8. →
26 октября 2022 г., 12:00
Он не понимал сам, в чём была причина. Вся его жизнь была состязанием, он привык кому-то что-то доказывать. Обучаясь в академии, где людей в основном делили на тех, кто готов был положить жизнь на героику, и тех, кто собирался помогать им в этом, Кацуки шёл по тому же самому пути. Вектор его не менялся до самого последнего.
Потом вдруг это случилось.
Герои стали использовать больше и больше причуд, появилась яркая потребность в том, чтобы улучшать их. В детские сады начали поступать дети, у которых примочки были чуть ли не с рождения, а к школьному возрасту их становилось в разы больше. Они были опасными, но ещё опаснее было то, что уровень владения технологиями всё ещё был ничтожно мал.
Смертность зашкаливала. Герои погибали просто так, даже не в сражениях. От того, как много токсичных отходов скапливалось у них в телах. От того, что новые органы не приживались. От того, что тела их не были готовы принимать столько всего и не справлялись с болью и побочными эффектами, которые никто не знал, как купировать.
Много детей пришлось хоронить по этой же причине.
Рост костей, половое созревание, гормональные бумы, — всё это не сочеталось с тем уровнем технологий, что они имели. Дети, ставшие жертвами родительских амбиций в слишком раннем возрасте, не выдерживали. Ни один из них не выжил — так появился закон о запрете устанавливать новорождённым причуды.
Лямку подходящего возраста опасно натянули до 4 лет. Но даже так, многие, получившие причуду в детском саду, не доживали до 16. А если протягивали дольше, мечтали о смерти и оставались в лучшем случае всё равно постепенно умирающими инвалидами, бесконечно мучающимися.
Вот тогда, наверное, он подумал, что нужно было что-то менять. Ничтожный Деку остался верен мечте стать героем и готовился к её воплощению. А Кацуки понял: поле боя, конечно, манило его, сражение казалось романтикой. Но он видел, что сможет быть гораздо более полезным за его пределами.
Ему было что дать миру. Мозги у него были что надо, оценки говорили об этом напрямую, и первую же созданную им примочку пустили в ход сразу же.
Кацуки решил, что в крайнем случае сможет реализоваться через кого-то, кто сам будет приходить к нему за силой. И такие были, и они были благодарны. А он развивался и становился лучше, и теперь доказывать кому-то что-то было не нужно. Но он доказывал — себе. Что может многое даже отсюда.
Он не сидел на скамье запасных — вообще солдатом не был. Но героем его считали все те, кто возвращались с поля боя живыми, их семьи, их близкие. Его протезы носили дети, и тела их больше не страдали от болей. Его примочки были теми чудо-таблетками, что помогали другим реализовать потенциал и воплощать мечты. Он был тем, кто не давал им умереть с одной тычки.
Может, это и было проклятьем. Может, смерть порой была намного предпочтительнее сражения. Многие бы, наверное, уже закончили карьеру, но он давал им возможности, а они за них хватались. Для кого-то из них не было другого выбора, не могло быть иного способа существовать.
Глядя на них, на кумиров детства, стучащихся к нему в мастерскую за помощью, он не собирался прекращать. Не мог остановиться. Он справлялся, и делал это лучше многих других.
Поэтому его так это всё раздражало. Забота, когда он не нуждался в ней. Обеспокоенность в зелёных глазах, тогда как именно их владелец должен был быть тем, о ком нужно беспокоиться.
Кацуки был в порядке, у него всё было схвачено. Если с ним вдруг что-то случится, его можно заменить. Но Деку…
Хренов Деку не был заменимым.
Несмотря на то, что Всемогущий передал свои причуды ему, как какое-то великое наследие, Кацуки не позволил ему носить их. Они были старого образца, ужасно токсичными, тяжёлыми и неудобными. Они круто перегружали нервную систему, грозясь и вовсе её спалить, а до кучи ещё делали фигуру героя массивной, а тело не шибко поворотливым. С ними было трудно маневрировать.
Когда Деку их надел, Кацуки был в ужасе. Он не переделывал их, он подгонял пустышки под них. Они не были такими же сильными, какими были оригинальные причуды, но и полностью ещё потенциал своего создателя не раскрыли, а он не раскрыл их.
Если бы Деку не ломал их так часто, может, дело пошло бы быстрее.
Кацуки вздохнул и потёр глаза предплечьем. Под веками был словно бы песок, который скопился там за ночь, что он провёл без сна. Кисти, над которыми он работал, наконец-то стали похожими друг на друга, но всё ещё не были идеальными. Он, кажется, крутился вокруг да около, упуская что-то важное. Это его раздражало.
Холодный металл коснулся шеи, и он тут же узнал в прикосновении роботизированные временные руки Деку. Тот не мог чувствовать, насколько крепко сжимал сейчас уставшие мышцы, но как-то умудрялся контролировать давление.
Кацуки неосознанно склонил голову вперёд, сильнее подставляясь. Его лоб горел. Деку тихо выдохнул позади и надавил большими пальцами вокруг седьмого позвонка, слабо проминая мякоть живой плоти.
— Ты опять не спал, не так ли? — спросил он негромко, словно во всём этом была какая-то необходимость. Его голос звучал как будто немного печально. — Выглядишь нехорошо.
— На себя посмотри, — бессильно буркнул Кацуки и опустил руки, расслабляя мышцы плечевого пояса. — Надави сильнее. Чё ты со мной носишься, как с яйцом?
— Я боюсь тебе навредить. — Ладони пустышек скользнули по плечам Кацуки, сжали дельтовидные мышцы и вернулись к трапециевидной, в этот раз стискивая крепче. По спине Кацуки вниз разлилось тепло. Было приятно. — Ты… мягкий. В сравнении с нами всеми ты кажешься очень хрупким.
Кацуки едва ли слушал его. Всё внимание его было зациклено на давлении пальцев, на ребристой поверхности подушечек, от которых наверняка останутся следы на коже. Ругаться не хотелось, у него не было сил на это. Да и, чего греха таить, он и правда очень устал. Но оставить сомнительные слова придурка без внимания тоже не улыбалось, поэтому он вяло пригрозил:
— Я тебе щас вмажу.
Деку, конечно же, всё понимал. Ещё и имел наглость улыбнуться.
— Даже не верится, что в наше время остались ещё люди настолько живые, как ты.
Кацуки хмыкнул и открыл глаза.
— Потому что на смену нам пришли такие вот придурки-камикадзе, как ты.
Придурок-камикадзе тихо засмеялся и отстранился, напоследок сжав мышцы чуть сильнее. Появившись в поле зрения Кацуки, он улыбался немного виновато, самую малость. В его глазах горело что-то тёплое и благодарное.
— Когда мы поступили в Академию, ты тоже хотел стать таким, — припомнил он. Кацуки выпрямился, но потом передумал и сгорбился снова. Спина болела, хотя благодаря коротенькому сеансу массажа было полегче. — Ты ведь думал над тем, какую причуду хотел? Какой бы она была? Я помню, что ты ещё застал те пары.
— Тебе-то что?
Кацуки редко вспоминал те времена. Тогда случился один из переломных моментов для него, жизнь круто поменялась, но не стала хуже. Хотя и к новым поворотам он оказывался не готов.
В то время как кто-то шёл намеченной тропой, ему приходилось подстраиваться по пути и приспосабливаться, он буквально выживал. Всё было в новинку, да ещё и лучшим, как мечтал, он не стал. Столько разочарования было в нём тогда. Столько ненависти к миру, к Деку, но львиная доля — к самому себе. Он был слабаком.
С тем временем у него ассоциировалась досада. Но и чувство обновления тоже.
Сейчас он думал о том, что, наверное, если бы всё же стал героем, наверняка сдох бы ещё раньше Деку. Иногда он не имел тормозов.
Деку присел напротив и уперся руками в край табурета между ногами, зацепив ступни за тонкие, прочные ножки. Разглядывая его, Кацуки видел одновременно того щуплого задрота, которому предсказывал жизнь ничтожества, а в то же время крепкого, взрослого, сильного мужчину, которым он в итоге стал. Наперекор ли? Нет, вряд ли. Деку редко делал что-то назло.
— Просто интересно. Ты не рассказывал.
Кацуки прикрыл глаза и положил роботизированные кисти на стол, подальше от края.
— Я хотел делать взрывы. Объяснять принцип не буду, тупица вроде тебя всё равно не поймёт.
— Вау. Прямо в руках?
— Прямо у тебя, блять, на лице.
Он вскинул руку и вжал ладонь в чужое лицо с глухим рычанием. Деку коротко вздохнул, только этим и выдавая удивление, а затем рассмеялся. Пальцы его искусственных рук, собранных Кацуки практически в самом начале пути, мягко сжались вокруг его запястья.
— Наверное, это было бы больно.
Деку тепло улыбался. Кацуки позволил ему опустить руку и даже не стал её вырывать. Ребристая поверхность пальцев щекотно скользнула по внутренней стороне его ладони, пересекая линии, отпечатанные судьбой и жизнью. Указательный палец застыл рядом с тонким шрамом, пересекающим запястье Кацуки. Там, под тонкой кожей, кости были заменены на сталь, чтобы только он мог работать больше.
Кацуки хмыкнул, выплывая из транса чужих прикосновений.
— Хах. Даже не сомневайся.
Деку слабо сжал его ладонь в своей. В его глазах было тепло звёзд.
— И не думал. — Кацуки посмотрел на него насмешливо и едко, и Деку тут же исправился. — Сомневаться! Не думал сомневаться.
Он посмеивался, ему было легко. Для него это было естественно — касаться, разговаривать, не замалчивать. И почему-то, по какой-то причине, Кацуки не стал выдирать руку из его хватки.
Конечно, руки Деку не могли быть тёплыми, но ему казалось, что такими они и были. Если бы они были настоящими, наверняка на них было бы много шрамов, но они оставались бы мягкими и осторожными. Может, были бы шершавыми.
Где-то в глубине себя ему было жаль. Жаль, что тот мальчишка с пытливым умом оказался слишком упрямым и остался верным наивной мечте, которая переломала ему кости уже столько раз. Жестокая правда состояла в том, что, если бы не время, в котором они жили, и не его возможности, Деку был бы мёртв. Вот что делала героика с энтузиастами вроде него. Вот почему героев было мало или ими быстро прекращали быть.
Их мир был жесток и беспощаден. Но Деку… Деку оставался тёплым и добрым. Если мир представлялся Кацуки бездушной машиной, готовой переработать тебя и высрать где-нибудь в подворотне, то Деку был светом, разгоняющим мрак. Был теплом и жизнью.
Кацуки было тошно от этих мыслей, но он понимал. Деку выбрал героику не назло ему, а потому что был верен себе, своим идеалам. Наверняка он много раз разочаровался, много раз думал, а нужно ли ему это, и именно это заставило его найти свой путь. Хороших героев было достаточно, но таких, как он — ни одного.
Даже если бы Деку захотел сейчас всё бросить, он бы не посмел.
В тишине мастерской, в той её части, где были только заваленные бумагами и деталями рабочие столы, он наблюдал за тем, как Деку поднял его руку и коснулся костяшек щекой. Живая кожа оказалась мягкой и тёплой, только шрам поперёк скулы ощущался грубым. Деку ласково потёрся о тыльную сторону его ладони, осторожно развернул и вжался в чуть влажную мякоть щекой.
Кацуки смотрел на него и почему-то позволял. В нём не нашлось отторжения.
Деку поднял на него взгляд. Его глаза блестели, и в них не было страдания.
— Каччан? — тихо и легко сорвалось с его слегка растянутых в глупой улыбке губ. — Пойдёшь со мной на свидание?
И Кацуки… внезапно подумал: а может, это хороший вариант для них обоих. Мальчик, готовый умереть за кого-то, кого даже не знал, и мальчик, умирающий, но не готовый, чтобы кто-то умер за него.
Может, поэтому он кивнул.
