Необратимый процесс

      — И тут он такой: "Ну здесь-то ты точно настоящий!" — и со всей дури вдарил по ракушке! Такая рожа у него была!       Смех Эйджиро заполнил мастерскую, как сошедшие с верхушки горы камни. Так Кацуки это чувствовал. Злодей в этот раз и правда попался на редкость тупорылый и по жопе получил заслуженно.       — Он потом ещё скулить начал, мол, но ведь сын-то у тебя есть! Умора! Чувак точно из нашего времени? Мне кажется, он даже не в курсе про банки спермы и всего такого.       — Сам-то ты об этом тоже не знал, пока я не сказал, — припомнил Кацуки. Эйджиро усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Его уже давно подобное не задевало.       — Да, чел, ты настоящий бро. Круто, что ты знаешь про такие вещи. Я всё не мог представить, как это, киборг — и с хером. Как-то совсем не круто, а?       Он пришёл в мастерскую без разрешения, потому что оно у него априори всегда было. Киришима был не только клиентом, и, если честно, иногда Кацуки жалел об этом. Иногда мерзавец имел наглость взять на себя ответственность и прийти посреди ночи, чтобы оккупировать кухню или задний двор. А в последнее время приходил чисто поболтать и проверить, жив ли Кацуки или уже двинул кони.       Курица-наседка — вот как он стал себя вести. Кацуки это безбожно бесило. Как будто он не мог сам за себя нести ответственность, и все они видели в нём беспомощного дурака.       Эйджиро склонился чуть ближе и хмыкнул, наблюдая за работой его рук. Поэтому он прекрасно видел, как они замерли, когда Кацуки оказался в водовороте тошнотворного головокружения. В этот раз ему удалось остаться в сознании, но вот Эйджиро смолчать, конечно же, не смог.       — Тебе хуже.       Если бы можно было как-то описать взгляд Киришимы в этот момент, Кацуки совершенно точно применил бы слово "сверлящий". Он был навязчивый, свирепый, цепкий. Очень тяжёлый. Кацуки умел такие игнорировать. Поэтому не смотрел в ответ.       — Неужели, — бесцветно отозвался он и постучал по нижней губе кончиком стилуса. Эйджиро цокнул.       — Да, я заметил. У тебя настроение ещё сквернее, чем раньше. Скачет, как бешеное.       Это имело смысл. Кацуки покрутил стилус между пальцами. Имело смысл, потому что опухоль росла, а своим поганым образом жизни он только усугублял положение.       Он занимался пробежками, делал зарядки, иногда занимался серьёзно. У него на телефоне стояли напоминания, чтобы не пропускал приёмы пищи, а напульсник на запястье вовсе напульсником не был — он содержал лекарство, которое Кацуки нужно было принимать. На устройстве были выставлены таймеры, чтобы он не задрачивался по поводу того, чтобы отлаживать режим.       Единственной его заботой относительно лекарств стало пополнение запасов. Теперь, когда он не забывал принимать их, они заканчивались быстрее.       В целом, помимо усилившейся сонливости, он чувствовал себя чуточку получше. Или, по крайней мере, так ему казалось.       Устало вздохнув, он посмотрел на Эйджиро. Тот сидел на рабочем кресле, упершись в сиденье руками между широко расставленными крепкими бёдрами. С убранными в хвост волосами он был таким незнакомым, совсем не тем идиотом, с которым Кацуки поступал на учёбу соперниками и заканчивал лучшими друзьями.       — Сильно?       — Ощутимо. Херово спишь, а? И жрёшь мало. Это плохо на тебя влияет. Скоро и вовсе разговаривать разучишься.       — Сходи-ка нахрен.       — Фу, как некрасиво.       Без особой злости, Кацуки запустил в него гаечный ключ. Тут же пожалел об этом, всё же вещь дорогая, просто под руку попалась. Заметив его терзания, Эйджиро рассмеялся — по привычке громко. От этого боль в голове Кацуки усилилась, и это, конечно же, Эйджиро тоже заметил. Замолкнув, он протянул ключ обратно.       — Прости. Над чем ты там работаешь? Тебе бы поспать реально не помешало.       — Оставь советы при себе, а. — Кацуки положил ключ на стол, но далеко убирать не стал — на случай, если Бунтаря куда-то начнёт нести.       Отвернувшись, он ещё раз пробежался по последним записям, но цифры и буквы отказывались сочетаться и показывать что-то адекватное. Он устало потёр глаза и положил стилус в подставку.       Это было бесполезно.       От досады хотелось рычать и покрушить что-нибудь, но он считал себя чуть выше этого. Раньше бы так и сделал, но сейчас он уже не был тем ребёнком, которому палец в рот не клади — обязательно отгрызёт.       В последнее время дела шли не очень, в основном из-за него же самого. Он не мог сконцентрироваться, а если получалось, то ненадолго. У него появилась привычка крутить подвеску, которую он носил под майкой, а когда поймал себя на этом, почувствовал себя странно. Никогда в жизни ему не приходилось заниматься подобной фигнёй.       Так или иначе, а признать, что всё становилось хуже, ему пришлось. Обычный с виду заказ он делал чуть дольше, чем обычно. Вроде ничего сложного, миллион раз уже собирал систему охлаждения, и пружины дурацкие устанавливал столько же. Но отчего-то это заняло больше времени, а помимо этого Кацуки под конец был ужасно вымотан.       Он понимал, конечно же. Прогресс в регрессе был на лицо, даже глуповатый Киришима видел это. Глазастый сукин сын.       — Как сам думаешь, над чем я работаю? — Кацуки звучал почти даже без злобы, и тут же, не дав Эйджиро подумать, ответил за него. — Пытаюсь разработать замену мозгам.       Эйджиро напрягся, подался весь вперёд. Всё, что в его глазах до этого сверкало смешинками, исчезло. На месте веселья в красных радужках осталось только серьёзное, цепкое нечто, что стало характерным именно для Бунтаря. Для взрослого, выросшего, окрепшего Эйджиро.       — Для себя или?..       Кацуки качнул головой и уставился на руки. Ему не нравилось, что они мелко подрагивали, когда он приподнимал их. Сейчас, лёжа на коленях, они были расслаблены и не тряслись.       — Для начала просто бы, а там, может…       Он замолчал, не договорив. Окончание фразы повисло в воздухе между ними, провисло векторной сеткой. Неозвученное "заменю свои гниющие" казалось объёмным и непосильным. Кацуки не хотел говорить о том, что, оставаясь человеком в мире технологий и прогресса, он погибал — точно как человек. Слабый, хрупкий и ничтожный.       — Кацубро, — Киришима подался вперёд и сжал его колено. Несмотря на то, что ладонь его была механической, она казалась тёплой. Киришима отлично контролировал силу, с которой его искусственные мускулы сжимались. — Ты же не сдашься, да?       Кацуки вскинул на него взгляд и посмотрел злобно. Слегка ощерился. Всё его тело сжалось, натянулось в готовности надавать придурку по роже. Если бы голова не кружилась, он бы прямо сейчас это сделал, но это чувство Кацуки уже было знакомо. Слишком.       — Я, по-твоему, слабак?! Может, ещё к мамочке побежать плакаться?!       Киришима улыбнулся. Было что-то в его лице, в изгибе нижней челюсти и в том, как улыбка завернулась в уголках рта, что выражало его уверенность в Кацуки. Он смотрел на него прямо и сильно, его глаза снова сверкали. Веселья в них не было, но была непоколебимость, какую наверняка видят злодеи за мгновение до того, как киборгский кулак отправит их в нокаут.       — Уверен, ты с этим всем справишься, Кацуки. Главное, не опускай руки и помни, что ты не один.       Кацуки хмыкнул и скинул его руку со своего колена. Тупица зря переводил воздух в его драгоценной мастерской, повторяя то, что Кацуки и так знал. То, что… наверное, было не таким важным для него.       Под вечер от этого разговора остались лишь отголоски. Лёжа в кровати, Кацуки прокручивал в голове это отравленное и обнажающее "ты не один".       А откуда-то из глубины мозговой мякоти, прямо из центра пульсирующей, непрекращающейся боли, ему вторило тихое: "Тебе хуже. Тебе хуже".       "Тебе хуже".