «Черт». С этим нужно было срочно что-то сделать, но эгоцентризм брал свое по праву. — Почему ты избегала меня? — Он пытался быть мягким, чутким, но рядом с ней всегда быстро рассредотачивался, сдавал позиции. Говорил первое и самое важное, что сидело в голове. И всегда с вызовом. — Кингсли … он сказал, что новая информация для тебя не должна быть доступна, — она краснела, хоть и была уже алая от алкоголя и смущения. «Лгунья». «Маленькая умная лгунья». — И тебе понравилось? Ее лицо вытянулось. — Понравилось ли тебе, Грейнджер, делать вид, что меня не существует? Она махала головой влево и вправо, и ему это нравилось — ее покорность. — И что мы будем с этим делать? «Гребаная зависимость». Внутри хотелось, чтобы это было долго, грубо, мучительно. Но на деле все шло иным путем. Драко сам не понял, когда включил хищника. Может быть, на пятом курсе, может быть, пять минут назад. Как много этих «может быть». — Мы бы могли ... «Бесстрашная смелая ведьма». — Остаться за пределами работы. Малфою хватило, что она не добавила «друзьями», потому что крышу сорвало еще на слове «мы». Алкоголь, влюбленность, похоть — все смешалось. И на первый план выкатилась ее красота. Не уникальность, которой был увлечен Элистер, а открытые для него глаза. Словно она разрешала прочитать ее, понять, выстрелить в упор. Но он, по обычаю, боялся приблизиться, как и последние — сколько? — лет. Одними зрачками он заставил ее подняться с пола, оставив под елкой ключ и трость. — Мы не можем, — она словно читала его мысли. Как много этих «словно». — Конечно можем, Грейнджер. — Перестань прятаться от меня, — он за два шага настиг ее. Драко решил, что точно свихнулся, если его возбуждали ее глаза внизу — под ним. Он мастерски забывался. «Так мало теперь надо». — Чего ты хочешь, Малфой? «Тебя». — Снова Малфой? Молчание превратилось в затишье. Перед бурей, конечно. — Всего и сразу. «Я серьезно это делаю? Соблазняю ее в Министерстве?» — Мне жаль твоей прошлой любви, которой, ты, вероятно, пел сегодня песни. Он смеялся, гадая, прощупывает она почву или распределяет дистанцию. Главным подарком до сих пор оставался поцелуй, если получится не спугнуть ее. Снова. Драко бы хотел спросить про убийство детей, рассказать про сделку с отцом, признаться в чувствах. Но не сегодня. «У нас гребаная жизнь впереди». Нужно было подождать чертовых две минуты, чтобы убедиться, что с этого самого момента, в ночь с 30 по 31 декабря, он сделает все возможное, чтобы огонь Гермионы горел возле него. Подпишет кровью свое место возле нее, если понадобится. На него повлияли разные вещи, но по большей степени любопытство, с которым она смотрела на него. Заинтересованность, с которой она слушала его. Несколько разговоров ни о чем и по делу, в которых она ставила их на равных. Красные от смущения щеки, дрожание тела в его руках, прятание взгляда, неловкость от прикосновений. И много других вещей, которые она позволяла. В основном, конечно, реакция, которая повторялась при каждом столкновении. Раньше он думал, что приблизиться к ней невозможно. Потом, приблизившись, он верил, что тронуть ее чувства, — нереально. Теперь он знал, что у него есть шанс. — Я только хотела сказать, что не настолько пьяна, чтобы позволить тебе, — Гермиона осеклась. — Позволить что? Драко был в шаге от нее, спрятав руки в карманы и склонив голову набок. Он соблазнял и сводил с ума взглядом, лениво оглядывая лицо ведьмы. Однозначно, лицо выражало скуку, но глаза горели огнем. Гермиона же начинала дышать глубже, теребить руками низ рубашки и становилась маленькой девочкой, которую прижучили. Она сделала шаг назад, он — вперед. Еще два или три и сзади ей преграждала путь ель. Гермиона могла бы это остановить, но молчала. И это тоже развязывало ему руки и мысли. — Отвечая на твое предположение, Грейнджер, — он наклонился к ее уху, — или достаточно интригующее расследование, — положил руку на талию, — я был влюблен только один раз. «Пойми, пожалуйста, пойми». «Но ты слишком умна, чтобы заметить. Глупая ведьма». «Постарайся понять». — Я спел именно их, потому что они пришли в голову, не более того. Твой умный рот не должен изрекать такие глупые домыслы. «Словно я страдаю по другой», — Драко закатил глаза. — Я тоже хочу спеть! — Заскулила она. Драко попытался как можно тише вдохнуть, но отошел, выпрямив спину и убрав руки за спину. Прекрасно зная, что Гермиона не играет в квиддич, не ест орехи и не умеет петь. Джентльмен.

***

Что она собиралась петь? «Гермиона, ты не умеешь, Мерлин». Она отходила в другую часть исследовательской и мелко дрожала — от желания или страха. Все путалось. Можно ли одновременно чувствовать жар и озноб? Грейнджер сразу поняла, что Драко попытается поцеловать ее, особенно после всего, что между ними уже случилось. После ее слов. Ей было страшно, что он позволит себе зайти делу дальше, а она не станет возражать, только будет подталкивать. Доверие к самой себе подводило. Ей нужен был план и здесь. Гермиона схватила бутылку вина и начала наполнять бокал. Она выпьет еще больше, чтобы забыть, что пьяна. Но, почувствовав на спине его взгляд, она не выдержала и начала пить из горла. Это напомнило ей недавнюю сцену и Блейза. Ну почему он ушел? Было ли это специально? Чего она боялась? Люциуса. Гермиона была уверена, что он подглядывает. Драко выглядел так, будто сейчас решал, что больше ему не нравится, — алкоголь, которым она думает, или попытки отвернуться. «Я хочу, но не могу». Смотреть, но не трогать. Поэтому она начала болтать всякую чушь. Что-то о том, что мэнор большой, и ей интересно, как Малфой не путается в комнатах, не боится пустых и темных коридоров. Гермиона говорила о зиме, по которой скучала, хоть и терпеть не могла холод. Рассказывала о важности составления планов. Просто так, будто делится делами, пока ее голову что-то не оттянуло назад. Драко подошел сзади и, схватив с долей грубости за кудри, запрокинул голову ведьмы так, чтобы ее глаза наконец снова встретились с его. — Хватит … Он с силой прижался к шее гриффиндорки и начал посасывать кожу, второй рукой удерживая ее за живот рядом с собой. И только, нащупав точку, которая более других пробивала Гермиону на дрожь, продолжил: — … отворачиваться. Гермиона чувствовала жар, жажду, трепет. И как она позволила себе отвернуться спиной к … не врагу, но … Голова шла кругом, а руки схватились за его предплечья в попытке остановить или удержать. — Я бы с удовольствием послушал о твоих делах, Грейнджер, но сегодня это не входило в мои планы. «И в другие дни тоже. Запиши». Драко развернул ее к себе, прижав к столику с неполным бокалом вина. И с потемневшими до черноты глазами произнес у самых губ: — Сегодня я бы хотел вспомнить, какой на вкус этот острый язычок. От его слов подкашивались ноги. Джейми тоже с ней разговаривал во время ... интимных моментов, но Гермиона всегда воспринимала это как само собой разумеющееся. И по итогу даже не вникала в смысл, словно это был гул автомобилей. Слепое пятно. Но слова Драко разжигали внутри ее саму. Ей нравилось каждое чертово слово, обращенное к ней. Грейнджер даже не заметила, как в ответ набросилась на слизеринца, притянула его за шею и оставляла следы от ногтей. Удивление номер два — Гермиона не ощущала неловкости или стыда с ним. Да, это был не первый их поцелуй, но они сами были новыми друг для друга. С ним было одновременно тяжело или легко. Но самое главное — он не подкалывал ее за страсть. И, допустим, странно, что она старалась не расслабляться рядом с ним, быть начеку, готовой к обороне. Но и это ей нравилось — оставаться самой собой рядом с ним. Не превращаться в жидкость, продолжать быть сильной. Ведьма положила руку ему на живот и, вжав в его тело, проскользила до груди и снова до шеи. Гермиона была темпераментной и сумасшедшей в эту минуту. И раз вышло сойти с ума, то, быть может, сойдет и с рук. Она целовала его с жадностью, крепко зажмурив глаза. Но стоило ему спустить свои руки на бедра и спину девушки, начать нежно поглаживать, слегка задевая оголенные части тела ведьмы, как она разрешила себе слегка расплавиться от слабости. От невозможности в который раз устоять перед ним. Пункт третий — одно сплошное противоречие внутри стояло ливнем, пока вблизи маячил Драко Малфой. Все же она всегда уступала ему. Гермиона со стоном признала это, но, переместив руки на его волосы, пообещала себе каждый раз бороться с этим желанием. Наколдованная Драко песня прорывалась в сознание, казалось, что композиция поменялась от общего настроения в исследовательской. Гермиона старалась придумать причину, чтобы прекратить эту эмоциональную пытку, и была уверена, что пытали ее на верность. Она думала о крысах и куда они исчезли, о ее новом столе, Блейзе … но это все не помогало. «Любого человека, ничего ему не объясняя, можно посадить в тюрьму лет на десять, и где-то в глубине души он будет знать, за что», — перед затуманенным сознанием всплыла фраза из какой-то книжки. Драко начал двигаться в такт песни «Испорченная любовь» в исполнении Млечного Шанса. Возбуждение накатывало волнами, и она почувствовала, что он тоже дрожит. Хаотичные движения губ и бедер превращали их в зверей, сводили с ума, и она перекрыла песню гортанным стоном, смешанным с рычанием. Приоткрыв веки, Гермиона увидела, что он следит за ней. Его глаза больше не были серого цвета, оттенок перекрывали расширившиеся донельзя зрачки и глуповатая улыбка. В жажде прикоснуться к его телу гриффиндорка вытащила из брюк парня рубашку и начала расстегивать. Он не останавливал и продолжал улыбаться через поцелуй. Это накрывало как шторм, из которого она не способна вырваться. Гермиона снова разрешала ему. И наверно это стало спусковым крючком, потому что и он решил покончить с ее одеждой. Душа горела. Да. Это окончательно. Смотреть, но не трогать. Он подхватил ее за талию и понес к диванчику. А тем временем в голову прорывались реплики Люциуса, интонация Люциуса, лицо Люциуса, когда он пытался защитить сына от … нее. Драко нависал сверху, удерживая девушку за затылок. Ее расстегнутая рубашка спадала с плеч, и слизеринец начал целовать каждый участок от шеи до низа живота. Боюсь вам больше нечего предложить. Не думаю, что в ваших карманах есть нечто такое, что мне пришлось бы по душе. Драко оставил ее затылок и подхватил бедра так, что только ткань мешала почувствовать, как затвердел его член. Они целовались обрывисто, хватая ртом воздух. Возможно, поэтому она так громко вдохнула, когда ощутила уже легкий толчок в районе бедер, подпитывая его чувство превосходства. Это же вы манипулировали жизнью своего сына. Вот и получайте его. Забирайте. Драко наслаждался ею. Растрепанными волосами и эмоциями. Тем, как она покорно лежала в его руках, когда он, стоя на коленях на диване, мягко гладил большими пальцами косые мысли, пока руки удерживала бедра в невесомости. Пообещайте мне никогда не сходиться с моим сыном. И набирал темп, грубо терся о ее пах. Даже если зачинщиком будет Драко. И в такой позе он мог сдерживать себя, может быть, еще пять минут. Хотя бы пару минут. Но случилось то, что случилось. Драко остановился и отстранился. — Что? Что ты делаешь? — Она пыталась схватиться за его руки, вернуть их. — Ты плачешь, Грейнджер. По-настоящему ее слезы он видел единожды и его переклинивало, когда он вспоминал тот день. Лицо непроизвольно дернулось, глаза сузились до точки и сознание накрылось остатками окклюменции, которые он почти растерял в прежнем напряжении. — Не закрывайся от меня, Драко, — звучало как мольба, но сейчас ей было плевать на свой голос, который предавал ее нрав. «Предатель … ница». — Драко, я … это не из-за тебя. «Обманщица». — Я хочу этого. Как и ты? — Она решила, что хочет знать наверняка. Малфой окончательно отдалился, переместившись на безопасное расстояние. Плечи были опущены, а руки стекали с колен. Только учащенное дыхание оставалось уликой того, что было минутой ранее. — Конечно, — слизеринец издал смешок и поправил вновь упавшую челку, — Салазар, Грейнджер, конечно, я хочу тебя. «Меня». — Почему ты плачешь? — От переизбытка эмоций. И это уже не было ложью. — Мы продолжим? — Она попыталась вернуть дерзости в их разговор, но Драко отрицательно покачал головой. «Значит, никогда». — 31 числа ты потеряешь доступ к этому этажу. — Мы можем увидеться в мэноре, — он кивнул в сторону ключа. «Это вряд ли». Гермиона с сожалением посмотрела на него и почувствовала холод внутри, она не хотела его отталкивать сегодня. Может быть, она хотела попрощаться? В любом случае, зима за окном пробралась в эту часть Министерства через его сердце. Люциуса здесь не было. Но он отражался в каждой поверхности. «Сделка с дьяволом». Забавно, что терзали ее чувства, а не верность добру, что было бы более разумным. Девушка поджала колени и обняла их руками. Драко не смотрел на нее, но все же притянул ведьму к себе, уложив головой на колени. Он подбирал кудряшку за кудряшкой и поглаживал спину, и в этом было больше заботы, чем сексуального напряжения. Гермионе так нравилось тоже. Впервые. И она разрешила ему эту прихоть — представить, что ей необходима забота. — Ты сказала, что я окончательно потеряю доступ. Но мой отец был здесь. — Что? — Он рассказал мне, что заходил сюда. — О, ну …, — страх сковывал. «Сколько ему известно?». — Значит, есть лазейки. И я их тоже найду. Я не брошу тебя, — он склонился и поцеловал в макушку. Было тепло. Зима сменялась весной. После дождя шла радуга. Все эти глупые метафоры успокаивали. Драко ее успокаивал. Я не брошу тебя. И она верила ему. Между ними не произошло ничего особенного одновременно с тем, что особенным был каждый контакт за последние месяцы. Она не пресекала его желания сейчас, потому что ей не нужно говорить вслух о том, что сделает Люциус. Завтра она узнает у Кингсли, почему Люциус смог найти Отдел тайн, а затем уничтожит все эти лазейки. Спрячет себя подальше от искушения. Спасет ему жизнь, если нужно, если она такой большой враг ему, по мнению Малфоя старшего. Они просидели всю ночь и говорили обо всем на свете. И в конце концов Гермиона поняла, что раз нет дела, искусственно объединяющего их, то им лучше попрощаться и надеяться, что когда-нибудь они снова встретятся.

31 декабря 2003-го Министерство пустовало, праздничные дни уже пришли в семьи волшебников. Гермиона спешила к Кингсли в надежде застать его. Она не заметила, как уснула и когда ушел Драко. Но утром нашла себя в кровати своего кабинета с застегнутой рубашкой и подарками на столе. Душ должен был помочь освежиться, она в это верила, но он всего лишь вернул ее в прошлую ночь. Отражение в зеркале — в запахи и чувства, которыми ведьма была переполнена, и которые — увы — с трезвостью не прошли. Гудела голова, цвели засосы, болели губы — она все это поправила магией. Лишь оставила на память маленький укус под затылком на шее и небольшой след от его пальцев под талией. Со временем проходит все. И она даст этим следам уйти тоже — со временем, надеясь, что из головы унесутся и мысли о Драко. — Это Гермиона, — она решила постучать. Она вообще хоть раз стучала в эту дверь или всегда влетала с претензиями? 31 декабря претензии остались только к себе. После душа в ее кабинете ждала еще одна вещь — весточка от Люциуса. Она инстинктивно посмотрела на маленькую дверь, которая вела в туннель для сов. «Мнимая безопасность». Сова стучалась, пока Гермиона думала о том, что можно было использовать этот туннель более рационально. Например, чтобы совы с воздуха опускали письма, и им не приходилось летать в замкнутых пространствах. — Мне жаль, что в праздники вам придется остаться здесь. Будет звучать как оправдание, но это для вашей же безопасности, — собирая вещи, говорил Кингсли. «Жду вас в праздничные дни в Австралии. И чтобы вы снова не трактовали мои слова по-своему, я жду вас 31 декабря, 1 и 2 января. Л.М.». — Кстати, об этом … — Блейз остается здесь, вы можете отлучиться туда, куда нужно, — Министр двусмысленно посмотрел на нее. «Уже бесят загадки». «Люциус мог просто написать даты». Она сжала губы. «А Кингсли просто сказать, что я могу поехать к Люциусу». Она закатила глаза. — Кстати, об этом … — Люциус заходил. — Я уже поняла, — фыркнула Гермиона. — Я подписал пару документов, теперь вы можете перемещаться по каминной сети в австралийское поместье. Порт-ключи слишком заметны для перемещений, они отслеживаются. — Отлично! Но я не об этом! Люциус заходил в мой Отдел недавно, как это возможно? Шеклболт смиренно посмотрел на нее. — Он не был уволен из Министерства. — Что? — Мисс Грейнджер … И Гермиона поняла, почему Малфой каждый раз обращает внимание: называет она его по имени или по фамилии. — Он лишь финансовый консультант, ничего особенного, что стало бы для него доступом к тому, что вы скрываете или рассказываете. — Он подписал договор? Кивок. — С праздником, мистер Шеклболт, — выплюнула она и снова с претензиями покинула кабинет.

***

Гермиона оставила записку Блейзу и начала собираться в Австралию. Нужно ли поздравить Поттеров? В череде событий она не успевала подумать о том, что Гарри изначально знал несколько фактов об артефактах. Джинни попала под это негодование, и Грейнджер не связывалась и с ней. Каминный проход к ним перекрыт, писем нет. Должна ли она? Неужели работа отвернет их друг от друга? Что изменило бы больше знаний, которые мог поведать Гарри? Это было с плеча Кингсли или решением Гарри? Верно ли думать, что работа их разделяет? «Или, может, лучше употребить слово "смерть"». — Мне нужно знать, как работает кровная магия в мэноре. Камин в поместье предусмотрительно находился в соседнем с кабинетом холле. Без приветствий, словно плебейка, она ворвалась в кабинет, на ходу снимая мантию. И застыла. В комнате расположилась Нарцисса, удивленно оглядывая девушку. — О, извините … миссис Малфой. — Нарцисса, — напомнила женщина, — рада видеть вас, — она встала и обняла девушку. Гермиона же, выпучив от неожиданности глаза, лишь смотрела на Люциуса. Ему это точно не нравилось, поэтому гриффиндорка дала показное выступление — сжала Нарциссу в ответ. — Не стану вас отвлекать. Люциус, я жду тебя к девяти, гости начнут прибывать к десяти, — угрожая, проговорила женщина и скрылась за дверью. — На днях я заглянул в историю вашей школы в поисках найти дату появления герба, — не стал медлить Люциус. — Удивительное совпадение, его утвердили в 1979 году. — Что такого знаменательного произошло в 1979 … ооо … — Да, мисс Грейнджер, ваше рождение. — Есть ли дата? — Сентябрь. — Какое-то безмозглое совпадение, если учитывать, что как будто Пожирателям плевать конкретно на меня, важно лишь, кто работает с артефактами. — Вам действительно не знаком данный символ? — Люциус ей не верил. — Что вы нашли еще по гербу? — Гермиона решила проигнорировать, буднично присаживаясь за свой стол. Как много своего стало в отношениях с Малфоями. Люциус взмахнул палочкой и перед ней, на доске, что была секундой назад скрыта, появился стих с заголовком «Гимн»: «Раскрепостись, желай, желай Ты лучшим стать и обрести суть. И никогда не гадай, не гадай, Где пригодишься пылинку сдуть. Грезь мечтами, исполняй, исполняй, Выпускай наружу силу и жуть, Чтобы весь мир и других обогнуть. Ножик в кармане держи, и в добрый путь, Чтобы врагов перелистнуть. Как книгу закрыть, умри, умри. Красная течь у него на груди. Но ты на дорогу ему пожелай: «Пусть раны твои скажут Смерти: “Вставай”». — Мрачновато. — Еще мысли? «Рой». Гермиона рассказала ему обо всем, что, к слову, казалось ему знакомой информацией, ранее не имеющей значения. Она показала и вырезки с распечаток про красный криптонит, который раскрепощает чувства и выпускает наружу истинные желания. И корсиканский нож с фразой: «Пусть все твои раны будут смертельными». — Его доставили на одну из министерских квартир. Адресован мне. — Значит, кто-то мстит конкретно вам. — Очаровательно, что вы догадались. Возможно, это было неэтично, неправильно, не по протоколу. Но с момента, как она взяла этот нож впервые в руки, больше не выпускала его из виду, таскала в нагрудном кармане мантии. Не потому что кто-то мог воспользоваться им для вендетты, как гласило предназначение этого предмета, а как что-то метафорическое, обнадеживающее. Словно боли не существовало, а если и не так, то ей обещали, что она ничего не почувствует. Гермиона вынула его и левитировала к Люциусу с глазами полными страха смерти и азарта. И, быть может, Малфой старший впервые увидел в ней ребенка, и потому сглотнул. Ведьма размышляла, к чему в этой истории был нож — как он влиял на артефакт. Мог ли обезвредить? «Ну вдруг». Или усилить? — Я не могу появиться с вами на экспериментах с Беллой, но, вероятно, нужно использовать нож при работе со скульптурой. Она тихо кивала и снова планировала пункты с ножом. Порезать свою плоть, плоть Беллатрисы, вонзить его в скульптуру … «В глаза?». … просто достать при активировании артефакта. Казалось все очевидным, от этого и росла тревога. Что если … — Что если есть слепая зона у скульптуры? Скажем … школа? Или, наоборот, новые эффекты, если он будет в школе. Герб и все такое, — она набрасывала идеи и тараторила. Знала, как выводит этим двух слизеринцев, но не могла остановиться в обществе главного. — Попробуем. — Знаете, я заметила, что вы никогда не спрашиваете. Не спрашиваете: можем ли, получится ли, есть ли шанс … — Мисс Грейнджер, я просто полагаю, что дело и грозящая на моем пороге ваша смерть — достаточно убедительные причины, чтобы разобраться с такими мелочами. Профессорский тон ей всегда нравился, она знала, как с этим работать, как на него отвечать и как себя вести. Но вот только Люциус никогда не был ее профессором. — Я получу разрешение. — Замечательно, — язвительно огрызнулся Люциус, и они снова погрузились в тишину. Она могла бы потратить оставшееся время на полезные знания, но ее голову заняли мысли о том, как выудить Блейза из Отдела на день или два … Отправить его в мэнор? Затем Кингсли. Он позволял ей многое, одновременно не позволяя ничего. Было ли проблемой договориться о вывозе артефакта? На Аврорат они рассчитывать не могут, не при подобной ситуации. Доверит ли он Гермиону Малфою старшему, если доверил младшему? — Вам пора. У меня гости, — послышался звук снизу. — Простите, здесь нет кровной магии? Люциус вопросительно поднял брови, а затем в его голове словно что-то щелкнуло. — В следующий раз.

***

Она вернулась от Люциуса и сразу пошла в кабинет. Комната пахла нарциссами, на столе записка от Блейза: «Тебе просили передать. Я жду подробностей!!!». Гермиона скинула мантию и гартеры на пол и подошла к букету. Я принес тебе нарциссов в симпатичной обертке, Но они не расцветут так, как расцвели прошлой весной. Она разглядывала цветы, нависая над ними с опущенной головой, пока не заметила маленькую картонную бумажку: «Черт возьми, если ты снова зацепишься за ту песню, я до конца жизни буду молчать. Это просто нарциссы, которые ты вроде как любишь. Весна всегда возвращается, Грейнджер, помни это. С праздником. Д.М.». Внутри зарождалось новое чувство. Очередное. Гермиона действительно любила нарциссы, поэтому ей всегда дарили именно их. «Вероятно, он заметил в Хогвартсе». Она никогда вслух не говорила фразу, которая держала ее на плаву на протяжении жизни. Но Драко знал ее. Весна всегда возвращается. И Гермиона сломает себе руки, если решит ответить на это. Или это сделает Люциус.

***

1 января 2004-го Драко снова прислал цветы. Дело было плохо. Как ей сказать ему, что так нельзя делать? Не то чтобы она не хотела, просто не могла. Да и зачем это? Блейз терся возле двери, явно ожидая подробного рассказа о ночи с его другом, но Гермиона тщательно делала вид, что не замечает у порога назойливого слизеринца. Девушка решила не спрашивать у Шеклболта разрешения, а просто поставить в известность. Так она всегда делала с родителями. Меня не будет летом. Я не приеду на Рождество. Я снова буду в Хогвартсе. Теперь все вот так. Она нервно выдохнула и кинула порох в камин. — Итак, кровная магия. — Уверен, в каком-нибудь учебнике должны были об этом рассказывать. — Ваш сын рассказал мне, что только хозяева дома, на который наложены кровные чары, могут разрешать вход. Насколько искренним должно быть разрешение? Я имею ввиду ... можно ведь соврать, это так субъективно. — Искренность — обычное явление, когда ты не желаешь видеть отрубленную голову члена твоей семьи. — Как проверяется искренность в таком случае? — Мисс Грейнджер, дом чувствует своих хозяев. И если они против своей воли дают разрешение, дом защищает обитателей. Стоит хорошо постараться найти причины для перемещения врагов в поместье. — Смерть, я поняла. Допустим. Ладно. А Империус? — Не работает. — Того, кто через это заклинание, просит разрешить вход ... , — она крутила ладонью в знак «продолжайте». — Ожидает проклятье, — Люциус провел языком по зубам, — дом подбирает разные, новые попытки грозят более серьезными заклинаниями, но не смертельными. Что-нибудь еще? — В следующий раз. 2 января 2004-го — Почему я здесь, милый? Драко вел себя странно, но не рассказывать ведь о том, что какая-то сумасшедшая гриффиндорка вместо благодарностей прислала записку с просьбой увлечь на сутки Блейза, иначе он высохнет без веселья. — Чтобы мы могли пить. — Ты останешься со мной на ночь, солнышко? — Мило ворковал Забини. — Я бы заказал тебе женщину, но кто знает, на что способны Пожиратели. Драко уже наливал огневиски, знал, что это подействует на обоих как ромашковый чай. Только после третьего стакана Малфой начал говорить, и это умаслило мулата. Прекрасная внезапная возможность снова пооткровенничать с совсем не откровенным другом. Видимо, жизнь менялась. Все менялись. И, черт его побери, если он не признает, — Гермиона умела менять мир вокруг. «Это даже забавно. Долго единственной целью моей жизни было саморазрушение, а теперь мне вдруг захотелось счастья». — Ты знал, что она …, — и это был долгий монолог с фактами о девушке, в которую Драко давно влюблен. Хоть и казалось, что все, что он испытывал к ней раньше, — ровным счетом ничего не значило. Потому как сейчас и только сейчас он начал узнавать ее. А следовательно, все это время он был поглощен не просто незнакомым человеком, а мертвецом. Знать привычки — одно. Навык наблюдения, не более. Знать реакции — дело другое. Знать мысли — вот что истинно важно.

***

— Бросьте его в глаза, — орал Люциус. — Тогда мы можем потерять его навсегда, — кричала Гермиона. Макнейр бесновался. С лохмотьями и отросшими взлохмаченными волосами он пытался кидаться на Люциуса и Гермиону по очереди. Очевидно, претензии он имел к обоим. А, возможно, даже не так — он имел их ко всему миру. Его предложил Кингсли. На то письмо-утверждение он лишь указал номер камеры и этажа подземелья. Удивление ли это было или скользкая улыбка на лице гриффиндорки, когда она увидела его? Второе письмо было таким же кратким: «Возьмите вашего нового друга с собой. После его ждет смерть. Л. останется под прикрытием и в безопасности». Они пытались сдерживать его заклинаниями, но Гермиона уже знала, что ни одно не сработает должным образом. — Уводим его в кабинет, — командовал Люциус. — Какой кабинет? — Где вы убили детей.