10. ←
28 октября 2022 г., 12:00
Не было ничего удивительного в том, что Деку использовал эту технологию сразу же, как только вернулся к героике. Вместе с этим воздушные заряды, которые он кидал, были теперь слабее, чем рассчитывал Кацуки. Но это могло быть и потому, что придурок просто боялся навредить кому-то всерьёз.
Даже злодеи, которые убивали героев на раз-два, по мнению Деку, заслуживали того, чтобы обращаться с ними по-человечески.
И правда, он ведь не был варваром.
Кацуки посмотрел на собственную ладонь — мягкую, укрытую не силиконом, а настоящей кожей, чувствительную и хрупкую — и стиснул пальцы в кулак. От давления ногтей на мякоть стало больно, щёлкнули перетруждённые суставы.
Он знал, что, если бы стал героем, его бы не приняли. Он был грубым и с большим трудом менялся, да и делал это только для себя самого. Его никогда не волновало, что о нём думали другие. Для него это было защитой. Людям не нужно было находиться с ним рядом, его устраивал образ жизни одиночки.
Он не хотел ни семьи, ни шумных компашек вокруг себя, ни каких-то обязательств. Даже с днём рождения не поздравлял никого, потому что не видел в этом смысла. Всё это было придумано людьми для чего-то — может, чтобы лишний раз убедиться в том, что кому-то нужны. Или чтобы собраться вместе.
Кацуки не чувствовал искренности в подобном, потому и не стремился засорять свою жизнь ненужными событиями и персонами, которые вспоминали бы о нём только в какой-то определённый день.
Он кинул взгляд на окошко с новостями — да, представить себя кем-то, кому жители города говорят спасибо со слезами на глазах, или кем-то, о ком вещают задыхаясь от восторга, было невозможно. Кацуки не подходил на эту роль. Ему это не было нужно — теперь. Если по первости его это бесило и задевало, сейчас он чувствовал себя на правильном месте.
Ну, или типа того.
Он ощутил это до того, как оно началось.
Сначала закружилась голова.
Тело стало лёгким и ватным, под затылком будто появилась мягкая-мягкая подушка. В последнюю секунду он схватился за край стола, но всё равно рухнул на колени.
По подбородку побежало горячо и мокро, а открыв глаза, он увидел сквозь подступающую со всех сторон густую темноту кровь. Красные кляксы между коленями. Разводы там, где он неаккуратно мазнул пальцами.
В голове стало шумно, и шум всё нарастал, нарастал, нарастал. В висках стало очень туго, на лоб тяжело легла невидимая раскалённая ладонь. По нёбу разлилось настолько приторной мятой, что к горлу подступила тошнота.
Кацуки судорожно сглотнул густую слюну, почувствовал, как его шатало, и стиснул пальцами края стола крепче. Дышать было тяжело, но он заставлял себя. Вдох, выдох, вдох, выдох… не пытаться делать это носом, не запрокидывать назад голову…
Всё закончилось так же, как началось. Как волна, облизывающая камни при отливе. Как боль, постепенно убывающая по мере того, как обезболивающее начинает действовать. Как луна, ночь от ночи исчезающая больше и больше, пока не растворится в темноте полностью.
Кацуки вжался лбом в край сидения и шумно выдохнул.
Всё его тело дрожало, оно нуждалось в отдыхе, но он пока не мог встать. Недо-обморок маячил где-то на периферии, давал о себе знать слабостью, делающей конечности неподъёмными. Он стиснул кулаки и сжал челюсти, слегка тряхнул головой и тут же почувствовал, будто мозг ударился о стенки черепа.
От боли в глазах побелело, и он хрипло простонал, стискивая голову руками. Так она хотя бы не пыталась расколоться.
Хренов мозг решил, что с него достаточно. Как будто когда-то Кацуки вообще спрашивал его об этом, чёрт возьми.
Он заставил себя подняться. Рассеянно мазнул взглядом по окну с трансляциями, но не услышал голоса ведущей. В ушах было шумно, кровь бурлила в венах, успокаиваясь после неожиданного забега. Где-то глубоко в хитросплетениях нейронных связей зажёгся очаг боли, запульсировал и не собирался потухать.
Кацуки направился в комнату, а по пути обратил внимание на часы — будто они могли ответить на вопрос, который ему было страшно задавать.
В комнате уже звонил телефон — и к этому моменту слух уже более-менее восстановился. Скривившись, Кацуки проигнорировал и телефон, и звонящего. Через несколько минут автоответчик защебетал, кто бы мог подумать, голосом Деку:
— Каччан! Я только что закончил, и знаешь что?! Эти новые руки просто невероятные! Ты такой крутой, Каччан! Я использовал только 45% от того, что они могут! 45!! Так круто!
После нескольких секунд непонятных и отвратительных шорохов он зазвучал уже спокойнее, чётче, как будто поднёс микрофон ближе ко рту. Голос его был ниже. Так, наверное, говорят люди, когда хотят сказать что-то особенное?
— Я правда в восторге. Надеюсь, что ты не ответил потому, что спишь, а не потому, что опять заработался в мастерской. Я зайду, как только сдам отчёты. Кстати, меня угостили очень вкусными пирожками и… Не хочу есть их один. Думаю, тебе понравятся, у них тонкое тесто и много начинки, а ещё они не слишком жирные, и форма у них забавная! Ой, то есть… Скоро увидимся! Пока!
— Хренов ты Деку…
Кацуки устало выдохнул, зачесал волосы назад и поморщился, ощутив липкое тепло крови на лбу. В первую очередь он написал придурку, чтобы не дёргал его по пустякам, а убрав телефон, вколол помпу во внутреннюю сторону бедра. Не имело значения, куда он вводил лекарства, но он не хотел, чтобы это было заметно.
Он не делал это аккуратно, как будто наказывал себя. Поэтому следы были отмечены синяками, от них темнели сосуды рядом. Кацуки уже не раз менял место для инъекций, потому что вены прятались. В этот раз он тоже с трудом нашёл одну, и от потраченного времени его начало мутить сильнее.
Телефон коротко вздрогнул, приняв сообщение, но его Кацуки уже не стал читать.
Бессильно, он опустил голову на край кровати, так и оставшись сидеть на полу. Всё его тело было отвратительно мокрым, одежда липла к коже, но он не нашёл в себе сил сходить в душ.
Темнота оказалась сильнее.
