Необратимый процесс

      Чёртова кисть всё ещё не была готова. Кацуки раздражённо рыкнул и оскалился. Бросить ключи не давало только то, как сильно он любил каждый. И стоимость, которую они оправдывали, но о которой он предпочитал не думать лишний раз.       Деку утёр пот с подбородка о ткань футболки, мазнув по плечу. Послушно протянул Кацуки руку. Тот сжал запястье и ткнул торцовым ключом в гайку.       Его раздражало то, сколько сил он вложил в эту дурацкую кисть, но это словно не имело никакого значения. Она претерпела много изменений, больше, чем Деку заметит когда-либо, пока не ткнуть ему носом. Кацуки не собирался этого делать. Существовала информация, которую задроту знать было не нужно.       Его грело это всё. Изнутри пускало тепло по конечностям — само знание, сколько он над ней работал.       В то же время Кацуки чувствовал гордость и азарт. Он купил эту хрень совсем никакой, очередной болванкой, хоть и заметно улучшенной в сравнении с тем, что могли предложить на рынке ещё каких-то жалких пару лет назад. И сделал из неё произведение искусства. Пусть работы над ней оставалось нихрена не меньше, он был заранее доволен.       — Как ты себя чувствуешь?       Задрот смотрел на него этими своими ясными глазами, и под его взглядом Кацуки не чувствовал себя сжато или подавлено.       Он бы никогда не признался никому на Свете в том, что этот придурок вдохновлял его по-своему. Сам себе он говорил, что Деку был достаточно безбашенный, чтобы принять любое улучшение от него, даже самое сомнительное. Знал, что Кацуки продумает всё и выложится на полную.       Это не перекрывало того, что Кацуки пропитывался его готовностью ко всему и отвечал тем же. Страстность задрота была искрящейся и искренней — нельзя было не заметить. Они хорошо работали в тандеме, и сейчас он был готов это признать, хотя те же пару лет назад был слишком от этого далёк.       Деку был, наверное, своеобразной взлётной полосой и для него тоже. Они тянули друг друга вверх ненавязчиво и естественно. Хотя один из них наверняка разобьётся раньше. Сейчас Кацуки не был уверен, что этим кем-то будет Деку.       Он хмуро посмотрел в ответ, как будто взгляд должен был сказать всё за него. Деку был проницательным сукиным сыном, и, может, именно поэтому молчал тоже. Ждал. Бесил невозможно.       — Щас умру. Отвали. Вдруг не сдержусь.       Деку слабо улыбнулся и присел на край металлической бочки, стараясь не мешать работать. Они были во внутреннем дворе, где можно было немного, совсем чуть-чуть разойтись, протестить маленькие изменения. Другая бочка, в которую Деку должен был попасть, стояла на месте, лишь слегка задетая.       — Не удивлюсь, — Деку прозвучал неожиданно мягко и ещё более неожиданно коснулся Кацуки под подбородком. — Ты выглядишь очень бледным. Может, передохнёшь?       Тон его голоса так тупо изменился, набух беспокойством, как почки на ветке. Это моментально вызвало взрывную реакцию внутри. Кацуки отбил его руку и оскалился.       — Пока я буду передыхать, ты передо́хнешь. Заткнись и не мешай мне работать.       — Каччан. Я серьёзно.       Раздражённый, Кацуки посмотрел на него исподлобья и столкнулся с встревоженным взглядом зелёных глаз. Он был мягкий, но упрямый, а от заметного в нём беспокойства стало ещё гаже.       Кацуки захотелось вонзиться зубами придурку в глотку и перегрызть её, лишь бы тот перестал.       — Я не буду лезть в пекло, пока ты будешь отдыхать, — пообещал Деку, а его пальцы снова коснулись лица Кацуки. Тот снова их оттолкнул с коротким рычанием, и дурноголовый наконец понял, что необходимо держать некую дистанцию. Только губы поджал. — Буду больше в поддержке, ладно? Помогать эвакуировать людей, снимать котят с деревьев, искать собак, страховать на стройке, всякое такое. В опасные бои вступать не буду.       В опасные, мать его. Каждый бой, в который этот дебил вступал, становился априори опасным.       Кацуки слабо стукнул краем ключа по его кисти. Слегка, потому что вредить собственному творению не хотелось. Будь Деку ещё полностью мягким или собранным кем-то другим, это не имело бы значения. Но половина его тела была плодом стараний Кацуки; именно его мозг кипел над каждой искусственной деталью нового облика.       Деку должен был смотреться органично и в то же время не сломаться в два счёта, быть мощным. Это было чертовски сложно. Кацуки справлялся по мере сил и херить такую работу не собирался.       — Хрен с тобой, слышал? Дам тебе твои пустышки, походишь с ними.       Лицо Деку вытянулось.       — Н-но я же тогда не смогу… — Кацуки яростно на него посмотрел, и Деку нервно сглотнул, заканчивая, — ничего… Они сломаются…       — Либо пустышки, либо вообще раздетым ходить будешь. Рот закрой. Если ты их сломаешь, я сломаю тебя, ублюдок. Может, тогда побудешь целым подольше?       — Каччан, ты… на меня злишься?       Кацуки пнул его в голень и дал ключом по башке. Деку сжался, кривя рот.       — Напряги извилины! У меня нет времени столько возиться с тобой, усёк? Пару дней посидишь на жопе ровно, потом вернёшься к работе. Хватит меня бесить!       — Нет, Каччан, подожди! Давай тогда ещё обсудим-       Кацуки подцепил кончиками пальцев рычажки, плотно прилегающие к плоскости предплечий. Прямо там были едва-едва заметные углубления, чтобы рычаги не цеплялись ни за что и, соответственно, не могли стать причиной немобильности рук. Раньше это было проблемой, но сейчас уже нет.       Что оставалось проблемой — боль при присоединении и отсоединении нервов. Современные технологии позволяли не то чтобы имитировать чувствительность настоящих рук и ног, а действительно её передавать, насколько это было возможно. Пустышки не имели такой возможности, хотя тоже крепились к нервам. Это было затратно по силам и материалам, однако спасало от непреднамеренных поломок по неосторожности — чего также нельзя было отрицать.       Чудо, но именно пустышки пока били все рекорды по живучести у такого криворукого идиота, как Деку. В его образце не было ничего лишнего, что помогало его организму отдыхать от тех чудовищных нагрузок, которым он себя подвергал. На них же он учился контролировать силу. Чуткие сенсоры считывали сокращение мышц и отдавали команду пальцам, и при этом не страдало ничто, кроме того, что было в грабле сжато.       Слегка вдавливая подушечки пальцев в рычажки снизу, Кацуки глумливо ухмыльнулся.       — Уверен, что хочешь продолжать, Деку? — промурлыкал он. И заметил, как от этих звуков зрачки в чужих глазах расширились. Его это почему-то задело, но он постарался не показать своего смятения. Деку качнул головой. Даже если он и терпел каждый раз боль, когда приходил сюда, это вовсе не означало, что он любил её.       — Я только хотел сказать, что если ты меня отправляешь отдыхать, тогда сам тоже будешь.       — Чё?!       — Да! Это будет честно!       — Да в каком месте это честно?! Ты не понимаешь, что тогда работа затянется, и ты дольше не сможешь вернуться к своим попыткам сдохнуть, собака?!       — Я это переживу! — Ложь. — Зато ты сможешь отдохнуть побольше!       — Не тебе говорить мне за отдых!       — Не я падаю в обмороки от истощения!       Кацуки зарычал и дёрнул рычаги. Возможно, слишком сильно, но то, как скривилось лицо Деку, очень его порадовало. Он потянул кисть на себя, снимая её с титанической ости, и склонился к лицу придурка со злорадным оскалом.       — Больно тебе? Так тебе и надо, мудозвон.       Сквозь слёзы, Деку посмотрел на него и упрямо поджал губы. Кацуки был уверен: если бы пальцы, которыми тот сжимал собственное предплечье, были настоящими, костяшки были бы белыми. Наверняка, если бы он вонзился в кожу ногтями, оставил бы в ней глубокие отметины.       Деку напряжённо выдохнул и выпрямился, не позволяя ему смотреть на себя свысока.       — Мне будет гораздо больнее, если мой мастер не сможет выполнить свою работу качественно.       Кацуки стиснул зубы и развернулся на пятках, отступая в мастерскую. Швырнув кисть в ящик, он метнулся в кухню. Он чувствовал, как ситуация покидала зону его контроля.       Деку был прав.       И это ужасно, ужасно, ужасно его бесило.