Необратимый процесс

      Это было неотвратимо и надвигалось, как тридцатиметровое цунами. Волна обещала обрушиться на город, на крепкие, надёжные здания, от которых ничего не останется, когда она сойдёт.       Ему становилось хуже.       Деку о чём-то распинался, а Кацуки, глядя в его восхищённо сверкающие глаза, не мог думать ни о чём больше. Медленно, медленно… Это происходило. Он умирал.       Деку даже не закончил рассказ. Застыв на месте, он неловко улыбнулся и болезненно изогнул брови.       — Каччан? Всё хорошо? Ты выглядишь странно… Тебя что-то беспокоит?       Он не знал, как сказать об этом. Не знал, стоит ли.       Всё то время, что начало отсчёт с момента, когда он переступил порог Академии, он думал, что он — та неведомая сила, что вытягивала тупоголового и безбашенного Деку с поля боя живым. Пусть не целым, пусть практически при смерти, но каждый раз он возвращался.       Было что-то, что удерживало его тут. Не люди, ради которых он кидался под пули грудью. Не люди, ради которых он напяливал улыбку, когда у него не было ни рук, ни ног. Не люди, ради которых он говорил, что всё хорошо, едва очнувшись после сложнейшей операции по замене некоторых костей, которые разнесли в труху в одном из боёв. Костей и мышц.       Заглядывая в зелень его глаз, Кацуки позволил себе мысль о том, что, может, для несущегося без тормозов Деку он и был тормозом. Остановкой, где он мог перезарядиться, выспаться и подкрепиться. Такое скрытое от всех место, в котором он мог не прикидываться нерушимым и бессмертным.       Это было так глупо.       Кацуки фыркнул и дёрнул головой. Были вещи, которые Деку не нужно было знать, а эта была всего лишь одной из списка, который рос. Сердце молчало.       — Задумался, сколько ещё раз нужно ударить по твоей тупой башке, чтобы до тебя дошло.       Деку немного нахмурился, именно так, как Кацуки не любил, чтобы он делал. С другой стороны, в последнее время почти всё, что он делал, раздражало. Потому что слова Деку и его действия находились в противоречии. Кацуки не мог доверять ему, вот как он это чувствовал.       — Дошло что?       — Что ты придурок, — Кацуки оскалился, — вот что. — Он окинул взглядом белую одежду, в которую одевали каждого пациента этой тупой клиники, перевязь бинтов на лбу и плотные слои в вырезе ворота, обнажающего грудь. И разозлился как по щелчку пальцев, моментально переключая внимание с себя на Деку. — В прошлый раз тебе оторвали руки, мать твою. В этот тебя и вовсе едва успели вытащить, а какой ценой? Заменили желудок! Ты совсем, что ли, тупой?!       — Но я в порядке, — Деку прозвучал обиженно, и от этого Кацуки вскинул брови. Обиделся он! Офигеть теперь! Деку тряхнул головой и посмотрел ему прямо в глаза, остановившись вместе с ним в закутке, где никто не мог их заметить. — Я живой и в порядке, стою прямо перед тобой. Мы разговариваем. Так почему ты злишься?       — А как ты думаешь? — Кацуки перешёл в шипение. Он чувствовал, как пульсировала вена в виске и как сильно толкался пульс под нижней челюстью. Как кружилась голова.       Деку перед ним стоял в больничной одежде вместо тупой футболки с тупой надписью, хотя больным не выглядел, но одно то, что его в его теле стало меньше мяса… Это так чертовски бесило!       — Я не понимаю, — Деку сложил руки на груди, выпрямляясь, неосознанно возвышаясь над Кацуки. Чёртов придурок с чёртовым переизбытком причуд и чёртовым скачком роста, мать его, а. — Ребята из поддержки успели вовремя, мне помогли, я в норме. Я даже не сломал твои причуды, Каччан. Почему ты злишься?       От всей страдающей по этому дебилу души, Кацуки пнул его в голень и схватил за ворот сорочки, дёрнул на себя и зарычал в лицо. У Деку было достаточно боевого опыта, который позволял ему среагировать быстро, но по какой-то причине он позволил Кацуки всё это. Только удивлённо выдохнул и напрягся всем телом, сжал его запястья.       Сжал, но не попытался отстранить.       — Потому что ты чуть не сдох! — выплюнул Кацуки. — Почему я должен тебе это разжёвывать? Ты, твою мать, чуть не сдох, только грёбаное чудо помогло тебе выкарабкаться! Чудо плюс то, что эти врачи отлично знают, что должны делать. Тебе чертовски повезло, что им смогли доставить желудок вовремя. И что ты достаточно крепкий, чтобы выдержать такую операцию, но недостаточно, блять, умный, чтобы не подставляться!       — Ты расстроен.       — Да ты чё?!       Пальцы Деку мягко соскользнули с запястий Кацуки на кисти, а затем переместились на щёки. Несмотря на рычание, которое Кацуки даже не попытался сдержать, Деку всё равно обнял его лицо ладонями и притянул к себе ближе. Его дыхание было тёплым. Было дыханием живого человека. Не машины.       Кацуки хрипло выдохнул и прикусил губу изнутри.       — Прости, Каччан, — чужой шёпот коснулся его губ, а он вдруг поймал себя на мысли, что хотел ещё. — Я подумал, что ты очень разозлишься, если я сломаю причуды снова. У тебя столько работы, а я подкину новой. Мне не хотелось этого, поэтому я… — Деку качнул головой, раздосадовано поджимая губы и опуская взгляд. Между бровями у него пролегла глубокая морщина. — Я придурок. Прости, пожалуйста.       — Да срать на причуды, — хрипло выдохнул Кацуки. Ему бы хотелось снова прикрыться злостью, закутаться в неё. Она была привычна ему, это было его защитное поле, ему было спокойнее, когда иголки торчали во все стороны. Но открытость Деку, его чёртова искренность и посредственность обнажали его самого, раскрывали с той стороны, которую он не хотел бы показывать. Ракурс, с которого отлично было видно его, напуганного и слабого. — Их можно починить. А тебя, тебя, блять, нельзя.       Он был поражён тем, что эти слова произнёс он сам. Он не хотел говорить их, не собирался, даже если думал так. Но они прозвучали, и Деку, кажется, наконец-то услышал их. Услышал его.       Он смотрел на Кацуки широко раскрытыми глазами, уязвимый и юный. Ему было всего-то чуть за двадцать, он был младше Кацуки на полгода. Они были из плюс-минус одного мира, хоть и пошли по разным дорогам. Направление, в котором они двигались, было когда-то одним. Оставалось ли оно всё ещё тем же?       Так много всего свалилось на них. Один готов был отдать последний вздох кому угодно во имя мечты, которую не заземлили все те кровавые битвы, в которых он едва выжил. Второй вынужден был смотреть ему в спину и гадать, вернётся ли. Как это могло быть их жизнью?       Кацуки поджал губы, пытаясь скрыть дрожь. Он поднял руку и коснулся кончиками пальцев чужой щеки, ощутил тепло и гладкость кожи. Деку смотрел на него открыто и болезненно, жадность в его глазах была совсем иной. Как будто он мог упустить что-то. Такой тупица.       — Неужели ты решил сдохнуть, лишь бы не идти со мной на свидание? — Кацуки выдавил усмешку, так и не найдя силы на злость. Ему было больно, а он не был к этому готов. — Тупой неудачник.       Деку хрипло выдохнул, сдавленно вдохнул и склонился ближе. Боковое освещение из основного прохода заставило мокрые следы у него на щеках блестеть. Кацуки чувствовал жар его слёз собственными пальцами.       Так, в последние минуты часов приёма, в тесном закутке, ведущем к закрытой лестнице, Изуку впервые в жизни поцеловал его. И Кацуки ему ответил.       Он старался не думать о том, что хотел бы услышать те слова сам.